Жерар  Клейн 
Жерар Клейн «Звездный гамбит»

«Жерар Клейн «Звездный гамбит»»: АСТ; Москва; 2002
ISBN 5-17-011037-5
Аннотация

Жерар Клейн - один из ведущих мастеров научной фантастики современной Франции, редактор и составитель ряда научно-фантастических французских антологий и критик научно-фантастического журнала `Фиксьон`. Перед вами - `Звездный гамбит`, `Боги войны`, `Время не пахнет` - основные романы Жерара Клейна, увлекательные, остросюжетные, наконец, просто интересные - и абсолютно не похожие на привычную нам англоязычную научную фантастику. В сборник также включены лучшие рассказы Клейна. 

Жерар Клейн «Звездный гамбит»

Жерар Клейн. Боги войны (ДРУГОЙ перевод А. Григорьев) 

1 

Бестия плакала как ребенок. Не от раскаяния, что погубила три дюжины человек, а потому, что оказалась так далеко от родной планеты. Корсон сочувствовал ей и прилагал все усилия, чтобы самому не впасть в отчаяние.
В темноте он осторожно ощупывал землю, боясь пораниться о траву, судя по Инструкции, острую как бритва. Почувствовав свободное от травы пространство, он очень медленно двинулся вперед. Дальше трава была мягкой, как мех. Удивленный, Корсон отдернул руку. Трава должна была быть твердой и острой. Урия была враждебной планетой, и, согласно Инструкции, мягкая трава означала ловушку. Урия враждовала с Землей, и между ними постоянно возникали вооруженные конфликты.
Однако важнее всего был вопрос: обнаружили туземцы прибытие Бестии и Жоржа Корсона или нет. Бестия могла от них спрятаться, Корсон — нет. В двадцатый раз он обдумывал создавшееся положение. Туземцы видели, как корабль развалился в океане огня, и, вероятно, решили, что экипаж погиб. Будь джунгли Урии хотя бы вполовину так опасны, как утверждала Инструкция, аборигены никогда не стали бы искать их ночью.
Корсон знал — он должен противостоять трем смертельным опасностям: Бестии, туземцам и фауне Урии. Подумав, он решил встать — на четвереньках далеко не уйдешь. Пока рядом с ним Бестия, его жизнь в опасности. Он мог определить, в какой стороне находится Бестия, но не мог оценить разделяющего их расстояния. Ночь поглощала все звуки, а может, он просто оглох от страха. Он медленно поднялся, не желая касаться травы. Над его головой спокойно светили звезды, чужие, но совсем не враждебные, похожие на те, что он десятки раз видел с планет, рассеянных по всей Галактике. Зрелище звездного неба успокаивало, но было лишено смысла. Когда-то люди на Земле придумали названия для созвездий, думая, что они неизменны, но это было всего лишь временное расположение небесных тел, видимых из определенной точки. Точки смещались, и привычный звездный узор исчезал.
«Положение безнадежно», — подумал Корсон. Оружие у него было хорошее, но зарядов осталось мало; перед самой катастрофой он успел поесть и выпить воды — слава Богу, хоть об этом пока не надо было думать. Но самое главное заключалось в том, что ему невероятно повезло, — он единственный из всего экипажа уцелел. Кроме того, он не был ни ранен, ни контужен.
Плач Бестии становился все громче, это отвлекло его от невеселых мыслей, и он вновь сосредоточился на ближайшей проблеме. Если бы он стоял рядом с клеткой Бестии, когда та начала атаку, то сейчас дрейфовал бы легким облачком в верхних слоях атмосферы Урии. Пока что главная проблема заключалась в том, чтобы найти с Бестией общий язык. С другой стороны невидимой стенки Бестия вглядывалась в него шестью из восемнадцати глаз, расположенных на том месте, которое принято называть талией. Лишенные век глаза ритмично меняли цвет. Это был один из многих способов, с помощью которых Бестия общалась с Корсоном. Шесть длинных, вооруженных когтями пальцев на каждой из шести ее ног колотили по полу клетки, а заунывный монотонный стон раздавался из верхнего отверстия, которое Корсон не мог разглядеть. Бестия была почти в три раза выше его, а ее морду обрамляли многочисленные отростки, которые издалека можно было принять за гриву, но на самом деле это были крепкие как сталь нити-антенны.
Корсон всегда был уверен в том, что Бестия обладает разумом. Впрочем, это же утверждала Инструкция. Может быть, ее разум даже превосходил человеческий. Впрочем, вид, к которому принадлежала Бестия, имел одно уязвимое место — все его особи были индивидуалистами и не признавали того, что сделало человека могучим, — общественных отношений. В инструкции говорилось, что это был не единственный случай. Даже на самой Земле, еще до начала космической эры и глобального освоения океанов, в море существовал вид, который так и не смог создать цивилизацию: дельфины. Их вымирание было результатом такого же пренебрежения к коллективным отношениям. Однако создание общества вовсе не было гарантией выживания вида, и доказательством этому была война между Землей и Урией.
Глаза, пальцы и голос Бестии с другой стороны невидимой стены весьма недвусмысленно пытались донести до Корсона одну и ту же мысль: «Я уничтожу тебя при первом же удобном случае». И такой случай наконец представился. Он не мог поверить, что вышли из строя генераторы корабля. Вероятнее всего, уриане обнаружили «Архимед» и открыли огонь. На одну пикосекунду, понадобившуюся компьютеру для создания защитной сферы, понизился энергетический потенциал клетки — и вот тут-то Бестия проявила небывалую активность. Используя свои возможности в манипуляции временем и пространством, она отбросила часть своего окружения далеко в космос, что и вызвало катастрофу. Все это было бесспорным доказательством того — если, конечно, доказательства вообще требовались, — что Бестию недаром считали самым совершенным оружием землян в войне против Урии.
Ни Корсон, ни Бестия не пострадали при первом взрыве, поскольку ее защищала энергетическая клетка, а его — сфера, предохранявшая от возможной атаки Бестии. «Архимед» нырнул в атмосферу Урии, и из всего экипажа уцелели только Корсон и Бестия. Корсон мгновенно сообразил, что, если он хочет выжить, ему следует соединить свою сферу с клеткой Бестии. Когда корабль оказался в нескольких сотнях метров над землей, Бестия закричала и отреагировала на грозящую ей опасность. Потянув за собой часть окружающего ее пространства, она переместилась во времени на долю секунды. Частью этого пространства был Корсон — другими словами, он оказался в чужом мире с чужой тварью. Излучение его энергетической сферы смягчило падение, а Бестия, заботясь о собственной безопасности, сделала остальное. Корсон приземлился рядом с ней и, пользуясь темнотой, удрал.
Бестии представилась прекрасная возможность продемонстрировать свои возможности. Корсон знал о некоторых из них, а о других догадывался, однако никогда не отважился бы написать в рапорте, что она практически неуязвима.
Представьте себе зверя, окруженного толпой охотников, которые на мгновение замешкались. Им кажется, что зверя от них отделяет невидимый барьер. Наконец они бросаются вперед и вдруг оказываются за секунду до этого момента, а может, и за две, в тех же самых позах, в каких были перед броском через невидимую границу. Они никогда не настигнут добычу, ибо та непрерывно отбрасывает их в прошлое, а когда они уже достаточно дезориентированы, добыча сама бросается в атаку.
Теперь представьте, что этим зверем является Бестия, обладающая разумом, по крайней мере равным человеческому, с реакцией более быстрой, чем у электрического угря, воплощающая холодную жестокость и ненависть ко всему, что на нее не похоже.
Вот это и будет портрет Бестии в самых общих чертах.
Она могла контролировать вокруг себя около семи секунд локального времени как в прошлом, так и в будущем. Могла вырвать из будущего кусочек Вселенной и отбросить его на несколько секунд в прошлое. Или наоборот. Могла предвидеть, что случится через несколько секунд. Поэтому она и напала так внезапно. Бестия знала, когда в дело вступит флот или наземные батареи Урии. С поразительной точностью и хладнокровием она вычислила ту пикосекунду, в которую прутья ее клетки из чистой энергии стали слабее, ударила в нужный момент — и выиграла.
Или проиграла. Это уж как посмотреть.
Итак, Бестия была предназначена для Урии. После тридцати лет безуспешной войны против Империи Урии Солнечная Держава разработала стратегию, которая должна была наконец уничтожить горных Князей. Точнее говоря, десять лет назад был найден союзник, стоивший Державе сначала целого флота, потом — нескольких тяжелых кораблей, космической базы, одной планеты, которую пришлось эвакуировать, плюс одной планетной системы, которую потребовалось изолировать. Точное число человеческих жертв считалось государственной тайной. Короче говоря, это был огромный военный эксперимент, хотя вся эффективность нового оружия еще не была изучена до конца.
Цель использования — спровоцировать на одной планете Империи, лучше всего на планете-столице, самую страшную из известных в истории катастроф. Предупреждение: не нарушить официально установленного Перемирия, положившего конец активному периоду войны. Способ использования: высадить Бестию в определенном месте Урии и позволить ей действовать.
Шестью месяцами позднее Бестия дала бы жизнь восемнадцати тысячам себе подобных. Через год после этого столицу Империи Урии охватила бы паника. Чтобы избавиться от Бестии, Князьям Урии пришлось бы пожертвовать своей гордостью и просить помощи у Солнечной Державы.
Любой ценой требовалось избежать опознания «Архимеда». Если Князья Урии смогут доказать, что Бестия была выпущена на их планету с корабля землян, Державе будет трудно объяснить свою акцию Галактическому Конгрессу. В этом случае Державе грозил бойкот.
Бойкот означал прекращение межзвездной торговли, конфискацию торговых кораблей, кроме кораблей местного значения, уничтожение всех встреченных военных кораблей, лишение граждан всех прав. Время действия: не ограничено.
По всем этим причинам миссия «Архимеда» была самоубийственной. И в этом смысле она увенчалась полным успехом. За одним исключением: Жорж Корсон уцелел. От корабля не осталось ни кусочка, позволяющего его опознать, и Князья Урии вынуждены будут признать, что Бестия прибыла на планету-столицу в собственном корабле. Только земляне знали точные координаты ее родной планеты и генетические возможности вида, к которому оно принадлежало. Единственный, кто знал о происхождении Бестии, был Корсон. Если туземцам удастся его поймать, он станет основной уликой против землян. Самым логичным решением проблемы было самоубийство — Корсон хорошо знал это. Однако не было никакой возможности исчезнуть без следа. Заряда в пистолете хватило бы только на то, чтобы убить себя. Бестия разорвала бы его на куски, но следов осталось бы достаточно, чтобы убедить Галактический Конгресс. Ни одна пропасть этой планеты не была достаточно глубока, чтобы там не смогли найти его тело. Оставалось одно — замаскироваться и продолжать жить.
В конце концов Бестия была доставлена к месту назначения.

2 

Ночь защищала Корсона от Бестии, ее глаза не реагировали на инфракрасное излучение, зато хорошо видели в ультрафиолете. Она могла ориентироваться в темноте и с помощью ультразвука, но сейчас слишком сильно горевала о своей судьбе, чтобы выслеживать Корсона.
Корсон никак не мог понять причину страданий Бестии. Он был уверен, что ей неведом страх. На ее родной планете не было никого, кто мог бы всерьез угрожать ее жизни. Она не знала неудач и, несомненно, не представляла, что существует противник более могучий, чем она сама, пока не встретилась с людьми. Единственное, что ограничивало жизнедеятельность Бестии, был голод. Она могла размножаться только тогда, когда имела достаточно пищи, если же пищи не было — оставалась бесплодной. Во время реализации проекта главной проблемой было прокормить Бестию.
Корсон до сих пор не мог поверить, что Бестия может голодать или мерзнуть. Могучий организм способен был переваривать большинство органических или минеральных соединений. Обширные прерии Урии могли в изобилии поставлять ей пищу. Климат в общих чертах напоминал климат лучших районов ее планеты. Правда, атмосфера была иной, но не до такой степени, чтобы повредить существу, которое, как следовало из опытов, могло сутками жить в вакууме и купаться в серной кислоте. Одиночество тоже не могло привести Бестию в отчаяние: психологические тесты показали, что только в очень немногих случаях бестиям нужно общество. Хотя они и собирались в орды, чтобы достичь непосильной одиночкам цели или для любовных игр, назвать их общительными существами было нельзя.
Нет, это объяснение не подходило. Голос Бестии напоминал плач ребенка, случайно или в наказание запертого в темном шкафу, — ребенка, который чувствует себя брошенным в огромном непонятном и пугающем мире, населенном кошмарами и чудовищами. Он хотел войти с ней в контакт, узнать, что ее мучает, но пока это ему не удавалось. Во время полета он уже пытался говорить с ней. Он знал, что она может общаться разными способами, но, как и его предшественники, не дошел в общении с ней до стадии осмысленного разговора. Вероятно, из-за неистребимой враждебности, с которой она относилась к людям. Причин этой враждебности никто не знал. Это мог быть запах людей, цвет, звуки, что угодно. Ксенозоологи пытались обмануть ее, но безрезультатно. Трагедией Бестии была излишняя разумность в тех случаях, когда она не пользовалась инстинктом, правда, она не могла долго бороться со своими разрушительными инстинктами, из-за которых считалось, что бестий нужно уничтожать.
Через несколько шагов Корсон споткнулся, упал и дальше пополз на четвереньках, потом устал и решил подремать, обещая себе, что не ослабит бдительности. Проснулся он, как ему показалось, через несколько минут, однако, как оказалось, прошло четыре часа. Было по-прежнему темно, но Бестия почему-то замолчала. Внезапная тишина и разбудила Корсона.
С опережением в несколько секунд Бестия узнала, что произойдет, и, сама того не желая, предупредила человека.
Казалось, по небу быстро движется черная туча — слева от Корсона одна за другой гасли звезды. Туча имела четкие очертания. Какое-то огромное тело, несомненно летательный аппарат, о каком Корсон никогда не слышал, хотя изучал боевые машины Князей Урии, бесшумно пролетал над ним. Аппарат был практически невидим, и оценить высоту и скорость его полета было почти невозможно. Однако, оказавшись над Корсоном, черное пятно стало быстро увеличиваться в размерах, и он со страхом понял, что через минуту будет раздавлен.
Корсон почувствовал, что кровь стынет у него в жилах, а мышцы живота сводит судорога. Он не сомневался, что корабль прибыл за ним. Знал он и то, что сопротивляться бесполезно. Теперь надо было заставить экипаж корабля взять на борт Бестию, а уж она сама сообразит, что делать. Немного везения — и чужой корабль будет уничтожен, как и «Архимед», а Князья Урии не найдут и следа Жоржа Корсона на этой планете.

3 

Из темноты выступили детали корабля, потом из черного полированного корпуса вырвался луч света и прочесал заросли, где прятался Корсон. Князья Урии были настолько уверены в себе, что даже не пользовались инфракрасным локатором. Корсон инстинктивно направил оружие на прожектор. Низ корабля был гладкий и полированный, словно зеркало. Его конструктор, вероятно, был приверженцем самонесущих конструкций, что проявлялось в способе соединения металлических плиток. Корабль ничем не напоминал военный.
Корсон ждал какого-нибудь разряда, газового облака или падающей сверху стальной сетки. Однако луч прожектора поймал его и уже не выпускал. Корабль еще больше снизился и замер. Даже не вставая, Корсон мог бы его коснуться. По периметру аппарата зажглись большие иллюминаторы. Он мог бы попробовать поразить их из своего оружия, но не сделал этого.
Корсон дрожал от страха, но был скорее заинтригован, чем обеспокоен странным поведением хозяев корабля.
Пригнувшись, он обошел его, пытаясь заглянуть в окна, но разглядеть ничего не смог; правда, ему показалось, что внутри аппарата смутно виднеется человеческая фигура, но это его совсем не удивило. Издалека туземцев вполне можно было принять за людей.
Вдруг ему в глаза ударил свет, и он от неожиданности зажмурился. В корпусе корабля, там, где кончалась висящая в воздухе складная лестница, открылся люк. Корсон прыгнул внутрь. Дверь бесшумно закрылась за ним, но он был готов к этому, даже не обратил на нее внимания.
— Входите, мистер Корсон, — донесся молодой женский голос. — Не вижу причин держать вас в коридоре.
Это был человеческий голос. Настоящий, не подражание. Уриане не сумели бы так идеально имитировать его. Быть может, это могла сделать машина, но Корсон сомневался, что его враги стали бы так утруждать себя, раз уж он все равно оказался в ловушке.
Корсон толкнул дверь, и она исчезла в стене. Он оказался в зале, пол которого был одним огромным иллюминатором. Он ясно видел и темные контуры леса, над которым они пролетали, и сверкающую гладь океана, над которым уже вставал день. Он оглянулся и увидел перед собой молодую женщину, которую окружало что-то вроде туманной дымки. Лицо ее окаймляли светлые волосы, а серые глаза улыбались. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как Корсон последний раз видел женщин, если не считать пластоидов, выполняющих их роль на военных кораблях. Люди не решались рисковать в космосе жизнью женщины — они слишком ценили их способность к воспроизведению вида. Женщина поражала своей красотой. Корсон вздохнул, быстро просчитал ситуацию и спокойно спросил:
— Откуда вы знаете, что меня зовут Корсон?
На лице молодой женщины отразилось удивление, смешанное со страхом. Корсон понял, что события выходят из-под его контроля, и напрягся. Женщине была известна его фамилия, а это означало, что Князья Урии располагали подробной информацией о миссии «Архимеда» и даже знали фамилии всего экипажа. С другой стороны, женщина явно была человеческим существом и ее присутствие на Урии было необъяснимой загадкой. Ни один хирург не мог бы снабдить урианина подобной внешностью, ни одна операция не позволила бы заменить роговой клюв нежными губами. Если бы женщина была одета, Корсона могли бы одолевать сомнения, однако все анатомические детали ее тела выдавали земное происхождение. Он отчетливо видел у нее пупок, а уриане, рождавшиеся из яиц, его не имели. Пластоиды никогда не достигали такой степени совершенства.
— Но ведь вы только что сами сказали мне это, — ответила она.
— Нет, сначала вы назвали меня по имени, — сказал он, чувствуя бессмысленность их диалога. Он испытывал сильное желание убить женщину и завладеть кораблем, но она наверняка была на борту не одна. Кроме того, он должен был узнать у нее что к чему. Может, тогда и не придется ее убивать.
Корсон никогда не слышал, чтобы люди переходили на сторону Князей Урии. Профессия предателя не существовала на войне, у истоков которой лежала биологическая разнородность, не мешающая тем не менее особям разных видов жить на одних типах планет. Он вдруг вспомнил, что, поднимаясь на корабль, не почувствовал характерного запаха хлора. А ведь если бы на борту был хотя бы один урианин, он обязательно источал бы этот запах.
— Вы попали в плен?
Он не рассчитывал услышать правду — он надеялся хоть что-то понять.
— Вы задаете странные вопросы. — Глаза ее широко открылись, губы задрожали. — Вы — чужой, а я думала… Почему я должна быть в плену? Разве на вашей планете женщин берут в плен?
Внезапно лицо ее исказилось, в глазах заплескался страх.
— Нет!
Крича, она пятилась назад, бессознательно пытаясь нащупать какой-нибудь предмет, которым она могла бы себя защитить. Корсон понял, что нужно делать. Он пересек зал, легко уклонился от слабого удара, которым она пыталась остановить его, закрыл ей рот рукой и прижал ее к себе. Потом большим и указательным пальцами коснулся двух точек на ее шее, и женщина обмякла в его руках. Нажми он сильнее, она была бы уже мертва, но в этом пока не было нужды. Ему надо было немного подумать.
Обойдя корабль, он убедился, что они на борту одни. Это его озадачило. Молодая женщина на борту прогулочного корабля, летящего над лесами враждебной планеты, — тут было над чем поломать голову. Он обнаружил пульт управления, но не понял его устройства. Красная точка, символизирующая корабль, двигалась по стенной карте, но он не узнал ни континентов, ни океанов Урии. Неужели командир «Архимеда» перепутал планеты? Вздор! Флора, солнце, состав атмосферы — все говорило о том, что они попали на Урию, а удар по кораблю рассеял последние сомнения.
Он выглянул в окно. Корабль летел на высоте около трех тысяч метров и, по оценке Корсона, со скоростью около четырехсот километров в час. Минут через десять они будут над океаном.
Вернувшись в зал, он сел в кресло, глядя на молодую женщину, которую опустил на пол, подложив под голову подушку. Не часто можно было найти на борту военного корабля подушку. Тем более вышитую подушку. Он пытался вспомнить, что произошло, когда он поднялся на корабль.
Она назвала его по имени, прежде чем он открыл рот.
Испугалась, прежде чем ему пришло в голову броситься на нее.
В некотором смысле именно страх в ее глазах заставил Корсона действовать.
Телепатка? Тогда она знает о его задании и о существовании Бестии и, значит, должна умереть, особенно если работает на Князей Урии.
Но она попятилась еще до того, как он надумал ее усыпить.
Женщина зашевелилась, и Корсон принялся ее связывать, отрывая от занавесок длинные ленты. Он связал ей руки и ноги, но затыкать рот не стал. Его очень интересовала субстанция, окружавшая женщину. Это не было ни тканью, ни газом, что-то вроде светящегося тумана, такого слабого, что глаз с трудом различал его. Видимо, это было поле, но явно не защитное.
Язык, на котором она говорила, был чистейшим пангалом, но это еще ничего не доказывало — уриане владели им не хуже землян. Он сам пытался научить основам пангала — языка, на котором общались все разумные существа, — Бестию, но безрезультатно.
Бестия и дала ему ключ к решению загадки.
У молодой женщины было, по крайней мере, одно свойство, роднившее ее с Бестией. Похоже, она обладала даром предвидения. Когда он прибыл на корабль, она знала, что он спросит: «Откуда вы знаете, что меня зовут Корсон?» Факт, что ее испуг подтолкнул Корсона к действиям, ничего не меняет, однако возникает вопрос, кто начал первым. Как и в большинстве временных парадоксов, те, кто сталкивались с Бестией, постигали это на собственном опыте, и сейчас он определил возможности женщины в две минуты. Это было лучше, чем находиться рядом с Бестией, однако не объясняло, что эта незнакомка делает на Урии.

4 

Уже давно рассвело, а они все летели над океаном, и конца ему не было видно. Женщина пришла в себя, когда Корсон погрузился в размышления о том, почему урианский флот до сих пор не вмешался.
— Вы грубиян, Корсон, — сказала она. — С варварских времен Солнечной Державы не было более презренного негодяя. Нападать на женщину — разве это достойно гостя?!
Он внимательно посмотрел на нее. Хотя она была связана, на лице ее не было страха, только злость. Значит, она знала, что пока ей ничего не угрожает. Ее тонкие черты лица разгладились, и злость сменилась холодным презрением. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы плюнуть ему в лицо, но сделала это другим способом.
— У меня не было выбора, — сказал он. — На войне как на войне.
Она удивленно уставилась на него:
— О какой войне вы говорите? Вы сошли с ума, Корсон!
— Жорж, — сказал он. — Жорж Корсон.
Она не знала его имени или просто не хотела произносить. Он неторопливо принялся развязывать ее и понял, что именно поэтому на ее лице было написано такое презрение. Она молча позволила ему распутать узлы, после чего быстро поднялась, растерла запястья, подошла к нему и, прежде чем он успел шевельнуться, отвесила ему две полновесные пощечины.
— Так я и думала, — презрительно сказала она. — Вы даже не обладаете способностью предвидения. Интересно, откуда такой регресс? И какая от вас может быть польза? Только со мной могло случиться такое!
Пожав плечами, она отвернулась и посмотрела на море, проносящееся под кораблем.
«Совсем как героиня старых фильмов, — подумал Корсон. — Еще довоенных. Они подбирали на дорогах разных типов, и с ними всегда происходили потрясающие истории. Чаще всего они просто в них влюблялись. Мифология — как табак или кофе. Или как корабль вроде этого».
— Это мне урок на будущее, чтобы не подбирала людей, которых не знаю, — продолжала она, как будто играя свою роль в одном из этих старых фильмов. — Посмотрим, кто вы такой, когда доберемся до Диото. До того времени можете быть спокойны: у меня могущественные друзья.
— Князья Урии, — саркастически сказал Корсон.
— Никогда не слышала ни о каких князьях. Может, в легендарное время…
Корсон проглотил слюну.
— На вашей планете мир?
— Уже тысячу двести лет, насколько мне известно, и, надеюсь, так будет до конца света.
— Вы знаете туземцев?
— Да, это интеллигентные и безвредные птицы, они проводят время в философских дискуссиях. У них слегка декадентские взгляды. Нгал Р'нда — один из моих лучших друзей. А с кем, вы думали, вы имеете дело?
— Не знаю, — признался он, и это была чистая правда.
Она смягчилась.
— Я хочу есть. Думаю, вы тоже. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь приготовить после того, что вы со мной сделали.
— Как вас зовут? — спросил он. — В конце концов вы ведь знаете мое имя.
— Флория, — ответила она. — Флория Ван Нелл.
«Первая женщина, которая представилась мне за последние пять лет. Нет, в самом деле, неужели я не сплю, неужели все это не ловушка и не цветная предсмертная галлюцинация?»
Он едва не выронил стакан, который она ему подала.
Утолив голод, он снова погрузился в размышления. Он не понимал, что могло произойти на Урии, если в результате между миллионами живущих здесь людей и туземцев воцарился мир. Он знал, что летит в Диото — крупный город — в обществе женщины, прекраснее которой не встречал, и что Бестия бродит в лесах Урии, готовая дать жизнь восемнадцати тысячам новых бестий, которые быстро станут такими же свирепыми, как и она сама.
Корсон уже придумал для себя такую версию. Когда перед самым взрывом Бестия удалилась от корабля, она прыгнула вперед во времени не на секунду, а на тысячелетие. И потащила за собой Жоржа Корсона. Не существовали больше Князья Урии и Солнечная Держава, выигранная или проигранная война была забыта. Он мог считать себя демобилизованным и снять мундир солдата или же дезертиром, против своей воли заброшенным в будущее. Сейчас он был только человеком, затерянным среди мириадов граждан какой-нибудь Галактической Федерации, занимающей целую Галактику и переселяющейся в Туманность Андромеды, объединяющей миры, которых он никогда не увидит, хотя между ними действует транспространственная связь, позволяющая почти мгновенно переноситься с планеты на планету. Он не был больше самим собой, у него не было прошлого и никакого задания, он ничего уже не понимал. Из Диото он мог добраться до любой звезды, сверкающей на ночном небе, и делать там единственное дело, которое он умел — воевать, — или же избрать другую профессию. Он мог уйти, забыть о Земле и Урии, забыть о Бестии, о Флории Ван Нелл и навсегда потеряться на дорогах космоса, оставив новым жителям Урии заботы о Бестии и ее восемнадцати тысячах потомков.
Но он был не настолько наивен, чтобы не попытаться найти ответ на вопросы, которые не давали ему покоя.
Почему Флория Ван Нелл прибыла именно в этот момент, чтобы забрать его на корабль? Почему она произвела на него впечатление актрисы, плохо помнящей свою роль? Почему ее злость сменилась дружелюбием, как только она пришла в себя?

5 

Издалека Диото походил на огромную пирамиду с основанием, висящим в километре над землей. Он напоминал потрепанную тучу, чьи потемневшие клубы громоздились одна на другую, словно геологические пласты на скальном обнажении. У Корсона захватило дух. Тем временем пирамида, казалось, рассыпалась, и туча превратилась в лабиринт. Здания, слагающие город, располагались на большом расстоянии друг от друга. Из земли вертикально поднималась двойная река, пересекавшая город, будто колонна, заключенная в невидимую трубу. Над трехмерными артериями города проносились летательные аппараты. Когда корабль поравнялся с пригородами, два больших кубических блока поднялись в воздух и улетели в сторону океана.
— Диото, — сказал себе Корсон, — прекрасный пример урбанистики, основанной на антигравитации, но несущий пятно анархической концепции общества.
До сих пор антигравитация существовала для него только на борту военных кораблей. Если говорить об анархии, она была лишь исторической категорией, которая в понятие война совершенно не вписывалась. Каждый человек и каждая вещь имели здесь свое место. Но за тысячу двести лет, а может и за многие тысячелетия, все это постепенно изменялось. Антигравитация стала таким же обычным понятием, как атомная энергия. А может, она стала и источником энергии? Корсон слышал о каких-то проектах подобного рода. На палубах военных кораблей антигравитационные машины потребляли чудовищные количества энергии, но это ни о чем не говорило.
Город этот в отличие от известных ему не был постоянным набором разных конструкций — он изменялся. Была сохранена только его основная функция: объединение людей для обмена товарами и идеями.
Корабль Флории медленно поднимался вдоль одной из граней пирамиды. Здания размещались так свободно, что даже нижние этажи получали достаточно солнечного света. Из этого можно было заключить, что здесь была центральная власть, руководившая миграцией населения и распределением жилья для новоприбывших.
— Мы приехали, — сказала Флория Ван Нелл. — Что вы собираетесь делать?
— Мне казалось, вы хотите выдать меня полиции.
Флория заинтересовалась.
— Так случилось бы в вашей эпохе? Они сами легко вас найдут, если захотят. Хотя сомневаюсь, знают ли они, что такое арест. Последний раз это случилось десять лет назад.
— Ведь я напал на вас.
Она рассмеялась:
— Скажем так: я вас спровоцировала. А встретить человека, который не может предвидеть будущее, — это волнующее переживание.
Она подошла к нему, поцеловала в губы и отскочила, прежде чем он успел ее обнять. Корсон остолбенел от неожиданности. Потом подумал, что, похоже, она говорит правду: ее взволновала эта встреча. Она не знала мужчин такого типа, но он знал этот тип женщин. Он видел это в ее глазах, когда применил против нее силу. Основные психологические черты не меняются за тысячу двести лет, даже если эволюционируют некоторые внешние признаки.
Ему вдруг захотелось убежать. Инстинкт подсказывал ему, что он должен убежать за тридевять земель от этого мира. Инстинкт этот поддерживался образом будущего, который он себе создал. Быть может, за тысячу двести лет (или даже больше) люди продвинулись вперед достаточно, чтобы без труда справиться с восемнадцатью тысячами бестий. А узы, возникающие между ним и Флорией Ван Нелл, серьезно ограничивали его свободу.
— Спасибо за все, — сказал он. — Если когда-нибудь я смогу…
— Вы очень уверены в себе, — ответила она. — А куда вы хотите идти?
— На другую планету. Я… много путешествую. На этой планете я пробыл слишком долго.
Флория широко раскрыла глаза:
— Я не спрашиваю, почему вы лжете, Корсон, но меня интересует, почему вы лжете так неумело.
— Для удовольствия, — ответил он.
— Не заметно, чтобы вы были довольны.
— Я пытаюсь.
Ему хотелось задать ей тысячу вопросов, но он сдержался. Нужно самому открывать эту новую Вселенную. Незачем выдавать свою тайну. Лучше удовлетвориться информацией, которую он получил во время разговора.
— Я надеялась, что будет иначе, — сказала она. — Ну что ж, вы свободны.
— И все-таки я могу оказать вам кое-какую услугу. Скоро я покину эту планету и советую вам сделать то же самое. Через несколько месяцев эта планета превратится в ад. Я предлагаю вам уехать со мной.
— С вами? — насмешливо спросила она. — Вы не можете предвидеть, что случится через минуту, а строите из себя пророка. Я тоже дам вам совет: смените одежду, иначе над вами будут смеяться.
Смущенный Корсон попытался придать себе независимый вид и сунул руки в карманы своего мундира, но уже через минуту сдался и быстро переоделся в тунику, которую она ему подала. На Марсе каркай как марсианин… Корабль подлетел к причалу и остановился. В новой одежде Корсон чувствовал себя воистину смешно.
— Где у вас мусоропровод?
Флория нахмурилась:
— Не понимаю.
Корсон закусил губу:
— Устройство, которое убирает отбросы.
— Уборщик? Вот он.
Она показала ему, как действует уборщик, он свернул свой мундир и бросил в аппарат. Свободная одежда надежно скрывала пистолет под левым плечом. Он был почти уверен, что Флория заметила оружие, но не имеет понятия о его назначении.
Корсон подошел к двери, и она открылась перед ним. Уже выходя, он хотел что-то сказать, но не нашел слов и только махнул рукой на прощанье. В этот момент он думал только об одном: найти спокойное место, собраться с мыслями и как можно скорее покинуть Урию.

6 

Он подумал, что нужно было остаться с девушкой подольше и собрать побольше информации. Насколько он мог оценить, торопливость была вызвана старым солдатским правилом: не оставаться в убежище ни одной лишней минуты, непрерывно передвигаться с места на место.
Его поведение диктовалось войной, что кончилась более тысячи лет назад, но он-то расстался с нею только вчера! Кроме того, Флория была молода, красива и желанна, а Корсон прибыл с войны из эпохи, в которой почти вся человеческая энергия направлялась на борьбу или экономические усилия для ее поддержания. И вдруг он обнаружил мир, где личное счастье каждого было главным законом страны. Контраст был слишком резок. Корсон покинул корабль потому, что не ручался за себя, пока был рядом с Флорией.
Асфальт под его ботинками — нет, теперь уже под сандалиями — был мягким. Он дошел до конца тротуара и недоверчиво посмотрел на узкие, лишенные поручней и к тому же сильно наклоненные мостки. Корсону казалось, что его нерешительность может насторожить окружающих, но вскоре он понял, что никто не обращает на него внимания. В его мире чужого человека сразу заподозрили бы в шпионаже, хотя было абсурдом предполагать, что урианин рискнул бы прогуляться по городу, построенному человеком. Понятие «шпионаж» в его время обозначало не только обеспечение безопасности. Его навязывали, и Корсон был достаточно умен, чтобы понимать это.
Жители Диото поразили его своей смелостью. Они перескакивали с одного уровня на другой даже тогда, когда разница между ними достигала десятков метров. Поначалу Корсон думал, что они снабжены небольшими антигравитаторами, скрытыми под одеждой, но скоро пришел к выводу, что это не так. В первый раз он прыгнул с высоты трех метров, приземлился на согнутые ноги и едва не упал. Он ждал гораздо более сокрушительного удара. Осмелев, он прыгнул на десять метров и заметил мчащийся прямо на него небольшой летательный аппарат, резко свернувший в сторону. Его пилот повернул к Корсону побледневшее от гнева или страха лицо. Корсон подумал, что нарушил какое-то правило, и быстро удалился, чтобы не встречаться со стражем порядка.
В перемещениях пешеходов, казалось, не было никакого смысла. Они роились, как насекомые, опускались на три уровня ниже, потом поднимались на шесть уровней выше, задерживались, чтобы поговорить с кем-нибудь, после чего отправлялись дальше. Время от времени кто-нибудь входил в одно из высоких зданий, составлявших скелет города.
Одиночество стало докучать ему часа через три. Он был голоден и уже устал. Возбуждение прошло. Сначала он считал, что без труда найдет какой-нибудь ресторан или общую спальню для солдат и путешественников, как это было на всех планетах Солнечной Державы, но тут его ждало разочарование. Спросить проходящих мимо людей он боялся и наконец решил войти в одно из больших зданий. За дверью был огромный зал. На широких полках были разложены товары, а по залу кружились тысячи людей.
Если он возьмет какую-нибудь вещь, будет ли это кражей? Кражи сурово наказывались в Солнечной Державе, и Корсон твердо усвоил это. Общество, находящееся в состоянии перманентной войны, не могло позволять таких явно антиобщественных поступков. Когда он нашел сектор питания, вопрос разрешился сам собой. Выбрав продукты, похожие на те, которыми угощала его Флория, он сунул их в карманы, подсознательно ожидая сигнала тревоги, и направился к выходу, петляя, чтобы запутать следы.
Когда он собрался переступить порог, сзади раздался голос, и Корсон вздрогнул. Это был низкий голос приятного тона:
— Простите, вы ничего не забыли?
Корсон огляделся.
— Вы ничего не забыли? — настаивал бестелесный голос.
— Корсон, — сказал он. — Жорж Корсон.
Зачем скрывать свое имя в мире, где оно ни для кого ничего не значит?
— Быть может, я забыл о какой-то формальности, — признался он. — Я здесь чужой. А кто вы такой?
Больше всего его удивляло, что проходившие мимо люди, казалось, не слышали этого вопроса.
— Я бухгалтер этого учреждения. Хотите поговорить с директором?
Корсон наконец определил место, из которого шел голос. Точка на высоте плеч, в добром метре от него.
— Я нарушил какое-то правило? — спросил Корсон. — Полагаю, вы хотите меня задержать?
— На ваше имя не открыто кредита, мистер Корсон. Если не ошибаюсь, вы впервые в этом магазине. Поэтому я и позволил себе спросить вас. Надеюсь, вы на нас не в обиде?
— Боюсь, что не имею никакого кредита. Разумеется, я могу все вернуть.
— Ну зачем же, мистер Корсон? Достаточно заплатить наличными. Мы принимаем валюту всех объединенных планет.
Корсон вздрогнул:
— Как вы сказали?
— Мы принимаем валюту всех объединенных планет.
— Но… у меня нет денег, — ответил Корсон.
Слово это обожгло ему губы. Деньги были для него понятием чисто историческим и в некотором смысле ненавистным. Как и все люди, он знал, что задолго до войны на Земле пользовались деньгами как средством обмена, но сам он никогда их не видел. Армия снабжала его всем необходимым. Практически у него никогда не было желания получить больше того, что ему выделяли. Как и все его современники, он считал, что обычай платить деньги за товар неприемлем в развитом обществе. Когда он покидал корабль Флории, ему и в голову не пришло, что могут понадобиться деньги.
— Я мог бы… гм… — Он откашлялся. — Может, я отработаю за… гм… за то, что взял?
— Никто не работает ради денег, по крайней мере на этой планете, мистер Корсон.
— А вы? — недоверчиво спросил Корсон.
— Я — машина, мистер Корсон. Если позволите, я могу предложить вам решение, пока вы не получите кредит. Может, вы укажете человека, который может за вас поручиться?
— Я знаю здесь только одного человека, — сказал Корсон. — Флорию Ван Нелл.
— Отлично, этого достаточно, мистер Корсон. Простите, что остановил вас. Надеюсь, вы нас еще навестите.
Голос умолк. Корсон пожал плечами, злой оттого, что попал в дурацкое положение. Что подумает Флория, обнаружив, что ее кредит стал меньше? Впрочем, это его не очень волновало. Его потряс сам голос. Он был вездесущим, мог разговаривать одновременно с тысячей клиентов, информировать их, советовать и стыдить.
Неужели невидимые глаза, укрытые в складках пространства, непрерывно следили за ним? Он снова пожал плечами: ведь он был свободен.

7 

Корсон нашел относительно спокойное место и открыл банку. Не откладывать обед — тоже солдатская привычка. Поев, он принялся размышлять о будущем, но, несмотря на все усилия, ему не удалось представить его себе.
Проблема денег. Без них ему будет трудно покинуть Урию. Межзвездные путешествия, конечно, стоили дорого. Ловушку во времени дублировала ловушка в космосе. Разве что за шесть месяцев он найдет способ добыть деньги.
Но не зарабатывать, поскольку никто не работал ради денег. Чем дольше он думал, тем неразрешимое казалась ему проблема. Он не умел ничего делать и не знал, что может заинтересовать жителей Урии. Хуже того, он в их глазах будет выглядеть неполноценным. Мужчины и женщины, слоняющиеся по улицам Диото, могли предвидеть события собственной жизни, а у него не было такой способности, и все указывало на то, что он никогда ею не обзаведется. Может, это было результатом мутации, которая проявилась внезапно и быстро распространилась среди человечества? А может, эта способность присуща всем и ее можно развить упражнениями?
Как бы то ни было, это означало, что в контактах с людьми Урии он никогда и никого не сможет захватить врасплох. Впрочем, за одним исключением.
Он знал отдаленное будущее планеты.
Через шесть месяцев орда бестий радостно бросится в атаку на Диото, преследуя свои жертвы в лабиринте пространства и времени. Быть может, способность предвидеть будущее даст людям минутную передышку, но не более того.
Это была неплохая возможность поторговаться. Он может предупредить власти планеты, посоветовать полную эвакуацию Урии или попробовать усовершенствовать придуманные Солнечной Державой методы борьбы против Бестии. Однако это было рискованно — уриане могли его просто-напросто повесить.
Он выбросил за ограждения пустые банки и смотрел, как они падают. Ничто не тормозило их падения. Значит, антигравитационное поле действовало только на живые организмы. Может, нервная система подсознательно посылала нужные импульсы. Корсон не мог представить себе устройства, которое могло бы это делать.
Он встал и снова пошел бродить по городу, надеясь найти межзвездный космопорт, место, где стартуют галактические транспорты или садятся транспространственные корабли, и попасть на борт одного из них, хотя бы и силой. Если его задержат, у него всегда есть выход — рассказать о Бестии.
Корсон уже познакомился в общих чертах с планом города, и он показался ему на редкость хаотичным. В его эпоху все военные базы были построены по единому проекту: одни дороги предназначались для машин, другие — для пешеходов. Здесь этого не было. Возможность предвидеть события повлияла и на правила движения. Он вспомнил экипаж, с которым недавно едва не столкнулся. Водитель не предвидел его появления на дороге; значит, чтобы предвидеть, уриане должны были прилагать какое-то усилие. А может, этой способностью обладают не все?
Он попытался сосредоточиться и представить, что произойдет в следующий момент. Вот идет пешеход. Он может пойти прямо, повернуть направо, прыгнуть вверх или вниз. Корсон решил, что тот повернет, но человек пошел прямо. Корсон повторил попытку, но опять безуспешно. И еще раз, и еще.
Неудач было слишком много! Может, какой-то блок в его нервной системе делал предвидение невозможным?
Он стал вспоминать давние интуитивные решения, которые в решающий момент какой-нибудь схватки, словно молния, вспыхивали у него в мозгу. Случаи, которые скоро забываются и которые называют простыми совпадениями.
У него была твердая репутация счастливчика. Его товарищи часто подшучивали над его везением, и, похоже, напрасно: он был жив, а они все погибли. Может, на Урии везение стало измеримой величиной?
Легкий экипаж остановился перед ним, и Корсон инстинктивно отпрянул. Мышцы напряглись, ноги согнулись, рука метнулась к левому плечу. Он не тронул оружия, поскольку в аппарате была только одна пассажирка — молодая красивая брюнетка — и явно безоружная. Она улыбнулась ему.
Корсон выпрямился и вытер пот со лба. Молодая женщина жестом пригласила его в экипаж.
— Жорж Корсон, не так ли? Прошу вас.
Чтобы дать ему войти, борт аппарата как бы смялся, как если бы был изготовлен из ткани или искусственного материала, подвергшегося действию термических лучей.
— Кто вы? Как меня нашли?
— Антонелла, — ответила она. — Это мое имя. А сказала мне о вас Флория Ван Нелл. Мне захотелось с вами встретиться.
Он заколебался.
— Я знаю, что вы войдете, Корсон. Не будем терять времени.
Он едва удержался, чтобы не уйти. Можно ли обмануть способность предвидения? Но женщина была права — он действительно хотел войти. Ему уже надоело одиночество, и он испытывал потребность с кем-нибудь поговорить. Для опытов еще будет время. Он сел в аппарат.
— Приветствую вас на Урии, мистер Корсон, — несколько церемонно сказала Антонелла. — Мне поручили принять вас.
— Это официальная миссия?
— Можете считать и так, если хотите. Но мне это доставляет удовольствие.
Аппарат легко набрал скорость, казалось, он двигался сам по себе, без видимого участия молодой женщины. Она улыбнулась, показав ослепительные зубы.
— Куда мы летим?
— Предлагаю небольшую прогулку вдоль берега моря.
— Вы меня куда-то забираете?
— Но не в те места, где бы вы не хотели оказаться.
— Пусть будет так, — сказал Корсон, опускаясь на подушки, а поскольку они покидали Диото, добавил: — Вы не боитесь? Флория рассказала вам обо мне?
— Она сказала мне, что вы обошлись с ней немного грубо, и она не знает, обижаться на вас или нет. Пожалуй, больше всего она обиделась на то, что вы ее оставили. Это здорово задевает самолюбие.
Она снова улыбнулась, и он расслабился. Он ей верил, непонятно почему. Если ее выбрали для приема иноземцев, выбор, следует признать, был единственно верным.
Корсон повернул голову и снова увидел огромный пирамидальный гриб Диото, который, казалось, покоился на двух сверкающих колоннах вертикальных рек. Море дышало, прибой омывал прибрежную полосу. Небо было безоблачное. Прозрачная радуга, словно разноцветная лента, висела над городом.
— Что вы хотите обо мне знать? — резко спросил он.
— Ваше прошлое нас не интересует, мистер Корсон. Нас интересует ваше будущее.
— Почему?
— Вы не догадываетесь?
Он закрыл глаза.
— Нет. Я ничего не знаю о своем будущем.
— Сигарету?
Он взял из ее рук овальную коробочку, вынул сигарету. Сунул ее в рот и затянулся, ожидая, что она зажжется сама. Антонелла щелкнула зажигалкой, и Корсона на мгновенье ослепило.
— Что вы собираетесь делать?
Он потер глаза и затянулся. Это был настоящий табак, совершенно непохожий на водоросли, которые он курил во время войны.
— Покинуть эту планету, — машинально ответил он и тут же прикусил язык. Светящаяся точка двигалась перед его глазами, словно попавший на сетчатку блеск зажигалки выгравировал на ней сложный узор. Внезапно Корсона осенило, и он потушил сигарету о пульт управления корабля. Потом закрыл глаза, сильно нажал на них пальцами и вдруг увидел стартующие ракеты и взрывающиеся солнца. Его правая рука поползла под тунику к оружию. Блеск зажигалки не был простым блеском. Его гипнотическое воздействие вместе с наркотиком в сигарете должно было развязать ему язык. Но тренировки сделали его психику устойчивой к таким сюрпризам.
— Вы очень сильны, мистер Корсон, — спокойно сказала Антонелла. — Однако едва ли вы настолько сильны, чтобы покинуть эту планету.
— Почему вы не предвидели, что ваша хитрость не удастся?
— А кто вам сказал, что она не удалась?
Она улыбалась так же мило, как и тогда, когда приглашала его в аппарат.
— Я сказал только, что собираюсь покинуть эту планету. Это все, что вы хотите знать?
— Возможно. Сейчас мы уверены, что вы действительно собираетесь это сделать.
— И хотите помешать мне?
— Не знаю, как мы могли бы это сделать. Вы вооружены и опасны. Мы хотим отговорить вас.
— Конечно, для моего же блага.
— Конечно, — ответила она.
Аппарат снизился и сбросил скорость, замер над небольшой бухточкой, затем начал медленно опускаться и наконец сел на песок. Края его опали, как расплавленный воск. Антонелла спрыгнула на землю, потянулась и прошлась танцующим шагом.
— Разве это не романтично? — спросила она.
Она подняла с песка причудливую раковину, которая, вероятно, когда-то служила убежищем морскому ежу. «Ежу из другого мира», — подумал Корсон. Подержав ее несколько секунд, Антонелла бросила раковину в волны, что лизали ее босые ноги.
— Вам не нравится эта планета?
Корсон пожал плечами:
— На мой вкус, она слишком декадентская.
— Догадываюсь, что вы предпочитаете войну — жизнь жестокую и грубую. Может, и здесь вы найдете что-нибудь похожее на это, Жорж.
— И любовь, — с сарказмом добавил он.
— Почему бы и нет?
Она прикрыла глаза и ждала, приоткрыв губы. Корсон сжал кулаки. Он не встречал другой такой притягательной женщины, даже во время своих отпусков в центрах отдыха. Отбросив воспоминания, он шагнул к женщине и обнял ее.

8 

— Я не думала, Жорж, что ты можешь быть таким нежным, — сказала она сдавленным голосом.
— На вашей планете всех чужеземцев так принимают? — В его голосе звучало глухое раздражение.
— Нет, — ответила она, и в уголках ее глаз он заметил слезы. — Нет, наши обычаи, конечно, очень свободны… по сравнению с обычаями твоего мира, но…
— Любовь с первого взгляда?
— Ты должен понять меня, Жорж. Я не могла противиться. Уже так давно…
Он засмеялся:
— Несомненно, с нашей последней встречи?
Она взяла себя в руки, и лицо ее вновь стало спокойным.
— В некотором смысле да, Жорж. Ты поймешь это позднее…
— Когда вырасту, да?
Он встал и подал ей руку.
— Теперь, — сказал он, — у меня есть еще одна причина покинуть эту планету.
Она покачала головой:
— Ты не должен этого делать.
— Почему?
— После выхода из транспространства, окажись ты на любой планете, тебя задержат и подвергнут определенной процедуре. Нет, тебя не убьют, но ты уже никогда не будешь таким, как прежде. Ты лишишься воспоминаний и забудешь о многих своих желаниях. Это почти то же, что умереть.
— Хуже, — сказал он. — И что — этому подвергают всех межзвездных путешественников?
— Нет, только военных преступников.
Корсон вздрогнул. Окружающий мир начал расплываться перед его глазами и стал почти неразличим. В какой-то мере он понимал поведение этой женщины, хотя смысл ее слов он понять не мог. Ее поведение было не более абсурдным, чем вздымающийся к небу город, вертикальные реки или все это сумасшедшее общество, совершающее прогулки по воздуху на палубах воздушных яхт. Но в словах Антонеллы звучала и угроза.
Военный преступник… Потому что принимал участие в войне, закончившейся более тысячи лет назад.
— Не понимаю, — признался он наконец.
— Но это же очевидно. Органы безопасности не занимаются контролем на планетах и вмешиваются только тогда, когда какой-нибудь преступник переносится с одной планеты на другую. Если ты воспользуешься транспространственным транспортом, хотя бы для того, чтобы долететь до спутника этой планеты, тебе конец. Есть всего один шанс из миллиона, что ты останешься в живых.
— Но почему они хотят со мной расправиться?
Антонелла нахмурилась:
— Я уже сказала тебе. Думаешь, мне приятно называть военным преступником человека, которого я люблю?
Он сильно сжал ее запястья.
— Антонелла, прошу тебя, скажи, о какой войне идет речь?
Она вырвала руки из его ладоней и отшатнулась:
— Грубиян! Пусти меня. Как ты можешь требовать, чтобы я это говорила? Ты должен знать это лучше меня. В прошлом были тысячи войн, и ты мог участвовать в любой из них.
В глазах у него потемнело:
— Антонелла, я прошу тебя — помоги мне. Ты слышала о войне между Солнечной Державой и Князьями Урии?
Она задумалась:
— Наверное, это было очень давно. Последняя война, коснувшаяся этой планеты, закончилась больше тысячи лет назад.
— Между людьми и туземцами?
Она покачала головой:
— Наверняка нет. Люди больше шести тысяч лет делят эту планету с туземцами.
— Значит, — спокойно сказал он, — я последний человек, спасшийся во время войны, которая велась больше шести тысяч лет назад. Полагаю, за давностью лет все забыто.
Она подняла голову и с удивлением посмотрела на него.
— Это невозможно, — сказала она бесцветным голосом. — Это было бы слишком легко: проиграть войну, прыгнуть в будущее так далеко, чтобы избежать наказания, и начать все сначала.
— Ты хочешь сказать… — начал он и замолчал.
Правда медленно доходила до него. Века, а может тысячелетия, человек умеет перемещаться во времени. Побежденные генералы или смещенные тираны то и дело искали убежища во времени, в прошлом или будущем, предпочитая бегство капитуляции. Спокойные века были вынуждены защищаться от этих пришельцев, иначе войны тянулись бы бесконечно. Служба безопасности охраняла время. Она не вмешивалась в конфликты на самих планетах, но, строго контролируя коммуникации, мешала им распространяться на всю Галактику. Это было головокружительное предприятие. Нужно было иметь воистину неограниченные ресурсы бесконечного будущего, чтобы придумать такое.
И Жорж Корсон, неожиданно выскочивший из прошлого, солдат, заблудившийся в веках, был автоматически приравнен к военным преступникам. Перед его мысленным взором замелькали картины разгоревшегося конфликта между Солнечной Державой и Князьями Урии. С обеих сторон это была война безжалостная и жестокая. Когда-то он даже и помыслить не мог, что можно испытывать жалость к урианам, но с тех пор прошло шесть тысяч лет, если не больше. Ему было стыдно за себя, за своих товарищей, за ту радость, которую он испытал, доставив Бестию на планету.
— Я не военный преступник в буквальном смысле этого слова, — сказал он. — Да, я участвовал в давней войне, но никто не спрашивал моего мнения. Я родился в мире, который вел войну, в определенном возрасте прошел обучение и был вынужден принимать участие в боях. Я не пытался уйти от ответственности, совершая прыжки во времени. В будущее я попал… случайно. Я охотно подвергнусь всем необходимым тестам, если они не повредят моей личности. Думаю, мне удастся убедить любого беспристрастного судью.
В глазах Антонеллы появились слезы.
— Мне так хочется тебе верить! Ты не представляешь, как я страдала, когда мне сказали, кем ты был. Я полюбила тебя с первой минуты и думала, что у меня не хватит сил выполнить эту миссию.
Теперь он был уверен: он снова встретит ее, найдет в том будущем, где она с ним еще не была знакома. Непонятным образом их судьбы пересеклись. Он видел ее впервые, но она его уже знала. И в какой-то день разыграется сцена, совсем не похожая на сегодняшнюю. Это было немного сложно, но, по крайней мере, смысл в этом был.

9 

— Есть ли на этой планете правительство? — спросил он. — Я должен им кое-что сказать.
Антонелла поколебалась, прежде чем ответить, и он подумал, что она настолько взволнована, что не смогла предвидеть его вопроса.
— Ты говоришь о центральной власти? Уже тысячу лет на Урии нет ничего подобного. У нас есть машины, выполняющие кое-какие функции правительства, распределительные, например. Полиция тоже есть, но она почти ни во что не вмешивается.
— А служба безопасности?
— Она контролирует только коммуникации и, кажется, колонизацию новых планет.
— А кто обеспечивает связь Урии со службой безопасности?
— Совет. Трое людей и уриане.
— Ты работаешь на них?
— Я ни на кого не работаю. Меня попросили встретить тебя, Жорж, и предупредить, что тебя ждет, если ты покинешь планету.
— Почему ты это сделала? — резко спросил Корсон.
— Потому что, попытавшись покинуть планету, ты потеряешь свою индивидуальность, твое будущее изменится, и мы никогда не встретимся.
Губы ее дрожали.
— Это личная причина, — сказал Корсон. — А почему мною интересуется Совет?
— Этого мне не сказали. Похоже, они считают, что ты можешь пригодиться Урии. Они говорили о каком-то несчастье, которое может обрушиться на планету, и Совет думает, что только ты сможешь ее спасти.
— Кажется, я начинаю кое о чем догадываться, — сказал Корсон. — Ты можешь проводить меня к ним?
— Это будет нелегко, — грустно ответила Антонелла. — Они живут через триста лет в будущем, а сама я не могу запросто путешествовать во времени.

10 

Корсон с трудом проглотил слюну.
— Ты хочешь сказать, что прибыла из будущего, отстоящего на триста лет?
Она кивнула утвердительно.
— И какую миссию хочет доверить мне ваш Совет?
Она покачала головой, ее волосы рассыпались по плечам.
— Никакой. Они только хотят, чтобы ты остался на планете.
— И моего присутствия хватит, чтобы предотвратить катаклизм?
— Что-то в этом роде.
— Это вдохновляет. Так, значит, сейчас на этой планете никто и ни за что не отвечает?
— Нет, — сказала она. — Нынешний Совет присматривает за семью веками. Это немного. На других планетах Советы отвечают за тысячу лет и больше.
— По крайней мере, — сказал Корсон, — это обеспечивает непрерывность власти. А как ты собираешься вернуться в свое время?
— Не знаю, — ответила она. — Предполагалось, что это ты должен найти способ.
Корсон присвистнул.
— Час от часу не легче. Значит, мы оба затеряны во времени?
Антонелла взяла его за руку.
— Я не затеряна, — сказала она. — Пора возвращаться, уже темнеет.
В глубокой задумчивости они направились к аппарату.
— Пока я уверен только в одном, — сказал Корсон. — Если ты говоришь правду, то неизвестным мне способом я достигну будущего, из которого ты прибыла, и встречу тебя, причем ты увидишь меня впервые, а я тебя — во второй раз. Мои слова будут тебе непонятны, и, может, в конце этого путешествия я открою истинный смысл этой бессмыслицы.
Опустившись на подушки, Корсон сразу заснул, а аппарат нес их в сторону воздушного города, пламенеющего в лучах заходящего солнца.

11 

Разбудили его крики, скрежет, топот ботинок, приказы, произносимые злыми голосами, и лязг оружия. Темнота была полная, а аппарат раскачивало из стороны в сторону. Корсон повернулся к Антонелле, но не смог разглядеть ее лица в чернильной темноте.
— Авария? — спросил он хриплым со сна голосом.
— Нас атаковали. Я предвидела только эту черную тучу, а больше ничего не смогла увидеть.
— А то, что случится сейчас?
— Я ничего не могу предвидеть. Темнота, полная темнота… — В ее голосе звучало отчаяние.
Он протянул руку и сжал ее плечо, но в этой абсолютной темноте даже самый интимный жест не мог преодолеть возникшего между ними отчуждения.
— Я вооружен, — шепнул он ей.
Бесшумно вытащив бластер из кобуры, он нажал на курок и повел стволом вокруг себя. Однако вместо знакомого серебристого луча из ствола вырвался тонкий фиолетовый лучик, исчезавший уже в полуметре. Эта туча была не просто туманом. Вероятно, это было какое-то поле, развернутая в пространстве энергетическая сеть, которая улавливала и солнечный свет, и самое жесткое излучение. Неожиданно в глубине тела Корсон ощутил неприятный зуд, словно клетки, из которых оно состояло, начали делиться и разлетаться в разные стороны.
Голос, такой глубокий и сильный, что Корсон содрогнулся от неожиданности, выплыл из какой-то огромной далекой пещеры:
— Не стреляй, Корсон. Мы твои друзья.
— Кто ты?! — закричал Корсон, но его голос потонул во мраке.
— Полковник Веран, — ответил голос. — Ты меня не знаешь, но это не имеет значения. Закрой глаза руками, сейчас мы поднимем экран.
Корсон спрятал бластер и в темноте сжал пальцы Антонеллы.
— Слушай, это имя тебе о чем-нибудь говорит?
Она прошептала:
— Я не знаю никого с таким именем.
— Полковник — это звание. Зовут его Веран. Я, как и ты, его не знаю. Не знаю…
Полыхнула молния. Сначала Корсон видел между пальцами только сплошную белизну, которая вскоре распалась на тысячу кровавых иголок, которые впились в его сжатые веки. Наконец он смог открыть глаза и увидел, что аппарат висит над какой-то поляной. Был день. Их окружали мужчины в серых мундирах, держащие в руках оружие, тип которого Корсону был неизвестен. За цепочкой солдат он заметил то ли две машины, то ли два пригорка — деталей он не мог разглядеть. Слева и справа от него находились еще по два таких же, а когда он повернулся, увидел сзади еще два.
Их охраняли солдаты.
Танки?
Один пригорок шевельнулся, и Корсон едва сдержал крик.
Бестии!
Точно такие же, как и та, которую «Архимед» должен был высадить на Урии. Существа эти вселяли такой ужас, что люди во времена Корсона не смогли найти для них другого названия.
Корсон взглянул на Антонеллу: та казалась совершенно спокойной. От группы одетых в серое солдат отделился человек в зеленом мундире и направился к ним. Став по стойке «смирно» в трех метрах от аппарата, он резко сказал:
— Полковник Веран. Чудом уцелевший с остатками шестьсот двадцать третьего кавалерийского полка при сражении на Эргистале. Благодаря вам, Корсон. Ваш способ выхода из окружения спас нам жизни. Я вижу, вам удалось взять заложницу. Это хорошо. Мы допросим ее чуть позднее.
— Я никогда не… — начал Корсон и замолчал.
Если этот человек считал себя чем-то обязанным ему, то пусть так оно и будет. Корсон спрыгнул на землю и только тогда заметил грязь и дыры на мундирах, следы сильных ударов на потемневших защитных масках. Интересно, что ни один из солдат не выглядел даже легко раненным. Прошлый опыт автоматически подсказал ему ответ, что солдаты скорее всего убьют и его и Антонеллу.
Название Эргистал ничего ему не говорило, мундиры солдат были незнакомы, а звание «полковник» было известно людям уже пятнадцать тысяч лет. Полковник Веран мог явиться сюда из любой битвы между эпохой Корсона и современностью. Факт, что его люди пользовались дрессированными бестиями, позволял предположить, что он явился из времени более позднего, чем Корсон. Сколько потребовалось лет, чтобы установить контакт с бестиями, чтобы их выдрессировать, начиная с первых неудачных попыток Солнечной Державы? Десять? Сто? Тысячу?
— Какое у вас звание? — спросил полковник Веран.
Корсон машинально встал по стойке «смирно», хотя отлично понимал, как нелепо он выглядит в своей тунике. И нелепость ситуации тоже. Веран и он были всего лишь призраками, а Антонелла вообще еще не родилась.
— Лейтенант, — глухо сказал он.
— Именем его высочества Священного Птара Мурфи, — торжественно сказал Веран, — произвожу вас в капитаны. — Потом добавил уже более сердечно: — Разумеется, когда мы выиграем войну, вы получите звание майора. В данный момент я не могу присвоить вам более высокого звания, ибо вы служили в чужой армии. Надеюсь, вы счастливы вновь оказаться среди крепких парней. Вероятно, часы, проведенные на этой планете, были для вас не самыми веселыми.
Он подошел к Корсону и тихо спросил:
— Как, по-вашему, найду я на этой планете рекрутов? Мне нужно около миллиона человек. И кроме того, двести тысяч гипронов. Мы еще можем спасти Эргистал.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал Корсон. — Но что такое гипрон?
— Это наши скакуны, капитан Корсон. — И Веран широким жестом указал на восемь бестий. — У меня великие планы, капитан, и я не сомневаюсь, что вы захотите участвовать в них. Отбив Эргистал, я хочу ударить на Нафур, захватить арсеналы и свергнуть это ничтожество, Птара Мурфи.
— Признаться, — сказал Корсон, — я сомневаюсь, что вы найдете столько рекрутов на этой планете. Если же говорить о гипронах, то я оставил одного где-то в джунглях. Но он совсем дикий.
— Чудесно, — сказал Веран и снял каску.
На его бритом черепе начинали отрастать волосы, делая его похожим на подушечку для игл. Его серые, глубоко сидящие глаза отливали стальным блеском. Лицо покрывал загар цвета старой бронзы со светлыми пятнами шрамов. На руках у него были перчатки из гибкого блестящего металла.
— Покажите мне свое оружие, капитан Корсон, — сказал он.
Корсон после минутного замешательства протянул Верану свой бластер.
Полковник внимательно осмотрел оружие, взвесил его в руке и улыбнулся:
— Игрушка.
Веран бросил оружие Корсону, который от удивления едва не уронил его.
— Учитывая ваши заслуги, полагаю, что могу вам его оставить. Разумеется, оно должно служить только против наших врагов. Все же я думаю, что этого недостаточно, чтобы защитить вас, капитан, и потому даю вам двух своих людей.
Он сделал знак, к ним подошли два солдата и замерли по стойке «смирно».
— С этой минуты вы подчиняетесь капитану Корсону. Следите, чтобы он не попал в ловушку за пределами лагеря. Эта заложница…
— Останется под моей опекой, полковник, — сказал Корсон.
Веран быстро взглянул на нее:
— Пожалуй, это неплохая идея. Смотрите, чтобы она не шаталась по лагерю. От этого может пострадать дисциплина. Вы свободны.
Оба солдата повернулись на каблуках. Ощущая свое бессилие, Корсон сделал то же самое, прикрикнув для вида на Антонеллу. Они двинулись вперед, но их остановил суровый голос Верана:
— Капитан!
Когда тот повернулся, полковник сказал с иронией:
— Я не думал, Корсон, что встречу такую сентиментальность у закаленного солдата. Мы поговорим об этом завтра.
Корсон с Антонеллой пошли вперед, солдаты двигались размеренным шагом, словно автоматы. Усталые, но дисциплинированные. Корсон невольно пошел в ногу с ними. Он не строил иллюзий относительно своего положения, оружия и эскорта. Ясно, он был пленником.
Конвоиры привели их к серым палаткам, которые дежурные по лагерю ставили точными и быстрыми движениями. Перед тем как их поставить, солдаты старательно опалили землю, и теперь поляна была покрыта тонким слоем пепла. Там, где проходили отряды Птара Мурфи, трава росла с трудом.
Один из сопровождающих поднял полог палатки и жестом предложил всем войти. В палатке все было оборудовано согласно уставу. Надувные сиденья окружали широкую металлическую плиту, что висела в воздухе, выполняя роль стола. Убранство завершали две узкие кровати. Однако суровость обстановки подняла настроение Корсона. Здесь он чувствовал себя лучше, чем среди роскоши Диото. На минуту он дал волю воображению. Как жители Урии отнесутся к агрессии? Хотя отряд Верана был немногочислен, он, безусловно, не встретит серьезного сопротивления. Конечно, известие об этом так или иначе дойдет до Совета будущего, но тот не сможет выставить никакого отряда. А может, его уже вообще нет? Вопрос: как может существовать в будущем правительство, если прошлое, которое его создало, изменилось? Может, уриане никогда не задавались таким вопросом, но ответ они вскоре узнают. В некотором смысле непосредственная эта угроза отодвигала на второй план угрозу нашествия бестий, которых цивилизация Верана приручила и назвала гипронами.
Ситуация была просто невероятной: вынырнувший из ниоткуда Веран утверждал, что знает Корсона и нуждается в двухстах тысячах гипронов. Через шесть месяцев, выловив все потомство Бестии, которую привез на Урию Корсон, он будет располагать восемнадцатью тысячами гипронов. Через неполный год у него их будет даже больше, чем нужно. При благоприятных условиях бестии быстро размножаются и быстро достигают зрелости.
Не было ни одного шанса на миллиард, что Веран появился в этом времени случайно. Но зачем ему нужен дикий гипрон?
Наверное, потому, что прирученные гипроны Верана не могли размножаться. Тысячелетия назад на Земле часть тягловых животных составляли волы, чье послушание обеспечивалось небольшой операцией. Можно было предположить, что гипроны Верана подверглись такой же операции. И значит, ему нужна была дикая Бестия. Полноценная.
Корсон перевел взгляд на Антонеллу. Она сидела в одном из надувных кресел и разглядывала свои руки, лежавшие на столе. Потом посмотрела на Корсона, ожидая, что тот заговорит. Лицо ее было сосредоточенно, но спокойно. Надо сказать, она вела себя лучше, чем он мог предполагать. Он сел напротив нее.
— Весьма вероятно, что нас подслушивают, — начал он, — однако я кое-что скажу тебе. Полковник Веран кажется мне человеком разумным. На этой планете нужно навести порядок. Я уверен, что с тобой ничего не случится, если ты признаешь его и мою власть. Тем более что твое присутствие может облегчить его планы.
Он надеялся, что она поймет: он не собирается предавать ее и сделает все, чтобы вытащить из этой передряги целой и невредимой, просто сейчас не может сказать больше. У Верана были другие заботы, кроме слежки за ними, но он явно был человеком предусмотрительным. Один из его помощников, несомненно, подслушивал их и все записывал. Будь Корсон на месте Верана, он поступил бы точно так же.
Какой-то солдат поднял полог и заглянул в палатку. Другой вошел и поставил на стол два подноса. Корсон сразу догадался, что это такое, — солдатские пайки во все века одинаковы. Он показал Антонелле, как разогреть консервы и как потом открыть банку, не обжигая при этом пальцев. Он быстро расправился со своей порцией. Антонелла, не колеблясь, последовала его примеру, и Корсон почувствовал уважение к людям Урии.
Ему пришло в голову, что способность к предсказанию, наверное, помогает им сохранять присутствие духа. Грозящую им опасность они смогли предвидеть. Может, они доставят Верану даже больше хлопот, чем он полагает.
Корсон встал, подошел к выходу из палатки и, стоя на пороге, обратился к Антонелле:
— Я обойду лагерь и посмотрю, совпадают ли взгляды полковника Верана на оборону с теми, что внушили мне. Не выходи отсюда ни в коем случае. Не выходи из палатки и не ложись, пока я не вернусь. Да, удобства находятся под кроватями. Через час я приду.
Она молча смотрела на него, и он попытался угадать, осуждает ли она его за то, что он делает, но потом решил не забивать себе голову посторонними мыслями. Во всяком случае, если она играла, значит, была великой актрисой.
Как он и ожидал, у входа дежурили два солдата. Корсон шагнул вперед, и полог упал.
— Я собираюсь прогуляться по лагерю, — сказал он.
Один из солдат щелкнул каблуками и встал рядом с ним. В лагере Верана дисциплина была на высоте. Это немного успокоило Корсона относительно ближайшего будущего Антонеллы. Лагерь был разбит в военное время, и Веран не допускал никаких послаблений. Именно поэтому он запретил Антонелле шататься по лагерю и оставил ее под опекой Корсона. У него хватало забот и без того, чтобы устраивать тюрьму ради одного человека. С другой стороны, женщина вполне могла стать причиной ослабления дисциплины. Если бы Веран не рассматривал ее как заложницу, он немедленно приказал бы ее ликвидировать. Впрочем, позднее, когда лагерь будет укреплен и люди отдохнут, все может измениться.
Корсон отогнал эту неприятную мысль и осмотрелся. Земля была выжжена на сотни метров вокруг. По периметру поляны солдаты вбивали колышки и соединяли их блестящим проводом. Сигнализация? Сомнительно. Люди, раскручивавшие проволоку, были в тяжелых защитных костюмах. Скорее линия обороны. Несмотря на кажущуюся ненадежность, она была, вероятно, достаточно грозной.
Половину защищенной таким образом территории занимали палатки, числом около сотни. Корсон поискал взглядом большую палатку с флажком, но напрасно. Штаб-квартира Верана ничем не отличалась от палаток солдат.
Пройдя еще несколько метров, он почувствовал под ногами глухую вибрацию: значит, Веран приказал оборудовать подземные убежища. Несомненно, он хорошо знал свое дело.
На другой стороне поляны Корсон насчитал двадцать семь гипронов. Судя по числу палаток, Веран располагал более чем шестьюстами солдатами. Если со времен Корсона звание полковника сохранило свое прежнее значение, то в начале кампании у Верана должно было быть от десяти до ста тысяч людей. Похоже, у Эргистала он потерпел поражение, и 623-й кавалерийский полк Птара Мурфи был почти полностью уничтожен. Верану пришлось проявить необычайную твердость, чтобы восстановить порядок в рядах уцелевших и заставить их разбить этот небольшой лагерь. Кроме того, он, насколько можно было судить, отличался феноменальным честолюбием, если все еще рассчитывал продолжить борьбу.
То, что он позволил Корсону спокойно гулять по лагерю, достаточно ясно говорило о характере этого человека. Так же как и намерение набрать миллион рекрутов, чтобы создать новую армию. Блеф? Возможно. Разве что он располагал резервами, о которых Корсон не подозревал.
Раздумья эти привели Корсона к вопросу (странно, что он не задал его себе раньше): с кем же сражался Веран на Эргистале?

12 

Гипроны были настолько неподвижны, что издалека их можно было принять за пни огромных деревьев, а шестипалые лапы — по шесть у каждого — за корни. В глазах, расположенных по всему туловищу, то и дело вспыхивали огоньки. Время от времени какой-нибудь гипрон издавал крик, за которым следовало свиное хрюканье. Настоящие жвачные, не имеющие ничего общего с диким зверем, которого Корсон начал изучать перед катастрофой «Архимеда». Сложная упряжь оставила на их боках глубокие шрамы, как железо на коре дерева.
Как на них можно было ездить? Казалось, ни одно место на теле гипрона не годилось под седло. Сколько людей мог нести гипрон? Ответы на эти вопросы заключались в планах Верана. Миллион людей и двести тысяч гипронов. Значит, один гипрон мог нести пятерых солдат со снаряжением. Какую роль выполняли они во время битвы? До сих пор Корсон, особо над этим не задумываясь, полагал, что они заменяют боевые машины. Их подвижность и первобытная жестокость должны были творить чудеса в наземной войне, а способность предвидеть ближайшее будущее и перемещаться во времени делала их почти неуловимыми. Но гипроны, которых Корсон видел перед собой, вовсе не казались хищными. Он мог бы поклясться, что они намного тупее дикаря, который блуждал сейчас в джунглях и искал место для размножения.
Корсону была известна концепция использования живого транспорта в военных целях. Во времена войны между Землей и Урией он встречал на союзных Земле планетах дикарей, объезжавших змей, гипногрифов и даже гигантских пауков. Но сам он привык к механизированной армии. Что его здесь удивляло, так это существование развитой техники и верховых животных. Что же представлял собой Эргистал?
Он никак не мог себе представить эту планету. Если бы у планет были названия, соответствующие их внешнему виду, эта могла бы быть миром, утыканным острыми скалами, отливающими стальным блеском. Но с тем же успехом Эргистал мог быть зеленым радостным раем. Не на Урии, а где-то там, на другой планете. Ни Флория Ван Нелл, ни Антонелла не говорили Корсону о войне, идущей на Урии, пусть даже на другом континенте. Совсем наоборот.
Нет, битва, в которой Веран потерял большую часть своих людей, велась на другой планете. Веран спешно эвакуировал остатки своих отрядов и отправился на поиски гостеприимной планеты, решив набрать новых рекрутов. Случайно он наткнулся на Урию, выгрузил людей и зверей и послал крейсер на орбиту, чтобы иметь защищенные тылы.
Но…
В этой битве Веран сражался совсем недавно. Когда Корсон попал к нему в плен, его люди были еще в боевых одеждах, грязные и усталые. Независимо от места нахождения Эргистала и скорости крейсера Верану понадобилось бы много часов, а может, и дней, чтобы преодолеть космические расстояния. Корсон попытался представить себе звездную систему, в которую входила Урия. У нее не было спутника. Система включала еще две планеты, но это были газовые гиганты, которые не могли стать полем битвы, по крайней мере для людей. Плотность звезд в этой части неба была невелика. Таким образом, Эргистал находился не меньше чем в шести световых годах от Урии, а скорее всего — намного дальше. Мысль, что крейсер мог преодолеть шесть световых лет за несколько минут, казалось абсурдной. И все же…
Корсон был единственным человеком, уцелевшим во Вселенной, что исчезла более шести тысяч лет назад. За шестьдесят веков можно много чего изобрести. Уже то, что он видел в Диото, выходило за пределы его фантазии. Крейсер, достигающий почти абсолютной скорости, был не более абсурден, чем анархическое общество или летающий город.
Корсон вдруг почувствовал ностальгию. Правда, сам он никогда не был агрессивен, но сейчас чувствовал себя как дома в этом мире постоянного напряжения. Он посмотрел на человека, охранявшего гипронов, взглянул на свою охрану. Ни одного из них, казалось, не заботили проблемы, потрясающие Вселенную. В битве на Эргистале они потеряли друзей, но не похоже было, что их это очень огорчало. Два дня назад Корсон был таким же. Удивительно, что может произойти с человеком за два дня! Два дня — и шесть тысяч лет. «Нет, — с горечью подумал Корсон, — два дня, шесть тысяч лет и две женщины».
Он остановился, охранник — тоже.
— Скажи, тяжело было на Эргистале?
Солдат и глазом не моргнул. Он тупо смотрел на невидимую точку в шести шагах перед собой. Корсон повысил голос:
— Отвечайте! Я капитан Корсон!
И тогда солдат произнес сквозь зубы:
— Полковник Веран сам вас проинформирует. Таков приказ.
Корсон не настаивал. На вопрос, где находится Эргистал, солдат наверняка не ответит. А третий — когда это было — вообще не имел смысла: Корсон был уверен, что битва разыгралась в прошлом. Крейсер Верана преодолел не только пространство, но и время. Он явно прибыл сюда из эпохи межзвездных войн, когда служба безопасности еще не следила за законом и порядком.
Корсона заинтересовало, как они отреагируют, когда обнаружат отряд Верана на Урии.
Он обошел загон гипронов. Сумерки уже сменились ночью, но заходящее солнце еще освещало верхушки деревьев. Поднялся ветер, и Корсон вздрогнул от холода. Он впервые ощутил нелепость своей гражданской одежды. Охраннику, конечно, трудно было признать в нем офицера. Сейчас Корсон жалел, что снял и уничтожил свой мундир. Хотя он не был похож на мундиры людей Верана, ему сейчас не помешал бы более воинственный вид. Он улыбнулся — недолго же он числился в демобилизованных. Всего сорок восемь часов. Может, Веран послан ему судьбой? Корсону он, похоже, нужен для единственного дела, в котором хорошо разбирался, — солдатской службы. На риск можно было не обращать внимания. Опасность была везде: в лесу, где бродила Бестия, и в космосе, где он, Корсон, был военным преступником, поставленным вне закона. С тем же успехом он мог окончить свои дни вместе с командой «Архимеда».
Корсон подумал об Антонелле и поморщился. Верно говорили солдатам, чтобы они держались подальше от женщин и не проводили с ними больше нескольких минут. Они усложняют жизнь, а ситуация и так достаточно сложна.
И все же Корсон не мог бросить ее на произвол судьбы. Он сжал кулаки. На фоне темного леса провод ограждения горел красным огнем. О побеге нечего было и думать.
— Я возвращаюсь, — сказал он в пустоту.
Солдат двинулся следом за ним.

13 

Едва заснув, он оказался на Земле. Он бежал подземным коридором меж бетонных стен, а над головой была километровая толща земли. Глаза слепил свет неонового фонаря. Тело сотрясали отзвуки ядерных взрывов, бушующих на поверхности. Бомбы бросали со слишком большого расстояния, никуда особо не целясь. Их выпускали с орбиты Плутона урианские корабли. Девять десятых из них были перехвачены раньше, чем успели достигнуть пределов земной атмосферы. Некоторые, входя в атмосферу, сгорали, не успев взорваться. Многие, достигнув поверхности Земли, падали в море, не причинив никакого вреда. Всего одна или две из сотни попадали в континент, однако трюмы урианских кораблей, похоже, были бездонными. Впервые сама Земля подвергалась бомбардировке, и наверху, на этой стороне планеты, был ад.
Разумеется, там никого не осталось в живых. Те, кто не нашел себе места в убежищах, то есть большинство, погибли в первые же секунды атаки. На бегу он машинально повторял цифру потерь: по крайней мере, двести миллионов убитых. За десять секунд.
Он не знал, куда бежит, просто не мог остановиться, не мог даже замедлить движение. Ноги сами несли его вперед, словно шатуны какой-то машины. Он бежал, вытянув руки, будто через мгновение должен был врезаться в стену. Но подземный коридор был не менее двадцати километров длиной. Взрывы ударяли все чаще, и Корсону казалось, что они — только эхо его топота. Кто-то гнался за ним…
Разбудило его легкое прикосновение. Он резко дернулся, едва не опрокинув узкую кровать. Над ним склонилась Антонелла. Вероятно, он кричал во сне. Ноги у него болели, как после долгого бега. Не в первый раз видел он этот сон, вновь и вновь переживая страшную беду, свалившуюся на Землю, но никогда еще видение не было таким реальным.
— Сейчас что-то произойдет, — прошептала Антонелла. — Я это чувствую, но еще не очень четко.
Когда он протянул руку, чтобы зажечь свет, она добавила:
— Нет, лучше их не тревожить.
Она проявила больше здравого смысла, чем он. Корсон отбросил одеяло и так резко спрыгнул на пол, что толкнул Антонеллу. Она поддержала его, а он прижал ее к себе, чувствуя, как губы молодой женщины шевелятся возле его уха.
Пока он пытался понять ее слова, в лагере поднялся переполох. Люди суетились, переругивались, лязгало оружие. Заработал какой-то двигатель, и резкая вибрация сотрясла все вокруг. Раздались первые выстрелы. Офицеры, выкрикивая команды, пытались собрать людей. Прожекторы осветили палатку, но не стали долго задерживаться на ней — они искали иную цель. Сквозь ругань и лязг металла Корсон отчетливо слышал причитания испуганных гипронов.
Потом прожекторы погасли, тени, метавшиеся по стенам палатки, исчезли, и наступила полная темнота. Суматоха явно стихала. Стрельба прекратилась, потом кто-то споткнулся и упал на палатку, поднялся и отошел, приволакивая ногу.
В тишине раздался голос Верана, усиленный мегафоном:
— Корсон, ты там? Если это одна из твоих штучек…
Последние слова Корсон не разобрал, он не мог понять, что происходит. Он уже хотел ответить, но Антонелла приложила руку к его губам:
— Сейчас сюда кто-то придет.
Он ничего не видел в темноте, но поначалу это его не беспокоило. Глаза должны были к ней привыкнуть, и вскоре он понял, что темнота была необычной. Их окружало такое же темное облако, как и в тот момент, когда они встретились с Вераном. Что-то поглощало свет.
Лагерь подвергся атаке, которая длилась всего минуты три. В такой темноте никто не мог сражаться. Веран хотя и умел ее создавать, но рассеять не мог.
— Веран, — прошептал он на предсказание Антонеллы.
— Нет, нет, это не он. Это вообще не из лагеря. Кто-то…
Она вдруг замерла, прижавшись к нему.
Один из нападавших. Освободитель или новая опасность. Кто-то поднял ткань, закрывавшую вход, и рядом с лицом Корсона вспыхнула точка. Затем она увеличилась и превратилась в вихрь, поглощающий клубы черного тумана. Вскоре Корсон уже видел свои руки, лежащие на плечах Антонеллы. Сфера света напоминала Галактику, кружащуюся вокруг своей оси, в лоне искаженного тяготением пространства. Сфера стабилизировалась, достигнув двух метров в диаметре, и вращение прекратилось. Теперь Антонелла и Корсон оказались внутри шарообразного светлого кокона со стенами из рукотворной тьмы.
Антонелла сдавленно вскрикнула.
Из тумана высунулась рука в перчатке и поднялась, нереальная, как мираж. Она была раскрыта в жесте, демонстрирующем мирные намерения. Рука принадлежала человеку или, по крайней мере, человеческой фигуре в космическом скафандре. Шлем его был черен как ночь. Пришелец молча протянул Корсону и Антонелле два одинаковых скафандра и знаком предложил надеть их.
— Кто вы? — нарушил тишину Корсон.
Пришелец нетерпеливо указал на скафандры, которые Корсон все не решался взять. Антонелла схватила один из них и быстро начала натягивать на себя.
— Подожди, — сказал Корсон. — Нет никаких причин доверять ему.
— Он нас вытащит отсюда, — ответила она. — Мы уберемся из этого лагеря.
— Но как?
Она покачала головой:
— Этого я не знаю. Он воспользуется способом, которого я не понимаю.
Корсон наконец решился, снял свою легкую одежду и надел скафандр. Закрепив шлем, он удивился, что слышит все, как и прежде, и обменялся с Антонеллой несколькими фразами. Значит, незнакомец молчал отнюдь не по техническим причинам. Но почему космические скафандры? Может, длительное воздействие темного тумана было опасно?
Незнакомец проверил герметичность скафандра Антонеллы и повернулся к Корсону. Потом кивнул, махнул рукой в туман и взял Антонеллу за руку. Та сразу поняла и подала свободную руку Корсону. Все трое нырнули в темноту.
Незнакомец двигался уверенно. Он старательно избегал преград и следил, чтобы его спутники делали то же самое. Много раз Корсона толкали проходившие мимо солдаты, а один раз кто-то схватил его за руку. Инстинктивно он ударил кого-то свободной рукой, и противник со стоном упал на землю.
Темнота принесла с собой тишину. Тут и там еще раздавались голоса, но в этой абсолютной темноте казалось, что люди не собираются искать друг друга иначе, чем на ощупь. Может, они боялись спровоцировать новую атаку? Офицеры тоже перестали выкрикивать приказы, и только гипроны продолжали стонать. Рыдания их напомнили Корсону его первую ночь на Урии.
Постепенно стоны становились все громче — значит, незнакомец вел их к гипронам. Корсон заколебался было, но рука Антонеллы потащила его вперед. Он злился на себя за то, что испытывал тревогу, которой не чувствовала Антонелла. Потом ему пришло в голову, что она никогда не видела Бестию в деле.
Наконец они остановились. Незнакомец что-то делал в темноте. Корсон был уверен, что он седлает гипрона. Это и был тот способ, который он выбрал для бегства. Появился небольшой шар света, и Корсон увидел, что его догадка верна. По бокам животного свисала сложная упряжь. Кавалерийское седло было чем-то вроде качелей со стременами. Был здесь и страховочный пояс. Едва Корсон забрался в седло, как почувствовал, что грозные отростки гривы гипрона опутывают его щиколотки. Захват оказался легким, он ждал худшего. Волокна, которые могли быть прочными, как стальная проволока, даже не сковывали движений. Интуитивно он чувствовал, что они служат кавалеристу поводьями, но не имел ни малейшего понятия, как управлять гипроном.
Бестия дрожала от возбуждения. Она перестала стонать и тихо посвистывала. Поднимая голову, Корсон видел слабое свечение ее глаз. Потом он услышал, как незнакомец издал странный звук, напряг мышцы в ожидании толчка, и тут ему показалось, что он падает. Тяготение исчезло. Если бы Корсон не чувствовал страховки, а рядом — массивного тела гипрона, он мог бы подумать, что под ним разверзлась бездна. Антонелла вскрикнула от испуга. Он хотел поддержать ее, но не успел и рта раскрыть, как они вынырнули из темноты.
Над ними спокойно светили звезды. Корсон повернул голову, но не смог увидеть Антонеллу, скрытую массивным туловищем Бестии. Подняв голову, он увидел второго гипрона, похожего на огромный гриб, заслоняющий большую часть неба. Глаза его мигали, как контрольные лампы испуганного компьютера. Незнакомец висел сбоку и махал руками, стараясь приободрить Корсона и Антонеллу.
Осмелев, Корсон взглянул на землю. Он ожидал увидеть пятно мрака, но в слабом ночном освещении увидел только землю поляны. Ветер колыхал высокую траву там, где несколько часов назад был только пепел. Казалось, что лагерь Верана никогда не существовал.
Гипрон умел перемещаться не только в пространстве, но и во времени. Может, они отступили на одну ночь или на неделю, а может, на целый век до того, как Веран высадился на Урию. Корсон вспомнил о способностях Антонеллы.
— Что теперь произойдет?
— Я ничего не знаю и ничего не вижу, — неуверенно ответила она.
Они поднимались вертикально вверх, и поляна исчезла в черной путанице джунглей. Теперь Корсон понял, зачем нужны скафандры: при такой скорости они за несколько минут достигнут границ атмосферы.
Какое-то темное пятно стремительно двигалось по небу на долю секунды закрывая то одну, то другую звезду. Два гипрона взлетели так высоко, что за восточным краем планеты всадникам открылось солнце. Они мчались по темному небу, а Урия под ними выглядела как огромный ковш тьмы с пылающим краем.
Еще одно пятно показалось на небе. Хотя оно тут же исчезло, Корсон успел его опознать. Это был гипрон — несомненно, один из скакунов Верана. Полковник не терял времени даром. Впрочем, это выражение не имело смысла, поскольку гипроны могли легко путешествовать во времени. Мелькавшие в небе гипроны были только разведчиками, рассекавшими прошлое и будущее в поисках беглецов.
Они оказались в центре круга из гипронов. Солнце ослепило Корсона, и он зажмурился. Когда он открыл глаза, оказалось, что солнце, совершив гигантский прыжок, переместилось по небу. Корсон понял: чтобы вырваться из окружения, незнакомец совершил прыжок во времени. Они все еще вели с кавалеристами Верана странную игру, однако исход ее не вызывал сомнений. С каждым прыжком гипроны сжимали круг. Корсону казалось, что он слышит радостные крики солдат. Солнце танцевало по небу, словно безумное, а планета пульсировала светом дня и темнотой ночи.
Внезапно Корсон увидел, что второй гипрон — гипрон незнакомца — опасно приблизился к ним. Он предостерегающе крикнул, Антонелла повторила его крик. Незнакомец наклонился и замотал на руку гриву их гипрона. Вселенная изменила цвет и форму, а все знакомые очертания исчезли.

14 

Пространство вокруг них озарили разноцветные огни. Звезды исчезли, а вместе с ними — и планета. Тело гипрона казалось кроваво-красным. Атаковавшие их огни били со всех сторон, рассыпая искры, но пространство, в котором они пульсировали, не имело глубины, и Корсон не мог бы сказать, плясали они в нескольких миллиметрах от его лица или на расстоянии в несколько световых лет.
Это была картина настоящей Вселенной или, во всяком случае, ее обратной стороны. Гипроны двигались во времени с огромной скоростью, в этом Корсон был уверен, и это искажало перспективу. Человек привык к статичному образу мира. Он не замечает движения звезд. Силы, которые зажгли их и поддерживали их пламя, действовали слишком медленно, чтобы обычный человек мог их заметить. Большая часть важных событий, происходивших во Вселенной, не касалась его, он ничего о них не знал. Человек воспринимал только узкий диапазон излучений, заполняющих космос. Он был уверен, что мир состоит из вакуума, что звезды состоят из разреженного газа, концентрирующегося в определенных местах Галактики.
Но в действительности Вселенная была заполнена до краев. Не было точки в космосе, не связанной с определенным моментом времени, частицей, излучением или любым другим проявлением первичной энергии. В некотором смысле Вселенная была сплошным материальным телом, и сторонний наблюдатель не нашел бы способа воткнуть в нее даже булавку. А поскольку гипроны перемещались во времени с огромной скоростью, кавалеристам казалось, что Вселенная по своей консистенции напоминает тесто. Если бы они достигли абсолютной скорости, подумал Корсон, если бы одновременно оказались в начале и в самом конце Вселенной, их бы просто размазало по ней.
При той скорости, с которой они мчались по небу, световое излучение было невозможно увидеть. Но голубые лучи, пульсирующие в темноте, могли быть электромагнитными волнами длиной во много световых лет, а пурпурное излучение — соответствовать изменению гравитационного поля звезд или целых галактик. Они галопировали во времени, и так же как кавалерист на полной скорости не замечает камней на дороге, а только самые важные знаки, расположенные рядом с ней, точно так же только основные события в жизни Вселенной оказывали воздействие на их чувства.
Корсон понял, что ошибался, думая, что Веран располагал крейсером. И он, и его люди бежали с поля битвы при Эргистале на своих скакунах. Корсон и Антонелла увидели Верана в тот момент, когда он со своими людьми прибыл на Урию с Эргистала, который мог находиться хоть на другом конце Вселенной.
Танец разноцветных огней замедлился — они тормозили. Светящееся пространство вокруг них распадалось на их глазах на тысячи пятен, которые становились все меньше по мере того, как их пожирала пустота. Вскоре их вновь окружали только светящиеся точки — звезды. Осталось только одно пятно, сохранившее два измерения, — золотой диск солнца. Когда небосвод перестал кружиться вокруг них, они оказались над шаром, полностью покрытым тучами. Планета.
Только теперь Корсон заметил, что второй гипрон исчез. Они ушли от погони, но потеряли своего проводника и оказались над неизвестной планетой, привязанные к животному, которым не умели управлять.

15 

Отдышавшись, Антонелла спросила:
— Урия?
— Нет, — ответил Корсон. — Эта планета находится дальше от своего солнца. И созвездия другие. Мы путешествовали и в пространстве.
Они нырнули в тучи. Гипрон опускался медленно, но уверенно.
Они пробили тучи, как пробивают потолок, и увидели огромную равнину, поросшую травой. Ее пересекала дорога, покрытая голубым блестящим материалом, она начиналась за горизонтом и вела к гигантскому зданию, расположенному в нескольких сотнях метров впереди, параллелепипеду из камня и бетона, чья вершина терялась во мраке. Никаких окон. Корсон прикинул, что самая узкая часть фасада имела в ширину не менее километра. «Дом» был гол, гладок и сер.
Гипрон опустился на землю. Корсон расстегнул пояс, обошел животное и помог спуститься Антонелле. Гипрон с удовольствием принялся косить траву жгутиками своей гривы и смачно ее пожирать.
Трава была ровной, как на газоне, а равнина настолько совершенной, что показалась Корсону искусственной.
— Ты видела уже это место? — спросил Корсон.
Антонелла покачала головой.
— Тебе что-нибудь говорит этот стиль? — настаивал Корсон. — Эта равнина, трава, здание?
Поскольку она не ответила, он спросил:
— Что случится? Сейчас?
— Мы подойдем к этому зданию, войдем в него и до этого момента никого не встретим. Что будет потом, не знаю.
— Опасности нет?
— Ничего, что я могла бы предвидеть.
Он внимательно посмотрел на нее:
— Антонелла, что ты думаешь о нашем положении?
— Я с тобой, «и этого мне пока хватает.
— Ну хорошо, пойдем, — сказал он, пожав плечами.
Он двинулся к зданию большими шагами, и ей пришлось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Заметив это, он сбавил темп. Пока что Антонелла была единственным его союзником во всей Вселенной — именно поэтому ее присутствие так нервировало его.
Дорога кончилась перед герметически закрытой огромной дверью. Когда Корсон прикоснулся к ней, она бесшумно поднялась вверх. Корсон прислушался, но все было тихо.
— Когда мы войдем, дверь за нами закроется?
Антонелла закрыла глаза.
— Да. Однако внутри нам ничто не грозит. По крайней мере, в первые минуты.
Они переступили порог, и дверь начала опускаться. Корсон рванулся к выходу. Дверь замерла и поднялась вверх. Обычный фотоэлемент. Корсон вздохнул с облегчением. У него не было желания осматривать здание, о котором он знал так мало, но нельзя же было вечно стоять на одном месте! Рано или поздно они проголодаются, да и солнце уже клонилось к закату. Неизвестно, что могло с ними случиться ночью, а потому необходимо было как можно скорее найти убежище. Им следовало действовать по старому солдатскому правилу: не стоять на месте, а попытаться застать противника врасплох.
Когда их глаза привыкли к полумраку, они увидели овальные контейнеры, стоящие по обе стороны дороги, уходящей в глубину здания, их ряды исчезали в голубоватой дымке.
В ближайшем контейнере находилось десять нагих женских тел, погруженных в фиолетовый газ, который не рассеивался, хотя, казалось, его ничто не удерживало. Женщины казались мертвыми. Все они были очень красивы, и по виду им можно было дать от восемнадцати до двадцати пяти лет. Они казались чем-то похожи друг на друга. Корсон глубоко вздохнул и попробовал подсчитать: если в каждом контейнере было по десять женщин, тогда только в тех из них, которые он видел, могло находиться около миллиона тел.
Антонелла тихо спросила:
— Они мертвы?
Корсон протянул руку и осторожно погрузил ее в туман, который, похоже, выполнял роль антисептика. Рука, которую он нащупал, была теплой и мягкой, температура ее была не ниже двадцати градусов. Можно было сказать, что в некотором смысле женщина жива. Он осторожно взял ее за запястье. Пульс не прослушивался, но сердце, кажется, билось. Правда, очень медленно.
— Нет, — сказал Корсон, — они не совсем мертвы.
Слабый ритмичный свет танцевал над ступнями спящих, как семицветная радуга. Корсон задумался, и ему показалось, что он понял значение этого ритма. Это напоминало энцефалоскоп, хотя он его никогда и не видел. Две первые цветные полосы были неподвижны.
— Они в коме, — прошептал он. — Тело живет, но мозг спит.
Он видел уничтоженные города и опустошенные планеты, пылающие флотилии и людей, гибнущих тысячами и даже миллионами, но никогда не встречал ничего похожего на этот мавзолей. Может, какой-то народ весь, целиком, выбрал себе такой конец? Может, газон перед зданием был кладбищенским газоном? Имело ли смысл поддерживать жизнь этих людей, если они обречены на растительное прозябание? Сколько времени это могло продолжаться? Непрерывность процесса, конечно, обеспечивалась автоматически, о чем свидетельствовали тонкие, как волос, проводки, уходящие под кожу.
Корсон побежал вдоль ряда контейнеров и остановился, только пробежав почти километр. Он не заметил ни одного мужского тела. Разумеется, он не мог видеть содержимого контейнеров, расположенных выше, громоздящихся до самого потолка зала, но был почти уверен, что и там только женщины. Ни одной из тех, кого он видел, не было на вид больше двадцати пяти лет, и все были поразительно красивы. Они принадлежали ко всем известным Корсону расам. Замеченное вначале сходство было вызвано определенной системой классификации. Волосы той, которую он потрогал, были черными, волосы последней, против которой он остановил свой бег, были более светлого оттенка. По другую сторону в контейнерах были негритянки с иссиня-черной кожей.
Это была коллекция, собранная со скрупулезностью энтомолога. Корсон вспомнил один эпизод из своего прошлого. Однажды он сражался в музее бабочек. В витринах были бабочки не только с Земли, но и с сотен других планет. Выстрелы и взрывы взметали облака из крыльев мертвых насекомых. Воздух стал тяжелым от сухой разноцветной пыльцы, обжигавшей легкие, даже несмотря на защитные маски. Потом в музее начался пожар, и в вихрях теплого воздуха он увидел стаи бабочек, отправившихся в свой последний полет.
Разумеется, цвет кожи и волос были не единственными критериями классификации. В вертикальных рядах женщины могли различаться цветом глаз, но Корсон не мог проверить эту гипотезу.
Может быть, мужчины находились в другом блоке? Или же коллекционера интересовали только женщины? Это, несомненно, означало бы, что он человек. Невероятно извращенный, но человек; у чужака, например урианина, не было никаких причин коллекционировать именно женщин.
Корсон медленно повернул к выходу. И вдруг он остановился, потрясенный внезапно пришедшей ему в голову мыслью, — это был лагерь невольниц. Где-то там, в пространстве и времени, боги, ведущие жесточайшие войны, захватывали толпы невольниц. Они истребляли целые народы, оставляя себе, согласно древнейшему закону, самых красивых пленниц. Жизнь хуже смерти — здесь это выражение обретало зловещий смысл. Богов войны мало волновал комфорт своего стада, а контейнеры давали возможность не заботиться о жилье, пропитании и охране. В истории планет было много примеров, когда невольницы убивали своих захватчиков. Боги войны неплохо изучили прошлое и нашли гениальный выход из положения — затормозили сознание своих жертв. Когда им хотелось, они могли вернуть их к жизни, снабдив искусственной, механической индивидуальностью, больше подходящей для робота. Обработанные таким образом женщины не были способны на самостоятельные решения, даже малое усилие мысли было им недоступно. Если говорить о разуме, то у них его было меньше, чем у человекообразных обезьян. Но богов войны это не заботило. Они не ждали от невольниц ни шуток, ни чувств, ни понимания. Пожалуй, они были психопатами и некрофилами в буквальном смысле этого слова.
Отвращение и ненависть. Корсон попытался убедить себя, что земляне в период войны с урианами вели себя иначе. Он порылся в памяти и вспомнил генерала, приказавшего ликвидировать тысячи урианских заложников в первые же часы войны. Вспомнил он и другого вождя, которого видел танцующим на развалинах разбомбленного города. Это был город людей, но его жители пытались вести с урианами переговоры. Потом он вспомнил бежавшего с Эргистала Верана, который, ни на секунду не задумавшись, сделал бы то же самое, если бы увидел в этом какую-нибудь выгоду для себя.
Корсон почувствовал, как в нем растет желание убивать, и стиснул кулаки. Свет померк у него перед глазами. Вскоре ярость прошла, и только нервная дрожь еще долго сотрясала его тело. Неужели насилие вызывает только насилие? Неужели у человечества такое кровавое лицо и оно носит на плечах, словно кривляющегося демона, призрак отчаяния и смерти?
Диото. Он подумал об утопии, выросшей на руинах войны, о мире, не знающем принуждения, у которого было одно правительство на семь веков и вообще не было армии. Об одном человечестве, которое стоило защищать, но не ценой насилия и крови. Но как победить насилие, не пользуясь насилием? Как выйти из заколдованного круга справедливых войн?
Антонелла уселась прямо на дорогу и заплакала. Когда он увидел ее, все мрачные мысли растаяли, как сосулька под лучами солнца. В этом сумасшедшем мире только она и была настоящей. Он встал перед нею, загородив собой зловещие контейнеры, мягко поднял ее с земли и нежно прижал к себе.

16 

Корсон был голоден. Машинально он направился к двери, как будто там, за дверью, он мог найти какую-то пищу. Конечно, пищу найти было можно, но он содрогался при мысли о ней. Будь он один, ему было бы легче. Солдаты во время войны едят то, что добудут, они не умирают от голода, причем достают пищу любым способом. Корсон знал, что в его организме содержатся гигантские запасы протеина, но не желал рисковать, объясняя Антонелле, каким образом они могут прожить некоторое время.
Может, даже бесконечно долго.
В мифологические времена это имело свое название.
Согласно легендам, вурдалаки пожирали на кладбищах трупы. В истории такое тоже случалось, и не только во время войн. Корсон задумался, не были ли боги войны скорее людоедами, чем некрофилами. Монгольские завоеватели подавали на пирах красивейшую из своих наложниц, а ее украшенная драгоценностями голова стояла на золотом подносе, чтобы все могли оценить щедрость хозяина. То, что один человек придумал, другой может претворить в жизнь.
Дверь поднялась, открыв зеленую равнину, покрытую ковром свежей травы, по которому тянулась голубая дорога. Пасущийся гипрон виднелся вдали расплывчатым пятном. Корсон позавидовал ему и тут увидел на дороге какой-то предмет.
Это был мешок. В профильтрованном сквозь тучи свете блестела прикрепленная к нему металлическая пластинка. В три шага Корсон оказался рядом и, не касаясь мешка, внимательно осмотрел его. Должно быть, его подбросили, пока они были в здании.
На пластинке виднелась надпись. Корсон не сразу ее разобрал — буквы плясали перед глазами.
КОРСОН, В ЭТОМ МЕШКЕ ПРОДУКТЫ. ДАЖЕ ПУСТАЯ УПАКОВКА МОЖЕТ ЕЩЕ ПРИГОДИТЬСЯ. СУЩЕСТВУЕТ МНОГО СПОСОБОВ ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ, ЗАПОМНИ ЭТО. ТЫ ДОЛЖЕН ОТПРАВИТЬСЯ НА ЭРГИСТАЛ. ТАМ ПРЕСТУПНИКОВ СУДЯТ И ИСПРАВЛЯЮТ ВРЕМЕНЕМ. НАЗОВИ ЭРГИСТАЛ. ГИПРОН ПОЙМЕТ.
Незнакомец с ним играл. Помог бежать, потом исчез, теперь этот мешок и письмо. Почему незнакомец не показывается, если они союзники? А если он враг, то почему не убил их?
Он взвесил мешок в руке и открыл его. Внутри лежало двадцать солдатских пайков. Корсон машинально забросил ремень мешка на плечо и вернулся в мавзолей. Антонелла ждала его. Щеки ее запали, под глазами легли тени. Она все еще всхлипывала, но, похоже, уже начала успокаиваться.
— С голоду мы не умрем, — сказал Корсон, подавая ей мешок. — Кто-то кормит нас, словно птиц.
Прежде чем приступить к трапезе, он посмотрел, как она открывает паек. Она разорвала мешочек с водой в нужном месте, как он показывал, и подала ему. Он покачал головой и сказал:
— У нас их много.
Только после этого она согласилась попить, а он сел на землю и принялся за еду. Он пил маленькими глотками и старательно жевал. Если следовать письму, он должен попасть на Эргистал, где преступников судят и исправляют временем. Может, на Эргистале он сможет откупиться от приговора, который его ждал?
С другой стороны, это может быть поле битвы, а он вовсе не хотел забирать туда Антонеллу. Но и здесь ей нечего было делать. Он не знал в этой Вселенной ни одного места, где мог бы спокойно оставить ее.
Когда они поели, он старательно собрал все остатки и поискал, куда бы их выбросить. Вскоре нашелся небольшой колодец, из него, едва Корсон снял крышку, донесся шум бегущей воды. По крайней мере, они не оставят видимых следов на этой планете. Впрочем, если в здании были детекторы, все это не имело смысла.
Наконец он решился.
— Мы отправляемся на Эргистал, — сказал он, показывая сообщение. — Не знаю, что нас там ждет. Даже не уверен, что мы туда доберемся.
Он ожидал, что Антонелла испугается, но она осталась спокойной. «Вероятно, она полностью доверяет мне, — с горечью сказал себе Корсон. — И это хуже всего».
Он обнял ее и поцеловал.
Потом они вышли из здания и направились к гипрону. Корсон привязал Антонеллу, потом закрепился сам. На мгновенье он заколебался — таким абсурдным показалось ему выкрикивать слово «Эргистал» вместо обычного понукания. Откашлявшись, он неуверенно произнес:
— ЭРГИСТАЛ!
И мир вокруг вновь изменил цвет и форму.

17 

Они вынырнули над широкой равниной, с которой вверх устремлялись столбы дыма. Пульсирующие молнии метались по небу, придавая ему зловещий вид. На горизонте виднелись невысокие горы, над ними к небу вздымались три столба пламени.
Они быстро спускались, а под ними, на земле, суетились какие-то сверкающие насекомые. Корсон с удивлением узнал гарцующих на лошадях рыцарей в латах. С копьями наперевес они атаковали высокие травы. Внезапно саванна вздрогнула — это индейцы с орлиными перьями в волосах поднялись, хрипло крича, и выпустили тучу стрел. Кони встали на дыбы, началась свалка, но гипрон проскочил мимо. Потом в воздух взвилась высокая струя гейзера, и гипрон отскочил во времени и пространстве. Горы слегка изменили свое положение. На этот раз равнина была пуста и изрыта кратерами, но небо осталось таким же.
Какое-то движение привлекло внимание Корсона. В сотне метров от него медленно двигался огромный валун. Только геометрическая форма выдавала его механическую природу. Это был танк — такого большого Корсон никогда еще не видел. Ему показалось, что машина движется к пригорку, где могли быть спрятаны какие-то укрепления, или же он сам был укреплением. На боку у гипрона Корсон чувствовал себя совершенно беззащитным. Ему очень хотелось ступить на твердую землю и поискать убежища на этом поле, распаханном войной. От пригорка оторвался черный предмет, похожий на линзу с вибрирующими краями, описал сложную кривую и понесся к танку. Он ударил в броню, и во все стороны брызнули искры. Через мгновенье снаряд взорвался, ничем не повредив танку, — на нем осталась лишь ровная блестящая царапина. Танк как ни в чем не бывало полз вперед.
И вдруг совершенно неожиданно земля расступилась, обрушилась под тяжестью машины, как волчья яма. Танк наклонился и выбросил манипуляторы в надежде зацепиться за край, но тщетно. Тогда танк попытался отступить и повернулся на месте, но не сумел остановиться и начал сползать по обрыву. В его бортах открылись люки, из них начали выскакивать люди, едва заметные в камуфляжных накидках, цвет которых менялся в зависимости от цвета местности. Люди бросили в яму фанаты, и оттуда вырвались клубы огня и дыма. Крышка ловушки опустилась и вдруг замерла. Однако наклон был слишком велик, а поверхность слишком гладкой, чтобы танк мог по ней подняться. Он перестал сопротивляться и почти вертикально завис в яме. Моторы оглушающе взвыли и заглохли. Еще несколько человек выскочили из люков и присоединились к тем, что старались выбраться на равнину. Неожиданно из пригорка вылетело пять ракет, они взорвались, заливая все вокруг огнем, сжигая людей и растения. Уцелевшие поспешно укрылись в воронках.
Весь этот ад продолжался не более тридцати секунд. Гипрон круто отклонился вправо, оставив поле сражения в стороне, и летел так низко, что чуть не задевал лапами холмы и кустарники. Наконец он приземлился, спрятавшись под защиту скального гребня.
Корсон подумал, что зря он навязывал свою волю гипрону. Он вполне мог довериться его инстинкту самосохранения, если он удержал бы их за пределами досягаемости любого оружия в пространстве и времени. Но у гипрона могло быть совершенно другое представление об опасности, нежели у его седоков. Ему незачем было прятаться от ядовитых газов, способных прожечь насквозь скафандры.
Наконец Корсон решил воспользоваться минутой относительного затишья. Он отстегнулся сам и освободил Антонеллу.
Местность походила на полигон. Камни, скатившиеся со склона, образовали у его подножия что-то вроде пещеры. Корсон взял Антонеллу за руку, и они побежали к укрытию. Оглянувшись на бегу, он увидел красный цветок, распустившийся на равнине, и бросился на землю, потянув за собой Антонеллу. Кувыркаясь по склону, они докатились до углубления между подножием горы и каменным валом. Снаряд ударил в склон горы, словно молот циклопа. Когда пыль рассеялась, Корсон обнаружил, что гипрон исчез.
— Это не ядерный заряд, — сказал он и посмотрел на равнину. — Эргистал… Это похоже на поле битвы. Самое большое из всех, какие я видел.
Антонелла вытерла пыль с лица.
— Но кто сражается? И с кем?
— Понятия не имею, — сказал Корсон. — Все это выглядит совершенно бессмысленным.
Впрочем, ни меньше и ни больше, чем любая война. Обычная война по крайней мере означала хорошо укрепленные лагеря и четко определенных противников. Здесь же, казалось, все сражаются со всеми. Почему рыцари в латах бились с индейцами? Где находились города и империи, что вели эти войны и одновременно были желанными трофеями? Что скрывало это розовое пульсирующее небо, лишенное солнца и лун? Даже горизонт казался фальшивым, уходящим в бесконечность, как будто поверхность Эргистала была плоскостью, не имеющей границ. А если это была огромная планета, то почему притяжение было нормальным или близким к нему?
— Воздух, кажется, пригоден для дыхания, — сказал Корсон, взглянув на вшитые в рукав анализаторы. Он снял шлем и сделал глубокий вдох. Воздух был холодный, без всякого запаха. Лицо овевал легкий ветерок.
Корсон снова отважился поднять голову над камнями. До самого горизонта равнина выглядела одинаково уныло. Тут и там поднимался к небу дым. Потом он заметил блеск молнии и снова спрятался за камень.
Идти им было некуда.
— Нам нужно перевалить через гребень, — сказал он. — Может быть, наткнемся на…
У него не было ни малейшей надежды встретить союзников или даже просто разумное существо. Они с Антонеллой оказались в самой гуще бессмысленной войны.
В небе появилась черная точка, за ней тянулась полоса дыма. Она причудливо извивалась, меняла очертания, и казалось, что на небе возникают какие-то непонятные символы. Первая серия знаков была совершенно непонятной. Во второй Корсон с трудом распознал буквы кириллицы. Третья состояла из одних точек, зато четвертую он прочел, не дожидаясь, пока аппарат закончит свою работу.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЭРГИСТАЛ!
Черная точка быстро исчезла за гребнем горы, а символы и буквы лениво поплыли по небу, теряя свои очертания.
Корсон пожал плечами.
— Пойдем, — сказал он.
Они поднялись по крутому склону. Корсон осторожно выглянул из-за гребня, отлично сознавая, что представляет собой прекрасную мишень. Оглядевшись, он замер от удивления. Противоположный склон горы полого понижался и переходил в идеально ровный пляж. Голубое, абсолютно спокойное море тянулось до горизонта. В нескольких кабельтовых &amp;lt;кабельтов — морская мера длины, равная 185,2 м&amp;gt;   от берега около дюжины парусных судов обменивались артиллерийскими залпами, в стороне пылал корабль со сбитой мачтой. На пляже, в нескольких сотнях метров друг от друга, были разбиты два лагеря. Палатки одного были голубые, другого — красные. На ветру трепетали боевые знамена. Между лагерями стояли напротив друг друга две шеренги солдат и по очереди посылали залпы в противника. Корсон слышал выстрелы, громкие команды офицеров, рев труб и время от времени — глухой грохот корабельных орудий.
Вдруг он заметил, что из углубления в грунте начал подниматься огромный, серый, мягкий и почти круглый предмет, невидимый в обоих лагерях из-за складок местности. Какой-нибудь заблудившийся зверь?
Недалеко от них, метрах в ста за лагерем голубых, у деревянного стола сидел какой-то человек и спокойно писал. На голове у него была синяя треуголка с белой кокардой, а одет он был в странный бело-голубой сюртук с золотыми эполетами. К поясу была прицеплена длинная сабля.
Корсон спустился с горы и вместе с Антонеллой направился к писарю. Когда они были от него в нескольких метрах, тот повернул голову и сказал совершенно спокойно, не выказывая ни удивления, ни страха:
— Хотите завербоваться, молодые люди? Недавно у нас повысили жалованье. Еще до того как вы наденете эти роскошные мундиры, я вручу вам по пятьсот талеров.
— Я не… — начал Корсон.
— Я вижу, что вы умираете от желания служить нашему доброму королю Виктору Бородатому. Кормят у нас хорошо, офицеры быстро продвигаются по служебной лестнице. Война будет длиться век или два, и вы можете надеяться, что закончите ее в звании маршала. Что касается дамы, то вы будете иметь успех у наших парней, и я предсказываю вам скорое богатство.
— Я хотел только узнать, где находится ближайший город, — сказал Корсон.
— Город Минор, как мне кажется, — сказал мужчина, — находится прямо перед нами, в двадцати или тридцати милях. Покончив с этими чудаками в красном, мы направимся именно туда. Признаюсь вам, что никогда там не был, и это вполне естественно: ведь это город наших врагов. Но теперь мы там побываем. Итак, прошу подписать вот здесь, если вы умеете писать, чтобы все было по правилам.
И он зазвенел кружками желтого металла, которые будили в памяти Корсона какие-то туманные воспоминания. Вероятно, это были деньги. Антонелла нервно сжала его запястье.
На столе перед мужчиной по обе стороны большого реестра лежали два экземпляра неизвестного ручного оружия. Корсону захотелось рассмотреть его поближе.
— А эти корабли? — спросил он, указывая на море.
— Они, приятель, не имеют с нами ничего общего. Каждый ведет здесь свою войну, не обращая внимания на соседа. И так — до самой победы над противником. Тогда победитель собирает уцелевших и ищет другого хозяина. А вы отступили, не так ли? Я никогда не видел таких мундиров, как у вас.
— Мы не хотим воевать, — решительно заявил Корсон. — Мы только хотели бы… где-нибудь поработать.
— Тогда мне придется принудить вас, друзья мои, ибо это моя работа и она меня кормит.
Он схватил лежавшие на столе пистолеты и направил их на Корсона.
— А ну вписывайте свою фамилию, пока я не разозлился и не задержал ваше жалованье!
Корсон толкнул Антонеллу на землю и пинком перевернул стол. Но его противник успел отскочить и нажать на курок. Грохот оглушил Корсона, и тут же он почувствовал сильный удар в левое плечо — ему показалось, что незнакомец ударил его кулаком. Одновременно раздался скрежет. Наверное, один из пистолетов был неисправен.
Корсон бросился вперед сквозь густой дым. Мужчина в треуголке отшвырнул пистолеты и попытался вытащить саблю. На этот раз Корсон его опередил. Перескочив через стол, он пнул вербовщика в живот и одновременно ударил локтем в висок. Он не хотел убивать. Мужчина свалился на землю, прижав руки к животу.
Корсон коснулся рукой левого плеча, ожидая увидеть кровь, но пуля, вероятно, срикошетировала от скафандра. Он едва не рассмеялся, повернулся, чтобы уйти, — и смех замер у него в горле. Грохот вызвал тревогу в лагере, и сейчас к ним спешил небольшой отряд.
Корсон помог Антонелле встать и потянул ее за собой. Но тут же передумал, вернулся, подобрал саблю, оброненную противником, и побежал, таща Антонеллу. Направление выбирать не приходилось: единственная свободная дорога вела к тому самому углублению, где он раньше заметил странный объект, похожий на дохлого зверя.
Загремели выстрелы, и пули засвистели вокруг них. К счастью, преследователи не теряли времени на прицеливание или же хотели их просто испугать. Было очевидно, что их оружие не имело автоматических прицелов, а когда пальба вдруг стихла, Корсон с удивлением понял, что оно к тому же и не автоматическое, ибо требует времени на перезарядку.
Запыхавшись, они поднялись по внешнему склону воронки и перевалили через бруствер. Кратер был гораздо глубже и шире, чем ожидал Корсон, а зверь оказался огромным шаром из прорезиненной ткани. Он был покрыт сетью и уже поднимался в воздух, таща за собой толстый канат, крепивший его к скале. Под ним лежала на земле плетеная корзина. Мужчина, одетый в красные брюки, матросскую блузу и берет, возился с какими-то клапанами. Кожа у него была черной.
Увидев бегущих Корсона и Антонеллу, он ослепительно улыбнулся. Однако улыбка исчезла, когда он заметил саблю, которую держал Корсон. Негр бросился к оружию, ствол которого торчал из гондолы, но Корсон остановил его.
— За нами гонятся, — сказал он. — Этот аппарат может поднять троих?
— Правила запрещают… — начал было негр, но потом с беспокойством взглянул на другую сторону кратера, где уже начали появляться головы в треуголках. — Думаю, будет лучше, если мы поскорее отсюда уберемся, — решил он.
Он прыгнул в корзину, Корсон с Антонеллой последовали за ним. Все вместе они принялись торопливо выкидывать за борт мешки с песком. Гондола оторвалась от земли и начала опасно крениться.
— Ложись на дно! — крикнул Корсон Антонелле. Потом, увидев, что негр теряет время на отвязывание каната, рубанул по нему саблей. Волокна оплетки разошлись. Второй удар перерезал сердцевину каната, а резкий порыв ветра довершил дело. Освобожденный шар взмыл вверх словно ракета. Раздались выстрелы, но пули прошли слишком низко. Прежде чем ружья были заряжены вновь, беглецы улетели уже слишком высоко, чтобы пуля смогла их достать.
Корсон, держась за край гондолы, встал на ноги. Стремительный старт прижал его ко дну плетеной корзины, которая опасно потрескивала под тяжестью трех пассажиров. Посмотрев на негра, который обеими руками держался за веревки, он положил саблю на дно корзины и помог встать Антонелле.
— Независимо от того, на чьей стороне вы сражаетесь, — сказал он негру, — спасибо вам, что вы вовремя оказались здесь. Меня зовут Корсон, я был членом экипажа…
Он замолчал. Ни к чему упоминать здесь об «Архимеде», линейном космическом крейсере, участвовавшем в войне между Землей и Урией. На самом-то деле он был солдатом без армии. Если бы не огромное поле битвы Эргистала, он вообще забыл бы о своем военном прошлом.
— А я зуав Туре, — сказал негр. — Начальник взвода и временно летчик в транспортном полку. Я был инженером и пилотом геликоптера. Потому мне и доверили этот шар.
Он засмеялся.
— Я сказал им, что немножко разбираюсь в аэронавтике. Мне казалось, что летать над всей этой неразберихой безопаснее, чем находиться в ее гуще. А вы из какой войны?
Корсон помолчал, не зная, стоит ли говорить правду, но потом ответил:
— Из межпланетной. Но я прибыл сюда не прямо оттуда.
— Межпланетная война, — задумчиво сказал Туре. — Значит, вы из времени гораздо более позднего, чем мое. В мое время только начинали интересоваться космосом. Я еще помню день, когда первый человек высадился на Марсе. Это было великое событие…
Он кивнул на Антонеллу:
— А она? С той же войны, что и вы?
Корсон покачал головой:
— Антонелла из мирного времени.
Негр нахмурился.
— Тогда ее не должно здесь быть, — решительно сказал он.
— Почему?
— На этой планете находятся только воины, солдаты, люди, которые по той или иной причине признаны военными преступниками. Я выпустил самонаводящуюся ракету по мирной деревне. Это было в Европе, на острове Сицилия. Я не говорю, будто знал, что делаю, но и не отрицаю своей вины. На войне как на войне.
У Корсона появилась одна идея.
— Вы говорите на пангале, а я всегда считал, что он появился уже после завоевания звезд.
— Это не родной мой язык. Я выучил его здесь. На Эргистале все говорят на пангале и нескольких его диалектах.
— А какой ваш родной язык?
— Французский.
— Ага, — сказал Корсон. Впрочем, это ему ни о чем не говорило.
В голове его роились вопросы, но ответы на них могли пока подождать. Шар летел вдоль берега, постепенно меняя направление. Вскоре под ними уже расстилался плоский безбрежный океан.

18 

Они пролетели над строем галер, которые упорно пытались таранить друг друга, но ветер был слаб, и они не могли хорошенько разогнаться. Немного дальше виднелись пузырчатые конструкции, за них сражались создания, похожие на пауков. На Эргистале были не только люди, хотя в районе, где они находились, людей было больше всего. Один или два раза они заметили под водой какие-то большие тени.
Шар постепенно удалялся от берега.
— От голода мы не умрем, — широко улыбнулся Туре, открывая плетеный сундук.
Корсон машинально потянулся к своему мешку с продуктами. Мешка не было, он потерял его в схватке с писарем.
— Здесь есть колбаса, вполне свежий хлеб и красное вино, — сказал негр.
Из кармана брюк он достал огромный складной нож и принялся резать хлеб и колбасу. Потом откупорил бутылку и подал Антонелле.
Корсон с интересом смотрел на него.
— Никогда не видел ничего подобного? — спросил Туре, перехватив его взгляд. — Наверное, в ваше время питались таблетками и другой химией. Но и то, что есть у меня, вовсе не плохо. На войне как на войне.
Вино разогрело Корсона. Он закусил хлебом и решил задать несколько вопросов. Перед ним сидел человек, который знал об этом странном мире гораздо больше, чем он сам.
— Меня удивляет, — осторожно начал он, — это пустое небо. Война в воздухе должна сеять разрушения на огромных территориях, а для этого нужны летательные аппараты.
— Таких правил нет, — ответил Туре. — По крайней мере, мне так кажется. В этом секторе нет ни самолетов, ни ракет, ни геликоптеров. Конечно, это не значит, что в другом районе Эргистала не ведутся воздушные бои. Я бы первый удивился, будь это так.
— Правила? — Корсон перестал жевать.
— Может, вы заметили одну вещь, — продолжал Туре. — Никто здесь не пользуется ядерным оружием. Разве это вас не удивляет? Хотя вы его вполне можете и не узнать. Но по другую сторону гор атомные бомбы время от времени рвутся. Причем очень мощные.
Корсон вспомнил столбы огня и грибы дыма, видневшиеся за горами.
— А кто следит за соблюдением этих правил?
— Если бы я знал, то пошел бы к нему и вежливо попросил выпустить меня отсюда. Вероятно, какой-нибудь бог или демон.
— Вы действительно верите, что мы в аду?
Слово это не имело для Корсона особого смысла, и он употребил его, вспомнив о почти забытой в его время мифологии. В галактическом языке «ад» означал исключительно неприятное место.
— Я немало думал над метафизическими вопросами, — признался Туре. — Эргистал похож на исключительно материальный ад. Например, это небо: я бы поклялся, что оно твердо, как стеклянная плита. Я делал триангуляционные замеры, поднимаясь и опускаясь на своем шаре, и мне кажется, что оно находится на высоте от десяти до двадцати километров. Потому-то этот мир, хотя и материальный, выглядит неестественно. Отсутствие горизонта, одна сплошная плоскость… Это не поверхность какой-то планеты. У планеты с таким горизонтом должно быть колоссальное притяжение. Мы были бы раздавлены, едва успев появиться здесь.
Корсон с некоторым удивлением согласился: этот человек из далекого прошлого знал удивительно много.
— Мы находимся не в нормальном пространстве, — сказала Антонелла. — Я ничего не могу предвидеть. Сначала я не беспокоилась, поскольку способность эта временами почти пропадает. А здесь я как будто… ослепла.
Корсон с интересом посмотрел на нее:
— И когда именно твои способности пропадают?
Антонелла покраснела:
— Прежде всего на несколько дней в месяц. Но сейчас… это совсем не то. Бывает это и во время путешествий в космосе, но это случалось со мной не часто. Бывает после прыжка во времени, но тогда это длится недолго. И наконец, когда вероятность многих событий почти одинакова. Но в любых условиях у меня оставалась хотя бы частичка этих способностей, а здесь… ничего.
— О каких способностях она говорит? — спросил Туре.
— О способности, которой обладает ее раса. Они могут заранее предвидеть события — минуты за две до них.
— Понимаю. Это так, как если бы у них был перископ, способный пробить поверхность данного времени. Близорукий перископ. Две минуты — это немного.
Корсон попробовал осмыслить все, что рассказала Антонелла. Опережающая информация была некоторым образом связана с космогоническим принципом Маха, учитывающим особенности каждой точки Вселенной относительно целого. Означало ли это, что они находились во Вселенной, с которой была синхронизирована нервная система Антонеллы? А может, они были мертвы, хотя и не помнили момента смерти?
— Разве это не удивительно? — сказал Туре. — В Африке, задолго до моего рождения, колдунов считали предсказателями будущего. В мое время им уже никто не верил, а в будущем это обернулось действительностью.
— Откуда этот хлеб? — спросил Корсон, указывая на свой бутерброд.
— Из интендантства. Сейчас, когда вы задали мне этот вопрос, я подумал, что действительно не видел нигде ни полей, ни фабрик, ни пекарен. Но разве это не естественно во время войны? Оружие, одежда, лекарства, продукты прибывают издалека, из какой-то легендарной страны. Если война длится долго, то человек над этим даже не задумывается. Только поля, которые он видит, уничтожаются, ибо принадлежат врагу.
— А где командиры? Почему они не хотят прекратить эти бессмысленные сражения?
— Над нами. Высоко, очень высоко над нами. Обычно их никто не видит.
— А если их убивают?
— Тогда их сменяют другие, — сказал Туре. — Те, которые идут за ними по старшинству. В настоящей, кровопролитной войне сражаются потому, что есть противник и нет выбора. А может, у командования есть и свои личные причины.
Корсон глубоко вздохнул.
— Но где мы находимся?! — яростно воскликнул он.
Туре спокойно посмотрел на него:
— Я мог бы сказать, что мы летим на шаре над плоским океаном, но это и так видно. Я много думал над этим вопросом и нашел только три варианта ответа. Можете выбрать любой из них или предложить что-то свое.
— Что это за варианты?
— Первый: мы просто-напросто умерли и находимся в метафизическом чистилище, где проведем неограниченное время, может, целую вечность, без всяких шансов выбраться отсюда, даже если умрем снова в этих войнах. Для этого существуют Перемирия.
— Перемирия?
— Так вы еще этого не пережили? Ах да, вы же здесь недавно. Я расскажу об этом чуть позже. По второй моей гипотезе мы реально не существуем. Мы — только информация, замкнутая в гигантской машине, и кто-то ведет огромную Kriegspiele, War Game или, если хотите. Военную Игру. Речь идет о результате того или иного конфликта. Это как если бы все войны Вселенной велись только в одном месте. В таком случае мы являемся чем-то вроде фигурок на макете, если вы понимаете, что я имею в виду.
— Понимаю, — сухо ответил Корсон.
— А теперь — противоположная гипотеза. Мы действительно существуем, но не в этом мире. Быть может, мы лежим где-то в склепе, соединенные с машиной множеством проводов, и нам кажется, что мы все переживаем наяву. Может, речь идет о психологической терапии, чтобы отвратить нас от войны, а может, это какой-то спектакль? Или эксперимент? Моя третья гипотеза предполагает, что этот мир реален. С нашей точки зрения, это странно, но верно. Он был создан людьми или человекоподобными существами, хотя в этом я сомневаюсь, для целей, о которых я не имею ни малейшего представления. Эта гипотеза нравится мне больше всего, потому что допускает способ выбраться отсюда, причем без утраты своей личности.
— У ваших трех гипотез есть одна точка соприкосновения, — сказал Корсон. — Они одинаково хорошо подходят к другому миру, тому, из которого мы пришли.
— К миру, который остался у нас в памяти, — поправил Туре. — Это не одно и то же. Вы уверены, что мы явились из одного и того же мира? Есть еще одна точка, общая с тем… миром. У нас одинаковое понятие о свободе, и мы одинаково не способны жить так, как нам нравится.
Они помолчали.
— Как вы сюда попали? — спросил наконец Корсон.
— Я мог бы спросить вас о том же. Вам не кажется, что я говорю слишком много?
— Не знаю, поверите ли вы мне.
— Я научился верить, — просто сказал негр.
Корсон коротко описал ему свою одиссею, начав с лагеря Верана. Эпизод с планетой-мавзолеем он опустил.
— Кто-то взял на себя большой труд, чтобы вас сюда доставить, — подытожил Туре. — Вероятно, один из тех, кого я числю в моей гипотезе.
Потом он добавил:
— Я впервые слышу о ваших гипронах, животных, которые могут путешествовать во времени. Однако сомневаюсь в их возможностях преодолеть большие интервалы.
— А вы?
Негр замолчал, высунулся из гондолы и сплюнул в море.
— Честно говоря, я точно не помню. Четыре, пять, а может, и десять Перемирий назад я стрелял, как умел, с борта своего «Шмеля-5». Внезапно меня ослепило, я почувствовал страшный жар и оказался здесь, на борту той же самой машины, над такой же местностью. Я даже не сразу понял разницу между ними. Мне казалось, что я не знаю никого из окружающих, но когда я об этом сказал, меня отправили к военному врачу. Он объяснил мне, что это шок, сделал укол и отослал обратно. Через некоторое время я уже ни в чем не был уверен. Я просто хотел выжить.
— Меня удивляет вот что, — сказал Корсон. — В этих войнах армии должны нести огромные потери. Почему же они не прекращаются? Ведь живая сила должна была уже давно иссякнуть? Или для их поддержания хватает солдат, поступающих из всех эпох и со всех планет Вселенной?
Туре покачал головой:
— Существуют Перемирия. Все павшие возвращаются на свои места.
— Воскресают?
— Нет. Но когда приближается Перемирие, небо темнеет. Потом время застывает, гаснет свет, перестают работать электрические лампы и энергетические лучи. Впечатление такое, будто сам превращаешься в камень. На секунду или две сознание повисает в страшной пустоте и тишине, а потом все начинается снова. Иногда, очень редко, оказываешься в той же ситуации, что и перед Перемирием, но чаще попадаешь в другую армию, на другую должность и плохо помнишь то, что было до него. Словно началась новая история, как будто одну пленку заменили другой. Отсюда моя вторая гипотеза. Мертвые занимают свои места и играют новые роли, но не помнят, что были убиты. Для них Перемирие наступает перед самой смертью. Может, поэтому Перемирие — чисто индивидуальное явление. Хотя нет, не думаю. Когда оно наступает, кажется, что те, кто устроил эту Вселенную, или те, кто ею управляют, сумели победить время и приходят, чтобы забрать тех, кто должен умереть, за секунду до того, как это действительно произойдет. Как видите, ничего сверхъестественного.
— Действительно, — сказал Корсон.
Он поглаживал свой заросший подбородок, удивляясь легкости, с которой этот человек — примат из эпохи первых межпланетных путешествий — признает возможность путешествий во времени. Потом он вспомнил легкость, с которой сам приспособился к новой Урии.
Он собирался задать вопрос о Перемирии, когда страшный грохот едва не разорвал его барабанные перепонки. Казалось, взорвалась Вселенная.
Шар летел над зеркально гладким океаном под необычным, но спокойным небом. Ветер был свеж, но не более того. Однако грохот продолжал усиливаться, переходил в барабанную дробь, в вибрацию, которая заставила задрожать канаты гондолы. И вдруг — словно лопнуло дерево — вибрация распалась на два тона: один поднимался все выше, пока перестал быть неслышимым, а второй, глубокий и могучий, как кулак гиганта, превратился во вздох умирающего бога.
Вода покрылась рябью. Туре что-то крикнул, но движения его губ больше напоминали отчаянные попытки глухонемого заговорить. Антонелла закрыла уши ладонями. Корсон почувствовал, что из глаз у него текут слезы.
Шаром завладел вихрь, и он поднялся на несколько сот метров — видимо, резко упало давление. Гондолу швыряло из стороны в сторону. Корсон прижал Антонеллу к канатам, держа ее обеими руками. Корзина потрескивала, а сильный ветер сминал оболочку, словно гигантская невидимая рука бешено толкала шар вперед.
Туре схватил конец каната и привязался так крепко, как только сумел. Согнувшись, он подал второй конец Корсону, и тот закрепил себя и Антонеллу.
— Это начало Перемирия?! — крикнул Корсон, стараясь перекричать рев бури.
Туре покачал головой, лицо его посерело от страха.
— Никогда… ничего… похожего…
Ветер дул теперь с нарастающей силой. Корсон наклонился над тяжело дышавшей Антонеллой. Сам он тоже дышал с трудом, ему не хватало воздуха — видимо, атмосферное давление упало еще больше.
Корсон махнул рукой Туре, указывая на шар и океан. Пилот понял и стравил газ через клапан. Шар опустился на несколько сот метров, но воздух и здесь был так же разрежен. Внизу длинные белые гребни венчали вершины водяных гор, уносившие в неизвестность обломки кораблей. Пятна разлитой по морю нефти отмечали оазисы спокойной воды.
Шар летел вперед с огромной скоростью. По движению звезд на небе Корсон и Туре определили ее в тысячу километров в час. Аэронавты едва не теряли сознание.
Корсону казалось, что они уже преодолели больше четверти окружности такой планеты, как Земля, а ветер все не прекращался. Теперь он гнал перед собой настолько высокие и мощные горы воды, что они казались отлитыми из стекла. Это было выше человеческого разума. Впрочем, как и те события, свидетелями которых они недавно были. Им казалось, что они будут вечно летать над бесконечным океаном, что в конце концов умрут в гондоле от голода, жажды или истощения, и тела их по-прежнему будут совершать это бессмысленное путешествие, разве что оборвется подвеска и гондола разобьется о поверхность моря. А может, шар, постепенно теряя газ, опустится и приклеится к склону водяной горы, как старая бородавка.
Гондола дернулась — лопнул один из канатов, — и Корсон едва не вылетел за борт. Его удержал страховочный конец, но он успел разглядеть горизонт и закричал так страшно, что на мгновение перекрыл рев ветра.
Горизонт перечеркивала быстро ширящаяся черная полоса. Вскоре она уже напоминала ленту, а затем заслонила горизонт. Это была абсолютная темнота — темнота, которая обозначала конец всего. И странное дело — края этой стены темноты не искривлялись и не шли вдоль горизонта планеты. Они были идеально прямыми.

19 

Здесь был конец Вселенной. По крайней мере, этой Вселенной. Их несло в черноту, в пропасть. Тем временем ветер утратил свой напор, но волны стали еще выше, как будто разбивались внизу о невидимую преграду. Между ними разверзались пропасти глубиной во много сотен метров.
На горизонте океан кончался, обрезанный ровно, как край стола, а дальше была только пропасть, заполнявшая промежуток между небом и морем.
— У нас есть маленький шанс, — сказал Туре. — Если Перемирие наступит до того, как…
Он мог не продолжать… Как зачарованные, они смотрели на горизонт.
— Или, может, ветер утихнет, — сказал Корсон.
Туре пожал плечами:
— Эта пустота нас засасывает. Туда рушится вся Вселенная.
— Почему именно сейчас?
— Что-то разладилось в большой машине.
По мере того как они приближались, черное пространство заполнялось огнями, сверкающими и неподвижными точками. Время от времени они гасли и снова загорались, будто перемещался какой-то темный предмет перед ними. Шар мчался к черному пятну, еще более матовому, еще более темному, чем вся остальная стена. Его окружал ореол вспышек, разбегавшихся в виде ветвистых молний во всех направлениях.
«Как пробитое пулей окно», — подумал Корсон.
Именно это он сейчас и видел: окно, пробитое пулей. Неподвижные огоньки были звездами, а пропасть — космосом. Пятно матовой черноты было дырой, через которую Эргистал или, во всяком случае, та его часть, где находился воздушный шар, валился в пустоту.
У самого края стены гигантский водоворот кружил воды океана. Он тоже выливался в пространство.
Корсон задумался: бесконечно ли это пространство, или весь Эргистал, а вместе с ним и его абсурдные войны, легионы, флоты, герои и атомные грибы найдут наконец покой среди звезд? Неужели творцы — или надсмотрщики — Эргистала ничего не сделают? Неужели катастрофа им неподвластна? Действительно ли Эргистал был искусственным, гигантским, но все же ограниченным миром, что плывет в космосе и в эту минуту выбрасывает свое содержимое из-за какой-то аварии или маневра? Что произойдет, если «окно» лопнет совсем? Соединятся небо и земля? А может, архитектура этого бессмысленного мира сохранится, защищенная зеркалом ничто?
По мере того как шар приближался к пролому, температура все больше понижалась и все труднее становилось дышать. Однако пролом странно уменьшался. Еще недавно отверстие тянулось на километры, а сейчас не превышало нескольких сот метров в самом широком месте и продолжало уменьшаться. Шар был достаточно близко, чтобы Корсон мог разглядеть обегающие внутреннюю поверхность пролома волны, гаснущие на его краях.
Море покрылось ледяной коркой, ее белизну подчеркивала прямая линия основания черной стены. Это было не окно и даже не стена, а какое-то силовое поле, поврежденное страшным ударом.
— Мы проскочим, — сказал, тяжело дыша, Туре, — если ЭТО не закроется.
Антонелла спрятала лицо на груди Корсона, и он нашел еще силы, чтобы вытянуть руку к пролому. В пустоте, чуть ниже уровня океана, виднелись обломки гигантского космического корабля. Возможно, он имел форму ракеты, об этом говорил вид его кормы, казалось приклеенной к прозрачной стене. Восстанавливая свою структуру, силовое поле встроило в нее и корабль.
Больше всего Корсона удивлял биологический характер заживления силового экрана. Он помнил поля, которые распространялись мгновенно, но там речь шла о коротких дистанциях и ограниченных возможностях человеческого восприятия. Потом он подумал, что использованная здесь энергия была столь огромна, что нарушалась непрерывность времени. Эквивалент, выраженный в единицах массы, должен быть непредставимо огромным. Теория относительности говорила, что на звездах-гигантах время течет медленнее, чем в других местах. Самым удивительным было то, что эффект этот не распространялся на пространство, окружающее барьер. Шар не был брошен на экран со всего размаха, не сгорел в атмосфере перед ударом о стену пространства.
У Корсона появилась слабая надежда. Оставалось всего несколько сот метров; заживление шло все быстрее, трещины исчезли, матово-черное пятно уменьшалось. Пространство вокруг сверкало, будто покрытое лаком, — побочный эффект поля.
Они были уже совсем близко. Корсон вытянул руку, чтобы защитить Антонеллу. Удар… Отскок… Рывок… Завязанный вокруг пояса канат врезался в позвоночник. Корсон покачнулся и упал вперед, ударившись головой о край корзины. Крутой крен, мягкий звук… Шар расплющился по барьеру, гондола раскачивалась из стороны в сторону. Удар, отскок, удар… Наконец все скрыла темнота.

20 

Очнулся он от ощущения холода на лбу. Его голова лежала на коленях Антонеллы, она прикладывала ко лбу тряпку, смоченную вином. Он прикоснулся к правой брови, которая сильно болела, а когда посмотрел на руку, она была в крови. Потом его взгляд встретился со взглядом Туре.
Корсон встал, борясь с головокружением, и с трудом удержался на ногах.
— Наш шар послужил пробкой, — объяснил Туре.
Шар наполовину ушел в стену в добром километре над спокойным океаном. Подводная пробоина тоже затянулась.
Корсон перегнулся через край гондолы, разглядывая пустоту. Вверху небо, а внизу море кончались ровно, словно обрезанные ножом. Стена была совсем рядом. Корсон вытянул руку, но не достал ее, хотя почувствовал легкий укол. А может, это была только иллюзия.
Дальше был космос. Живой космос. Прежде всего звезды, мириады звезд, которые складывались в незнакомые созвездия. Звезды всех цветов, какие можно видеть только в пустоте, через стекло скафандра или из купола обсерватории. Какая-то галактика светилась красным. Но там были не только звезды и галактика.
Между ними, а иногда и перед ними плавали огромные военные крейсера. Конечно, Корсон не мог четко разглядеть их, но догадывался, что они сотрясали звезды, точнее, искажали их свет. Масса и энергия. Фотон так легок, и его так легко отклонить. Опытный взгляд Корсона распознавал в танце звезд скрытый смысл. Здесь в отчаянной схватке сошлись два флота. Во время боя какой-то крейсер, потеряв управление, налетел на стену и повредил ее. Однако другие воздушные корабли, не подозревающие о катастрофе, продолжали сражаться. С этой стороны стены сражение выглядело чистой абстракцией и проявлялось лишь дрожью пространства и танцем звезд.
По другую сторону силового экрана плавали зеленоватые глыбы. Корсон не сразу узнал их. Лед, горы льда в пустоте: миллиарды тонн воды, вырвавшейся через пролом.
Корсон понимал, что не сможет на таком расстоянии разглядеть отдельные эпизоды баталии, которая, судя по всему, велась на просторах во многие световые годы. Сейчас он стал свидетелем лишь локального столкновения. Однако стремительность битвы дала ему представление о специфике этого пространства.
Пространство это не граничило с Эргисталом, просто было его частью. Логично. Космические войны должны были вестись на Эргистале так же, как войны сухопутные, морские и воздушные. Им нужна была особая среда, и эта среда была предоставлена. Если эта Вселенная была макетом, то этот макет был близок к совершенству.
Кто же мог сражаться в космосе? Люди? Космиты? Люди против космитов? Застывший в стене корпус корабля не походил ни на один из известных Корсону типов. Однако, если он верно прикинул — расстояния и размеры в космосе сильно искажаются, — обломок этот был более километра длиной, а весь корабль — раза в три больше. Корсону показалось, что он видит безжизненное тело, кружащееся между обломками. Впрочем, с тем же успехом это мог быть и кусок металла.
Наконец вибрация прекратилась, воздух успокоился и застыл. Не нужно было кричать, чтобы услышать друг друга, хотя в ушах еще дрожал отзвук барабанной дроби.
— Наше положение не из лучших, — сказал Туре.
— Этого я и боюсь, — сказал Корсон.
Он уже обдумал все возможности и каждую из них забраковал. Канаты, оплетающие гондолу, были слишком коротки, чтобы можно было спуститься к воде. Если они разрежут оболочку шара, чтобы сделать из нее парашюты, она может отделиться от экрана, и тогда они погибнут в волнах, упав с километровой высоты. Не было никаких шансов, что шар освободится сам. Даже если им удастся спуститься, как они вернутся на сушу, удаленную на десятки тысяч километров? Они были в ловушке, словно мухи, пойманные на липучку.
«Если бы только началось Перемирие», — подумал Корсон.
Сначала, когда Туре говорил о Перемириях, он испытывал глухой, звериный страх. Перемирие походило на смерть или на конец света. Сейчас же он мечтал о нем. Но надежды не было: они не могли повлиять на решение непредсказуемых богов, которые создали эту Вселенную и управляли ею. Он вспомнил и другие слова Туре, но пока боялся сделать из них выводы.
В космосе появился какой-то клубок тьмы. Корсону показалось, что бездна оживает, что совсем рядом появился рой беспорядочно кружащихся мошек. Казалось, они с дьявольской ловкостью увертываются от выстрелов космических кораблей. Один крейсер взорвался, за ним другой. Две яркие вспышки на мгновенье ослепили Корсона, хотя он и щурил глаза. С тревогой подумал он о том, что будет, если один из кораблей взорвется у самой стены. Стена, конечно, выдержит, но поглотит ли она все излучение?
Перед глазами у него заплясали какие-то мушки. И вдруг Корсон понял: это гипроны. Последние сомнения исчезли, когда один из них материализовался перед самой стеной. Корсон узнал пояс глаз, лишенных век, шесть огромных лап с торчащими когтями, гриву нитей, развевающихся вокруг головы, и упряжь, а когда Бестия повернулась вокруг своей оси — мундир солдата Верана. Человек по ту сторону стены удивленно воскликнул при виде гондолы и ее пассажиров. Губы его шевельнулись. Минуту спустя солдаты оказались у стены, а потом исчезли.
Появились они уже по эту сторону, без видимого усилия преодолев преграду. Окружив шар, солдаты направили оружие на путешественников. Антонелла схватила Корсона за руку. Туре спросил, вытирая рукой вспотевший лоб:
— Что это?
Времени для ответа не было. Мысль, возникшая на границе сознания Корсона, обрела ясные очертания. Он не мог ждать пощады от Верана. Тот попытается взять их живыми и отдаст Антонеллу солдатам.
Корсон скрипнул зубами и почувствовал во рту привкус крови. Он поднял голову к шару. Водород, соединяясь с воздухом, легко взрывается. К сожалению, температура луча его бластера слишком мала, чтобы началась реакция.
Ему отчаянно хотелось, чтобы слова Туре оказались правдой. И он узнает это, но только в том случае, если гипотезы Туре обоснованы, если в этом аду смерть — всего лишь иллюзия.
Он вынул бластер из кобуры, спрятанной под скафандром, и спокойно открыл огонь. Оболочка шара разошлась, вспыхнуло пламя. Потом он почувствовал, как горят его руки и лицо, а лопнувшие барабанные перепонки избавили его от криков остальных. И его собственных — тоже. «Водород», — подумал он.
Он падал и чувствовал рядом тело Антонеллы, хотя сам уже тела не имел. Непонятным образом он был еще жив и даже не чувствовал себя умирающим. Хотя гигантское пламя мчалось прямо на него, свет ослаб. Небо стало пурпурным, потом черным. Он различал на нем, как на негативе, белых гипронов и лица всадников, остолбеневших от удивления. Пламя перестало расти в нескольких сантиметрах от его лица, хотя лица у него уже не было. Корсону показалось, что это чудесное равновесие будет длиться целую вечность.
Потом пламя погасло.

21 

Перемирие кончилось так же внезапно, как и началось. Корсон плавал в пурпурном пространстве, хотя не помнил, чтобы открывал глаза. Огромные, спутанные и сросшиеся трубы пульсировали, растягивались, неожиданно ветвились, и ветви тоже начинали разрастаться. Не было ни верха, ни низа. Хотя он не мог оценить расстояний и размеров, они казались ему огромными.
«Я пробил потолок, — подумал он, — и попал на небо».
Руки и ноги не слушались его, но он испытывал не беспокойство, а скорее интерес. С трудом возвращались воспоминания. Оставались еще белые пятна, но память постепенно возвращалась к нему, и где-то на грани подсознания происходила реконструкция событий, свидетелем и участником которых, как ему казалось, он был.
Вскоре он сообразил, что место, где он находился, довольно странное. Он знал, что покинул Эргистал, и был уверен, что находится по ту сторону небесного свода. Было ли это место, где сражались существа, которых человек и представить себе не мог? Или же его исключили из игры, поскольку он участвовал в ней нелегально? А может, его ждет неведомая судьба?
Он был один и знал это, хоть и не мог повернуть голову.
Тишину нарушил голос. Для Корсона он прозвучал музыкой, и прошло некоторое время, прежде чем он понял, что обращаются к нему, но слова оставались в его памяти, как будто она была промыта и жаждала знаний.
— Значит, ты — военный преступник.
Подумав, он ответил:
— Значит, ты — бог.
В голосе слышалась насмешка. Он казался почти детским, но мог быть и голосом ящерицы, паука, огненным шепотом звезды, писком крысы, щелканьем хитиновых крыльев жука, вздохом ветра.
— Мы можем больше, чем боги, которых вы в состоянии придумать.
Корсон погрузился в размышления. Разговор начался странно. Не за тем же он здесь оказался, чтобы вести теологический диспут? А может, на небе существовал такой обычай? Он хотел сменить тему, но вдруг ощутил, что она затягивает его.
«Мне ввели наркотик, — подумал он, — и это все объясняет». Потом он понял, что здесь что-то другое, любопытство взяло верх, и он принял вызов.
— Боги всесильны, — сказал он.
— Всесильны, — повторил голос, — это пустые слова. Ты можешь только приписывать им помощь, которую сам в состоянии представить, а в будущем — получить.
Корсон задумался. Слова показались ему разумными. Он подумал еще и продолжал:
— Вы бессмертны.
В голосе вновь зазвучало веселье:
— И да, и нет. Ты не видишь разницы между бесконечным и неограниченным. Мы не бессмертны, если ты понимаешь под этим бесконечную жизнь. В этом смысле нет ничего бесконечного, и даже Вселенная имеет свой конец. Однако наше существование неограниченно.
— Неограниченно?
Эта концепция была выше его понимания.
— Мы можем повторять наши жизни, изменять их или проживать все новые и новые. Ничто из происходящего во время наших существовании не пропадает зря.
— Понимаю, — сказал Корсон.
Для этих существ жизнь не была неповторимой формой, отлитой из бронзы прошлого и слепо продолжающейся в будущее. Существование от начала до конца было для них пластичным континуумом. Они не знали ДО или ПОСЛЕ, их жизни не имели длины. «Действительно, — задумался он, — какова ширина одной человеческой жизни? И какова ее толщина?» Их жизни составляли единое целое. В зависимости от результатов они изменяли причины. Современность была для них только точкой отсчета. Они контролировали время, и на этой способности основывалась их власть. Так же как и люди в конце концов освоили космос и начали летать между звездами, эти существа освоили время. Для них люди были никчемными, бессильными существами, точно так же, как Корсону бессильными казались его предки.
«Это страшная власть, — подумал Корсон и тут же добавил, как будто ему это предложили: — Она мне не по силам».
— Вы не люди, — сказал он.
КТО ЖЕ ОНИ, ЧТО ТАК ЗАБАВЛЯЮТСЯ НАШИМИ ЖИЗНЯМИ? ПРИШЕЛЬЦЫ ИЗ ДРУГОЙ ГАЛАКТИКИ? ИЗ ДРУГОГО ИЗМЕРЕНИЯ? ПРОСТО ДУХИ, НАШИ СОЗДАТЕЛИ ИЛИ БОГИ ИЗ СКАЗОК?
— Ты будешь как мы, — сказал голос.
ОБЕЩАНИЕ ИЛИ КОНСТАТАЦИЯ ФАКТА? КАК Я МОГУ СТАТЬ ТАКИМ, КАК ВЫ, ОСТАВАЯСЬ СОБОЙ, КОЛЬ СКОРО ДАЖЕ НЕ МОГУ ПОНЯТЬ ВАШЕЙ МОЩИ? КУДА ДЕЛИСЬ ДАЛЕКИЕ ПОТОМКИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА? МОЖЕТ, СПОСОБНОСТИ РАСЫ АНТОНЕЛЛЫ ЗАЧАТОК ЭТОЙ МОЩИ? СКОЛЬКО МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ОТДЕЛЯЕТ МЕНЯ, ПРИМИТИВНОЕ СУЩЕСТВО, ОТ ОЦЕНИВАЮЩЕГО МОЮ ЖИЗНЬ ПОТОМСТВА?
— Вы появились после нас? — спросил Корсон.
Смех, который он услышал, успокоил его.
— Мы появились не после вас, — ответил голос. — Мы существуем в то же время, что и вы, поскольку заполняем ВСЕ ВРЕМЯ. Наши цивилизации скорее параллельны, но в узком смысле, если это может тебя успокоить, мы пришли после вас, родились из вас, произошли от вас.
ЗНАЧИТ, ЭТО НАШИ ПОТОМКИ, И В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ОНИ ГОРАЗДО СТАРШЕ НАС. С ТОЙ ТОЧКИ БУДУЩЕГО, В КОТОРОЙ ИХ ВЕТВЬ ОТДЕЛИЛАСЬ ОТ НАШЕЙ, ОНИ ЗАВЛАДЕЛИ ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, В КОТОРОЙ МЫ ЗАНИМАЕМ ДО СМЕШНОГО МАЛУЮ ЧАСТЬ. ОНИ РОДИЛИСЬ ОТ НАС, НО СУЩЕСТВУЮТ С САМЫХ НАШИХ НАЧАЛ.
— А другие виды? Уриане?
— Нет никакой разницы, — ответил голос.
НЕТ НИКАКОЙ РАЗНИЦЫ? РЕШИТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ. СЛИШКОМ РАНО ТРЕБОВАТЬ ОТВЕТА НА ЭТОТ ВОПРОС.
— Где мы? — спросил Корсон.
— За пределами Вселенной, на ее поверхности или оболочке. Чтобы ее понять и изменить, нужно ее покинуть.
ОБОЛОЧКА ВСЕЛЕННОЙ. ПО ЭТОЙ ЛИ ПРИЧИНЕ ОБЫЧНЫЕ ЗАКОНЫ ФИЗИКИ НЕ ДЕЙСТВУЮТ НА ЭРГИСТАЛЕ? ПОТОМУ ЛИ ОНИ МОГУТ ТАМ ДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ЗАХОТЯТ? И ЧТО НАХОДИТСЯ ДАЛЬШЕ?
— А что есть кроме Вселенной?
— Вселенная обладает собственной силой, — ответил голос. — Это нечто не зависящее от пространства и времени. Внешняя часть никак не воздействует на внутренние и, значит, непознаваема.
ТУПИК. МОЖЕТ, ГРАНИЦА ВЛАСТИ ЭТИХ СУЩЕСТВ СУЩЕСТВОВАЛА, ВЫТЕКАЯ ИЗ УБОЖЕСТВА ИХ СОБСТВЕННЫХ ПОНЯТИЙ?
Корсон решил выяснить, что его ждет впереди.
— Вы будете меня судить?
— Ты уже был судим, — ответил голос.
— Я вовсе не преступник, — запротестовал Корсон. — У меня никогда не было выбора…
— У тебя будет выбор. У тебя будет возможность прервать цепь преступлений. Прервать серию войн. Ты вернешься на Урию и вылечишься от войн.
— Зачем я вам нужен? Почему, обладая такой властью, вы просто не запретите войны?
— Война — часть истории этой Вселенной, — терпеливо ответил голос. — В некотором смысле мы тоже родились из войн. Мы хотим ликвидировать войну и добиваемся этого с помощью тех, кто сражается, хотим, чтобы они стали такими, какими могут стать. Но мы не можем делить нашу власть с существами, которые еще не победили войну. Теоретически мы могли бы уничтожить войну силой, но тогда возникло бы противоречие в понятиях. Мы боролись бы сами с собой. И тогда мы решили изменить эту Вселенную, а изменить ее можно, только используя тот же самый материал. Именно для этих целей и нужен Эргистал. Он выполняет три функции. Искоренение войны — воспитывает убежденных сторонников мира. Чтобы искоренить войну, нужно ее понять: на Эргистале огромное количество полей сражений. Здесь нет конфликтов между империями, между планетами или видами. Это всего лишь фон. Мы знаем, что война — это не только конфликты. Она растягивается и выходит далеко за пределы спора, даже тогда, когда ее причины давно исчезли. Война обладает многообразной структурой, но только внешне. Благодаря экспериментам Эргистала мы познаем ее и делаем все, чтобы те, кто вызывает войну, поняли ее.
ВОЙНА КАК СТРУКТУРА! НЕЧТО, ОБЛАДАЮЩЕЕ АВТОНОМИЕЙ, РОЖДАЮЩЕЕСЯ В СЛУЧАЕ КАКОГО-НИБУДЬ КОНФЛИКТА, НО ПОТОМ ЖИВУЩЕЕ ЭНЕРГИЕЙ СРАЖАЮЩИХСЯ. ЭТО ОБЪЯСНЯЕТ, ПОЧЕМУ ВОЙНЫ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА БЫЛИ ВО ВСЕ ЭПОХИ, ПРИ ВСЕХ РЕЖИМАХ. ПЕРИОДИЧЕСКИ КАКАЯ-НИБУДЬ ГРУППА ЛЮДЕЙ ПОСТАНОВЛЯЛА ПРЕКРАТИТЬ ВОЙНУ, НО БЕЗУСПЕШНО. ИМ, САМОЕ БОЛЬШЕЕ, УДАВАЛОСЬ ОТСРОЧИТЬ ЕЕ, СОЗДАТЬ ОАЗИС МИРА НА ВЕК ИЛИ ДВА, РЕЖЕ — НА ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ МЕЖДУ ДВУМЯ ОЧЕРЕДНЫМИ ВСПЫШКАМИ. А ИХ УЧЕНИКИ НАСАЖДАЛИ МИР С ПОМОЩЬЮ ВОЙНЫ.
ПОЧЕМУ МЕЖДУ СОЛНЕЧНОЙ ДЕРЖАВОЙ И ИМПЕРИЕЙ УРИИ СВИРЕПСТВОВАЛА ВОЙНА? ПО КОСМИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ? ИЗ-ЗА АМБИЦИЙ ВОЖДЕЙ? ИЗ ОПАСЕНИЯ ПЕРЕД МАССАМИ? ЭТО БЫЛИ СУЩЕСТВЕННЫЕ ПРИЧИНЫ, НО НЕ ОНИ БЫЛИ ВАЖНЕЙШИМИ. ВОЙНА ПРОТИВ УРИИ БЫЛА ЗАМЕНИТЕЛЕМ ВОЙНЫ, ЧТО ГРОЗИЛА НАЧАТЬСЯ МЕЖДУ ПЛАНЕТАМИ ЛЮДЕЙ, ЧЬИ КОРНИ БЫЛИ В ДРЕВНИХ, ПЛОХО СОСТАВЛЕННЫХ ДОГОВОРАХ, КОТОРЫЕ ПОДПИСАЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ЕЩЕ БОЛЕЕ ДРЕВНИХ ВОЙН. ТАКИМ ОБРАЗОМ, МОЖНО БЫЛО БЫ ВЕРНУТЬСЯ ДО ВОЙНЫ, КОТОРАЯ ОПУСТОШИЛА ЗЕМЛЮ ЗА ТЫСЯЧУ ЛЕТ ДО РОЖДЕНИЯ КОРСОНА И КОТОРАЯ ВЫВЕЛА ЛЮДЕЙ К ЗВЕЗДАМ, ЗАСТАВИВ ВРЕМЕННО ПОКИНУТЬ РОДНУЮ ПЛАНЕТУ. И ДАЖЕ ЕЩЕ ДАЛЬШЕ, К ПЕРВОЙ ИЗ ВСЕХ БИТВ, ДО КАМНЯ, ЗАНЕСЕННОГО ОДНИМ ПИТЕКАНТРОПОМ НАД ДРУГИМ.
ТАК ЖЕ БЫЛО И С ИСТОРИЕЙ ДРУГИХ ВИДОВ. ПОЧТИ СО ВСЕМИ. С ТЕМИ, КТО БЫЛ СЕЙЧАС НА ЭРГИСТАЛЕ.
МЫ ЧАСТО ЗАДУМЫВАЛИСЬ, РАДИ ЧЕГО ВОЮЕМ, НО ПОЧТИ НИКОГДА НЕ ДУМАЛИ, ПОЧЕМУ ВЫЗЫВАЕМ ВОЙНУ. ИСТОРИЯ ЗАРАЖЕНА. МЫ — МУРАВЬИ, СРАЖАЮЩИЕСЯ МЕЖДУ СОБОЙ ПО ПРИЧИНАМ, КОТОРЫЕ КАЖУТСЯ НАМ ОЧЕВИДНЫМИ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩИЕ О НАШЕМ НЕВЕЖЕСТВЕ. ЭРГИСТАЛ — ЭТО ЛАБОРАТОРИЯ ВОЙНЫ.
— Третья функция Эргистала, — сказал голос, — это сохранить войны. Война — одна из жизненных потребностей, она составляет часть нашего наследия. Возможно, нам потребуется ее техника. Что-нибудь может явиться извне Вселенной. Эргистал — это фронт и в то же время — защитный вал.
Внезапно голос напрягся, а может, в нем зазвучала грусть. Корсон попытался представить это ИЗВНЕ, но такая чистая абстракция была ему недоступна. Непроницаемая темнота. Невремя. Непространство. Ничто, а может, что-то другое. «Если бы я был числом „один“, — подумал Корсон, — разве смог бы я представить последнее из всех чисел?»
— Искоренить войну, — продолжал голос. — Познать войну. Сохранить войну. Мы оставляем выбор тебе. Ты будешь выслан на Урию для решения проблемы. Если тебе не повезет, ты вернешься сюда. Если решишь ее, будешь свободен и перестанешь быть военным преступником. Но прежде всего ты сделаешь шаг вперед.
Воздух вокруг Корсона сгустился, материализовались стены. Он лежал в длинном ящике с металлическими стенами. Гроб… железный гроб.
Или банка консервов.
— Эй! — крикнул Корсон. — Дайте мне оружие.
— У тебя есть мозг, — сурово ответил голос. — И ты получишь необходимую помощь.
— Служба безопасности… — начал Корсон.
— Мы не имеем с ней ничего общего, — парировал голос. — Кроме того, они следят за веками только в Тройном Рое, в одной Галактике.
«Короче говоря, — подумал Корсон, прежде чем провалиться в темноту, — горсть праха…»

22 

Минос, легендарный судья мертвых. Трибунал, решение которого нельзя обжаловать. Корсон грезил на грани сознания, переваривая то, что услышал. «Антонелла… Проклятые пацифисты у вершины времен, неспособные сами сделать свою работу! Мы пешки в их руках. Тираны… Я падаю и мечусь, проскальзывая между ячейками сети существования, брошенной рукой какого-то бога. „Делай что хочешь, — решил бог, — но прекрати этот шум войны, который мешает мне спать“.
Сеть была соткана из человеческих тел. Каждый узел был человеком, и каждый из них держал руками щиколотки двух других людей, и так до бесконечности… Эти нагие люди держались, выкрикивали проклятия, пробовали вырываться, кусаться. Время от времени кто-нибудь из них не выдерживал и вскоре исчезал в бездне. Возникшая дыра быстро закрывалась, а Корсон, как невидимая рыба, проплывал между расставленными конечностями…
Ему снилось, что он проснулся и блуждает по огромному прекрасному городу. Его башни стремились к небу не как мачты, а скорее как деревья, разветвляясь и делясь, чтобы их причесывал ветер. Улицы, похожие на лианы, висели над пропастью.
Сердце Корсона сжимала тревога, причины которой он не знал. Потом он вспомнил, зачем он здесь. Коробочка, висевшая у него на шее, была машиной для путешествий во времени. На запястьях обеих рук у него были часы, точнее хронометры, сконструированные с небывалой точностью, ибо было крайне важно, чтобы он мог читать время и оставаться его господином. На стекле каждого хронометра была нарисована, а может выгравирована, тонкая красная линия, точно указывающая час, минуту и секунду. Он знал, что это была за секунда. По положению большой стрелки он мог прочесть, что, прежде чем она достигнет красной линии, пройдет больше пяти минут. И на часах машины времени мигали цифры. Они отсчитывали минуты, секунды, доли секунд и говорили то же самое. Он знал, что машина настроена так, чтобы выслать его в прошлое или будущее сразу, как только большая стрелка достигнет красной линии.
Красная линия… Сейчас произойдет что-то ужасное. Однако в городе все было спокойно, никто еще ни о чем не подозревал. По мере того как страх охватывал все его существо, Корсон думал, как дождаться критической минуты и не закричать.
В городе все было спокойно. Подвешенные улицы и шпили башен слегка покачивались от ветра. Какая-то женщина теребила гладкую табличку, украшавшую ее шею. В саду какой-то скульптор высекал статую прямо из пространства. Дети пели и бросали в воздух цветные шары, которые потом лениво падали на землю.
Через неполные две минуты город будет уничтожен атомным мечом, который уже в пути, рычит в верхних слоях атмосферы и оставляет за собой стон рассекаемого пространства. Корсон не верил в реальность этой угрозы, и все же точное время ее исполнения было выгравировано на стеклах обоих часов. Он знал, что уцелеет, а от города останется всего лишь воспоминание. Он не увидит пламени тысячи солнц и падения тающих как воск башен, он не увидит, как разбуженная в сердце земли лава зальет огромные территории, и тела людей испарятся, не успев сгореть, и, наконец, гораздо позднее он не услышит крика разорванного воздуха. Город останется в его памяти таким, каким он был, вырванным из времени. Его уничтожение будет для него только далеким историческим и абстрактным событием.
Однако он боялся, что может произойти нечто, от чего его не спасет даже машина времени.
ЭТО пришло внезапно. Только что город был спокоен, и вдруг женщина завыла, сильно дернула за цепочку, та лопнула, и она далеко отбросила табличку из полированного металла. Дети плача разбежались кто куда. Крик, поднявшийся над городом, обрушился на пришельца. Крик этот родился в миллионах грудей, вырвался из миллионов уст, и в нем не было уже ничего человеческого.
Корсон слушал, как кричит город, и ему захотелось зажать уши и убежать, но сил не было. Теперь он вспомнил. Жители этого города умели предвидеть будущее, вырывать у него несколько мгновений и познавать ближайшие события.
Они узнали, что упадут бомбы, и будут теперь кричать, пока они не упадут. Они почувствовали огонь, ослепительный свет и бесконечную ночь.
А он, чужой, погруженный в сон, знал, что не сможет ничего сделать, что нет времени предупредить их. Не осталось времени сказать им об их смерти, прежде чем их уведомит об этом внутреннее око. Он не увидит, как умрет город, но будет слышать его крик.
Большая стрелка почти совпала с тонкой красной линией, но чужаку последние секунды показались бесконечными. Его вдруг охватило беспокойство: а может, коробочка на груди не была машиной времени? Может, он был жителем города, обреченного на гибель?
Он открыл рот, и в ту же секунду машина сработала. Он был спасен. Один-единственный из всех.
Теперь он был в другом месте, и здесь была тишина. Он попытался вспомнить. Один раз он уже видел такой сон. На запястьях обеих его рук самые точные часы отсчитывали приближение конца. Он был хозяином времени. На его глазах низкий город, рассеченный каналами, разрастался по берегам фиолетового моря.
Он закричал в тишине, нарушаемой только криками птиц, и вдалеке кто-то обернулся к нему, ничего не понимая.

23 

Темнота и шесть металлических стен, едва позволяющих шевельнуть руками. Он лежал на спине. Гравитация была примерно такой же, как на Земле, и он не боялся.
Что было сил он надавил на крышку ящика, но ничего не произошло. А потом кто-то или что-то царапнуло металл, и вдоль одной из граней появилась блестящая полоса. Секундой позже ящик открылся, и Корсон, ослепленный ярким светом, попробовал сесть.
Воздух был насыщен запахом хлора — он попал в руки уриан. По мере того как его глаза привыкали к свету, он начал различать три склоненные над ним фигуры, слегка похожие на человеческие, три роговых клюва, три маленькие головки, худые и длинные шеи, высохшие руки и массивные туловища с выступающими грудными клетками.
Стоило облететь Вселенную, чтобы закончить жизнь подопытным кроликом под ножом какого-нибудь урианина!
— Не бойся, человек Корсон, — пропищал один из уриан.
В конце концов Корсону удалось сесть.
Он находился в обширном зале, задрапированном шелками, без окон и видимых дверей. Зал довольно точно походил на урианские жилища, как их представляли на Земле в период войны.
ВСЕГДА ЛИ БОГИ ВОЙНЫ ВЫДАЮТ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ ИХ ВРАГАМ?
Один из уриан, явно старше других, сидел на чем-то вроде трона, который напомнил Корсону насест. Уриане происходили от эволюционной ветви, которую на Земле сравнивали с птицами. Они и внешне были чем-то похожи на них, и это же подтверждало вскрытие трупов (по официальной версии), которые попадали в руки землян. Кора их мозга была относительно плохо развита, и среди землян бытовали многочисленные анекдоты на эту тему, однако Корсон не был склонен им верить. Он знал, что даже на Земле некоторые птицы, ворон например, проявляют удивительную сообразительность. Кроме того, он слишком хорошо знал, чем грозит людям проницательность Князей Урии. Основная часть человеческого мозга предназначена для расшифровки и анализа наблюдений, а над абстракциями работает относительно небольшая доля. Уриане не затрудняли себя наблюдениями и анализом полученной информации, и этим они в большой мере отличались от людей. Острота зрения у них была в принципе много лучше, чем у людей, но способность к распознаванию цветов была гораздо слабее. Их слух был настолько плох, что их музыка была просто хаотическим набором звуков. У них было недоразвито осязание в связи с формой хватательных органов — скорее когтей, чем рук. Зато они проявляли большую склонность к абстрактному мышлению и философским дискуссиям. Короче говоря, если бы их знал Кондильяк, он отбросил бы сенсуалистическую гипотезу.
— Нам прислали человека, — не скрывая презрения, сказал старый урианин.
Корсон начал осторожно подниматься.
— Прежде чем ты решишь совершить действия, направленные против нас, — продолжал старый урианин, — я должен ознакомить тебя с некоторыми фактами. Не потому, что мы боимся тебя, — тут он указал на три оружейных ствола, направленных на Корсона, — но потому, что мы дорого заплатили за тебя и не хотели бы тебе навредить.
Он встал и налил себе большой стакан хлорной воды. Во времена Корсона любовь уриан к хлору была еще одной неисчерпаемой темой для острот.
— Ты военный преступник и не можешь покинуть эту планету без риска быть осужденным своими же сородичами. Даже на этой планете ты быстро поймешь, что это обвинение весьма ограничивает твои возможности. Иными словами, ты вынужден быть с нами и рассчитывать только на нас. У тебя нет выбора.
Он помолчал, давая Корсону время осознать его слова, потом продолжил:
— Нам нужен специалист по военным вопросам. Тебя мы за высокую цену купили у посредников, знать которых тебе необязательно.
Он подошел к Корсону походкой, делавшей его похожим на огромную утку, одетую в богатый наряд и к тому же смертельно опасную.
— Меня зовут Нгал Р'нда. Ты можешь запомнить это имя, человек Корсон, ибо я не собираюсь отрекаться от него или подвергать себя опасности. Ты, единственный из людей, узнаешь, кто я такой на самом деле. Для твоих сородичей я мирно настроенный Нгал Р'нда, слегка разочарованный старец, заигрывающий с музами. Для них, — он широким жестом указал на своих товарищей, — я настоящий Нгал Р'нда, единственный потомок древнего рода Князей Урии, вылупившийся из Голубого Яйца. Ты даже не можешь представить, человек Корсон, что значило когда-то Яйцо в Голубой Скорлупе, и тем более того, что значит оно сейчас для горстки верных. Более шести тысяч лет назад на Урии царили Князья Голубой Скорлупы. Увы! На кораблях, полных лжи, прибыли люди, и вскоре началась война. Долгая и страшная война, в которой Земля едва не пала под клювом Урии. Но никто ее не выиграл, а Князья Урии проиграли. Бойня и истребление сменились ублюдочным миром. Люди и уриане в знак доброй воли пошли на взаимные уступки. Однако оказалось, что уриане не могли жить на Земле и поэтому отказались от своих привилегий. Зато земляне процветали на Урии, и вскоре бывшие заложники стали владыками. Их потомство было многочисленнее потомства уриан. Кроме того, они взяли на себя решение проблем, недостойных Князей Урии, занятых высшими материями. Таким-то образом Князья Урии проиграли войну, которую люди не выиграли и в которой уриане не потерпели поражения. Предательство, отвратительное предательство было тому виной. И случилось худшее. Общество Урии, потрясенное войной, а затем унизительным контактом с людьми, отвернулось от культа Голубого Яйца. Распространились легенды о мнимом равноправии, и уриане потеряли свою гордость. Они жили, дюйм за дюймом уступая людям свою землю.
Прошли века и тысячелетия, но чистейший пух Урии — земляне говорят «цвет нации» — ничего не забыл. Может быть, пришло время сбросить ярмо. Судя по тому, что мы знаем, Галактический Совет не сможет вмешаться в наши дела еще век или два. Это больше, чем потребуется, чтобы восстановить флот и начать освободительную войну. Но прежде мы должны завоевать эту планету — нашу планету! — и прогнать с нее людей.
Он замолчал, внимательно глядя на Корсона глазами с двойными веками. Тот даже не дрогнул.
— И в этот момент в акцию включаешься ты. Мы забыли, как ведется война. Теорию мы помним, а вот с практикой у нас плохо. У нас есть мощное оружие, то самое, которое прозорливые Князья Урии спрятали внутри планеты шесть тысяч лет назад. Но нам нужен советник, который благодаря своему хитрому и самонадеянному разуму, сможет сказать нам, когда и где ударить. Этим советником станешь ты. Не думай, что я недооцениваю людей — я их презираю, а это совсем другое дело. В глубокие ночи своих размышлений я решил: употреби против людей самое лучшее оружие — человека.
Не протестуй, человек Корсон. Тебе выгоднее принять нашу сторону. Ты осужден и отброшен своими сородичами, среди них тебе нет места. Если же ты будешь служить Голубому Яйцу Урии, то будешь свободен так же, как вылупившийся из яйца урианин, и сможешь распоряжаться человеческими невольниками. Если ты собираешься противопоставить себя нам, человек Корсон, это ни к чему не приведет. В запрещенных науках мы большие специалисты и не забыли ничего из опытов, проведенных шесть тысяч лет назад над некоторыми из вас. Но боюсь, что тогда ты перестанешь быть собой. Кроме того, ты не являешься незаменимым, человек Корсон. В наши дни идет большая торговля людьми войны. На многих планетах живут существа, стремящиеся к ликвидации опеки Совета и за высокую цену покупающие наемников. А те обычно думают только о мести. Ненависть к собственному виду усиливает их талант. Надеюсь, человек Корсон, что те, кто доставил тебя к нам, не ошиблись, оценивая твой талант. Ты стоишь на дороге, которая ведет только в одном направлении — сражаться на нашей стороне и победить для нас.
— Понимаю, — сказал Корсон.
У уриан была репутация болтунов, и этот не был исключением. Но Корсон не получил единственной информации, в которой нуждался: даты. Вернулся он до или после своего первого визита на Урию? Существовала ли эта опасность одновременно с двумя другими: Бестией, бродившей по джунглям Урии, и безумными планами Верана? Не существовал ли принцип равновесия, согласно которому катастрофу можно было отсрочить, но нельзя отвратить?
И это имя — Нгал Р'нда. Флория Ван Нелл упоминала его. «Нгал Р'нда — один из лучших моих друзей». Тогда он не придал этому значения, но имя запомнил.
Корсон решил не спрашивать о дате. Все равно он не знал года своего первого визита сюда. Однако у него был ориентир.
— В последнее время на Урии встречали дикого гипрона?
— Ты задаешь странные вопросы, человек Корсон. Но это не страшно. Никакого дикого гипрона не встречали на Урии века, а то и тысячелетия.
ЕСТЬ ДВЕ ВОЗМОЖНОСТИ. СЕГОДНЯШНЯЯ СЦЕНА ПРОИСХОДИТ ПЕРЕД МОИМ ПАДЕНИЕМ НА УРИЮ ИЛИ СРАЗУ ПОСЛЕ НЕГО, КОГДА БЕСТИЯ, СКРЫВШИСЬ ПОД ЗЕМЛЮ, ГОТОВИТ СВОЕ ВОСЕМНАДЦАТИТЫСЯЧНОЕ ПОТОМСТВО, ВО ВТОРОМ СЛУЧАЕ ПЕРИОД ВЕГЕТАЦИИ ЗАЙМЕТ ОКОЛО ШЕСТИ МЕСЯЦЕВ.
— О'кей, — сказал Корсон, пользуясь древней формулой, — ты меня убедил. Я — с вами. У вас есть армия?
— Армия — слишком грубый способ ведения войны.
— А какие способы есть еще?
— Шантаж, убийства, пропаганда.
— Действительно, вы — сама утонченность, — саркастически проговорил Корсон. — Но вам нужна армия.
— Наше оружие, — сказал урианин, — не требует обслуживания. Отсюда я могу стереть с поверхности планеты любой город, любой объект. Тебя, разумеется, тоже.
— В таком случае, зачем я вам нужен?
— Ты скажешь нам, в какие цели нужно стрелять, на какие точки нажимать. Все твои предложения, перед тем как пойти в дело, будут тщательно проанализированы. Твоей обязанностью будет вести переговоры с людьми. Когда до этого дойдет, они слишком сильно возненавидят тебя, чтобы ты решился предать.
— Каковы условия сдачи?
— Для начала должны быть умерщвлены девять из каждых десяти женщин. Плодовитость людей должна оставаться в допустимых пределах. Убийство мужчин ничего бы не дало, ведь один мужчина может оплодотворить многих самок. Но самки — слабое место вашего вида.
— Они не сдадутся так просто, — сказал Корсон, — и будут защищаться, как дьяволы. Если людей прижать слишком сильно, они становятся еще опаснее.
— У них не будет выбора, — сказал урианин.
Корсон скривился.
— Я устал и голоден, — сказал он. — Вы собираетесь начать войну немедленно или есть еще время отдохнуть и подкрепиться? Да и подумать тоже не мешает.
— У нас есть время, — ответил урианин.
По его знаку стражи опустили оружие и подошли к Корсону.
— Заберите нашего союзника, — сказал старый урианин, — и относитесь к нему как подобает. Он стоит больше, чем элемент сто шестьдесят четыре того же веса.

24 

Урианин из низшей касты осторожно разбудил Корсона.
— Ты должен приготовиться к церемонии, человек Корсон, — сказал он и проводил его в умывальню, оборудование которой не было приспособлено для нужд людей. Вода сильно пахла хлором, и Корсон пользовался ею очень осторожно, однако сумел умыться и побриться. Затем урианин одел его в желтую тунику, похожую на ту, которую носил сам. Хотя ее явно готовили для Корсона, рукава были слишком короткими, а шлейф — слишком длинным. Вероятно, портной плохо знал человеческую анатомию.
Урианин проводил Корсона в столовую, и он поел. Метаболизм людей и уриан различался настолько, что пища одних была ядом для других, и Корсон с недоверием отнесся к тому, что ему подали. Но большая птица успокоила его.
— Будет представление Яйца, человек Корсон, — торжественно ответил урианин, когда Корсон спросил его о церемонии.
— Какого яйца? — спросил Корсон с набитым ртом.
В первый момент ему показалось, что урианину стало плохо. Из его клюва понеслось квохтанье, которое могло быть и проклятиями, и ритуальными формулами.
— Благородное Голубое Яйцо Князя, — сказал наконец урианин, как будто горло его было полно заглавных букв.
— Понимаю, — сказал Корсон.
— До сих пор ни один человек не участвовал в представлении Яйца. Это великое счастье для тебя и большая честь, которую оказывает тебе Князь Р'нда.
Корсон кивнул головой:
— Я понимаю.
— А теперь нам пора идти, — сказал урианин.
Они оказались в большом эллиптическом зале без окон. С тех пор как он попал в руки уриан, Корсон не видел ни одного окна, ни одного отверстия, ведущего наружу. Вероятно, тайная база находилась глубоко под землей.
В зале, где собралось около сотни уриан, было очень тихо. Толпа расступилась перед Корсоном и его проводником, и они оказались в первом ряду. Участники церемонии носили туники разных цветов и согласно им образовывали группы. Корсон и урианин из низшей касты были единственными особами в желтых туниках в первых рядах, заполненных урианами, одетыми в фиолетовые одежды. Корсон услышал вокруг себя кудахтанье и без труда сообразил, что высокорожденные соседи возмущены его присутствием. Он повернул голову и посмотрел в глубь зала. За фиолетовыми стояли красные, за ними — оранжевые. В самом конце опускали головы уриане, одетые в желтые туники.
Перед ним, почти у вершины эллипса, замкнутого стенами зала, стоял металлический блок. Стол, или ящик, или алтарь. Корсон содрогнулся.
«Надеюсь, я не буду принесен в жертву, — подумал он. — Ни к чему играть роль молоденькой девушки из исторических повестей». Его опыт говорил, что бояться ему нечего. Уриане не обожествляли покойников и чтили их только символически. Их метафизика — если можно употребить здесь это слово — была направлена исключительно на понятие семьи. Семья считалась бессмертной, а отдельные особи были только ее временными придатками.
В стене за металлическим блоком появилось отверстие, которое постепенно увеличивалось. В зале стало тихо, и вошел Р'нда. Он был в роскошной ярко-голубой металлизированной тоге, край которой тащился по земле. Заняв место позади металлического блока, он повернулся лицом к собравшимся, поднял руки над головой и произнес несколько слов на староурианском языке.
Толпа ответила ему глухим гудением.
«И все же они похожи на нас, — подумал Корсон, — несмотря на разное происхождение. Случайно ли это? А может, разум везде идет одними дорогами?»
Нгал Р'нда вперил свои желтые глаза в Корсона.
— Смотри, человек Земли, смотри на то, чего не видел ни один человек до тебя, — сказал он свистящим голосом.
Металлический ящик открылся, и медленно появилась резная колонна, на которой, удерживаемое тремя золотыми шипами, покоилось огромное голубое яйцо.
Корсон с трудом сдержал смех.
Это было голубое яйцо, из которого вылупился Нгал Р'нда. Скорлупу яйца старательно собрали и склеили. С места, где он находился, Корсон видел швы, из-за них яйцо походило на полированный череп. Нгал Р'нда собирался напомнить верным о своем происхождении. Показывая им Голубое Яйцо, он вспоминал славную историю уриан, удачные походы воинственных Князей Урии. Без Яйца, несмотря на все свои таланты, Нгал Р'нда был бы никем. Яйцо было неопровержимым доказательством его принадлежности к легендарной семье.
Корсон и подумать не мог, что яйцо произведет на него такое сильное впечатление. Он вспомнил, что перед Первой Объединенной Цивилизацией на Старой Земле семьи играли роль, подобную той, которую исполняли сейчас в общественной жизни уриан. Человек чувствовал себя защищенным, если принадлежал к могучей семье. Внезапное уничтожение Первой Объединенной Цивилизации, вызванное войной и углубленное затем рассеянием беглецов среди звезд, привело к тому, что семьи утратили свое значение. Социологи времен первой жизни Корсона считали, что человечество миновало некий исторический этап. Но почему уриане, достигшие такого же уровня, не вышли за пределы стадии общества, основанного на прямом наследовании? С исторической точки зрения, это было парадоксом.
«Решение, — подумал Корсон, — находится передо мной. Уриане — по крайней мере высшие касты — почти с самого начала своей истории практиковали политику безжалостной генетической селекции. Они обнаружили, может, даже эмпирически, что окраска яиц имеет какую-то связь с личными особенностями будущего урианина. И несомненно, было гораздо легче с точки зрения чувств не высиживать или даже просто уничтожить неподвижное яйцо, чем потом покинуть на произвол судьбы или убить хрупкое живое существо. Однако люди и уриане сильно отличаются друг от друга».
— Смотри, человек Земли, — повторил урианин. — Когда я умру, Яйцо будет стерто в порошок, как растирались Яйца моих предков, а порошок будет смешан с моим пеплом. Вот Яйцо, из которого я вышел и которое разбил своим клювом. Вот Яйцо, которое было колыбелью последнего Князя Урии.
В глубине зала возникло движение. Нгал Р'нда сделал знак, и яйцо исчезло в ящике. Какой-то урианин в желтой тунике с трудом проложил себе дорогу через толпу, толкнул Корсона и склонился перед Нгал Р'нда, пискливо кудахтая.
Нгал Р'нда выслушал его, повернулся к Корсону и сказал на пангале:
— Несколько минут назад отряд вооруженных людей занял позиции в пятидесяти километрах отсюда. Их сопровождают Бестии, гипроны. Они начали возведение укрепленного лагеря. Что это, измена?
«Веран», — подумал Корсон.
— Вам нужна была армия, Князь Урии, — сказал он. — Она прибыла на вашу планету.

25 

Они шли сквозь лес.
Корсон почувствовал себя странно, поняв, что через несколько минут вместе с Антонеллой попадет в руки Верана.
Круг замкнулся. Там, внизу, он переживал свою жизнь впервые, еще ничего не зная, а здесь он уже знал продолжение. Тревога, лагерь, бегство под руководством замаскированного незнакомца, путешествие сквозь время и пространство, бессмысленное приземление на планете-мавзолее, галопирование по закоулкам Вселенной. Эргистал, сражения, катастрофа, другая сторона неба, слова бога — и снова Урия. Здесь и сейчас.
Там он вошел и там сейчас входит в лабиринт, тянущийся через всю Вселенную и накладывающийся сам на себя так точно, что он, Корсон, был отделен от своего прошлого лишь толщиной стены.
Лабиринт расстилался перед ним, такой же непонятный, как и раньше. Но поскольку он знал, что случится с другим Корсоном — Корсоном из прошлого, та часть лабиринта, которую он преодолел, обрела смысл. Во время существования первого Корсона он не знал третьей опасности, грозящей Урии, не знал и того, как избежать двух других. Теперь ему кое-что пришло в голову. Будущее откроет перед ним остальное, в этом он не сомневался.
У него было предчувствие, что тот человек из тумана, тот рыцарь в маске ночи, это он сам. Значит, у него есть будущее. Еще раз или даже бесконечное число раз лабиринт належится сам на себя. А он в серии возвращений будет преследовать самого себя, пока не настигнет. И этот Корсон из будущего будет знать новый отрезок лабиринта, поймет наконец его форму и цель и тогда внесет в свою жизнь необходимые поправки.
Он вспомнил слова бога. В далеком будущем они контролировали свое существование, а их предназначение было не обычной нитью, протянутой между рождением и смертью, а тканью и даже более того — многомерной массой, растягивающей пространство. «Боги, — подумал он, — создают Вселенную, создавая самих себя».
Он знал также, что в своем будущем найдет Антонеллу, ибо она помнила, что они уже встречались. И потеряет ее вновь, поскольку она любила его и жалела тогда, на улицах Диото, откуда потом забрала. Корсон подумал, что и он тоже любил и жалел ее, и надеялся, что линии их жизней в конце концов пересекутся. Возможность эта была еще скрыта в складках времени, и он еще должен был создать это будущее. Все сейчас зависело от его поведения. Он должен хорошо выполнить свое задание. Но кем же оно дано? Может, другим Корсоном, еще более удаленным от современности, который решил разогнать собравшиеся над Урией тучи? Мог ли у него быть лучший союзник, чем он сам? Чтобы человек жил завтра, вчерашние загадки должен решить человек прошлого, ничего не знающий о человеке будущего.
Он вспомнил сомнения Нгал Р'нда, и ему показалось, что разговор об этом они вели очень давно, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. Князь Урии утверждал, что вообще не нуждается в Веране. Он не верил людям и презирал их до такой степени, что мог слушать, только купив их. По его мнению, у Князей Урии было достаточно оружия. Он показал Корсону шары из серого металла, которые могли вызывать молнии на другом полушарии, и стеклянные орудия, тонкие, как иглы, но способные пробивать горы, и картины, которые, если спроецировать их на небо, могли лишить памяти целые армии. Свистящим голосом он утверждал, что в войне шесть тысяч лет назад Князья Урии проиграли из-за измены, пробравшейся в их ряды, а не из-за слабости. Корсон почти поверил ему. Наверно, и земляне решили, что с них достаточно жертв и сражений. Может, партия свелась вничью. Но благодаря этому теперешний результат стал еще более определенным. Люди с Урии и те большие птицы, которые выступят за мир, не продержатся даже одного дня.
Корсон сказал:
— Вам нужна армия.
Его преследовало зрелище миллионов убитых женщин, миллионов мужчин в неволе, он учитывал необходимость оккупации и с нажимом повторил:
— Вам нужна армия.
Потом добавил:
— Завтра космос будет ваш. Нужен будет флот, специалисты. Сколько вы можете мобилизовать?
Урианин напряженно думал, и Корсон перехватил инициативу:
— Сколько у вас сторонников?
Урианин ответил с удивительной откровенностью, глядя на него плоскими желтыми глазами, усеянными голубыми звездочками:
— Пятьсот, может, тысяча. Но уриане, опозоренные жизнью с людьми в Диото, Сифаре, Нумере и Ридене, пойдут за мной под знаменем Голубого Яйца.
— Вероятно. Сколько их?
— Около тридцати миллионов.
— Так мало?!
Во время давней войны миллиарды уриан угрожали Солнечной Державе. Несомненно, многие из них эмигрировали на другие планеты в период галактического мира. Но Корсон догадывался еще кое о чем. Это была история расы, обреченной на мир, поскольку ужасы войны и поражения слишком глубоко въелись в их гены. Перед ним были ярость и жестокость, профильтрованные долгим упадком.
Существовали люди, обязанные своей неутолимой агрессивностью дурной наследственности. Они имели на один ген больше и в некотором смысле были монстрами. Общество, по крайней мере когда-то, изолировало их, давая им шанс избежать гибели. Возможно ли, чтобы монстрами в этом смысле были целые виды, обреченные на войну или вымирание? Предназначение людей не было настолько противоречивым, зато у них был шанс, что их психофизическая конституция позволит им жить в мире.
Корсона вдруг поразила мысль: у уриан нет будущего. Потом появилась другая мысль: у войны нет будущего. А он все же должен ее вести.
— Вам нужна армия, — в третий раз повторил он. — Для оккупации, а потом для завоевания космоса. Веран — наемник, и ему можно пообещать битвы и власть в империи. И еще одно. Я говорил о диком гипроне. Скоро на этой планете тысячи бестий будут сеять вокруг себя смерть и опустошение. Как вы с ними справитесь? Как избежите этой опасности на планете, которая вскоре станет вашей? Загляните в архивы, расспросите экспертов. Гипроны могут поспорить с вашим оружием: им достаточно начать прыгать во времени. Только Веран может их выследить и ликвидировать: у него есть прирученные гипроны. Заключите с ним соглашение, а уничтожить его вы всегда успеете. А может, вы боитесь этого старого волка и нескольких сот солдат?
Урианин прикрыл свои двойные веки:
— Ты пойдешь и поговоришь с ним, Корсон. Тебя будут сопровождать два урианина. Если ты попробуешь обмануть меня — умрешь.
Корсон понял, что выиграл.

26 

Они шли сквозь лес, и мертвые ветви деревьев, не похожих на земные, хрустели под ногами Корсона. Уриане двигались бесшумно. От своих крылатых предков они унаследовали полые кости. Он мог бы разделаться с ними двумя ударами, но они держали в когтях нацеленное на него оружие, и, кроме того, они были ему нужны.
В его первую ночь на этой планете темнота была такой же непроницаемой, и он так же прислушивался к шорохам леса, пытаясь определить, где затаилась Бестия. Сейчас он имел дело с иной Бестией. Человеком. Вераном.
Они оставили машину подальше от лагеря, надеясь, что в суматохе, вызванной атакой или, точнее, его с Антонеллой бегством, их приближение останется незамеченным. Корсон посмотрел на часы. В этот момент они проходили через лагерь в обществе незнакомца, которым был он сам, и приближались к гипронам. Незнакомец с лицом из мрака седлал одно из животных и помогал Корсону и Антонелле затягивать ремни. А люди и гипроны исчезнут на небе и во времени.
Через минуту…
Его первая ночь на планете. На этот раз он тоже не осмелился зажечь свет, но сейчас у него были контактные линзы, позволяющие видеть в инфракрасном свете. Почва казалась черной, такой же, как небо, лишенное звезд. Стволы деревьев были розовыми, камни — оранжевыми: они отдавали тепло, накопленное за день, и слабо светились. Потом он заметил небольшое светящееся пятно, тихо движущееся в зарослях. Испуганный зверь.
Наконец Корсон почувствовал запах паленой смолы и расплавленного песка. Лагерь был рядом.
«Неужели приближается исторический момент?» — подумал он. На планете многое зависело от исхода этого часа. Согласится ли Веран? Что случится, если люди Верана начнут стрелять, если он сам будет убит? Союз не будет заключен, и бестии останутся на свободе. Бестии — люди и нелюди.
Будет война. А может, даже две. Между жителями Урии и людьми. Между Урией и Галактическим Советом или Службой безопасности, не важно, как это называется, что-нибудь наверняка есть. Что-нибудь нарушится, царапина пересечет века и потрясет будущее. В этом он был уверен. Не было других причин возвращать его на Урию. Его выслали, чтобы заделать трещину, не сказав ни как это сделать, ни зачем это нужно.
Исторический момент! Место и час, где перекрещивается много линий времени, где он встретил самого себя, не зная об этом, и где сейчас по собственной воле разминулся с самим собой. Исторический момент! Как будто кто-то будет об этом помнить! Как будто история соткана из битв, из заключаемых и нарушаемых союзов и договоров! В призрачном спокойствии леса он понял: все, что заслуживало остаться в истории, было антиподом войны. История была тканью, война — ее разрывом, а битвы — яростными шипами, рвущими сукно истории, которое всегда или, по крайней мере, до этого времени восстанавливалось с биологическим упорством. Корсон ощутил себя наследником вечности, ощутил свое единство с миллиардами людей, рожденных и умерших в прошлом, которые из собственных тел соткали огромное полотно истории. Он чувствовал себя ответственным и солидарным с миллиардами людей, которые могли родиться в будущем.
Этот локальный конфликт не был бы даже большой войной. Однако из всех войн не было более важной. Битва, которая бросает миллионы звездолетов друг на друга, имеет значение не большее, чем первая схватка между питекантропами, вооруженными камнями. Все зависит от точки зрения.
Лес стал редеть, впереди замелькали огоньки. Тонкая пурпурная линия, о которой Корсон знал, что она смертельно опасна, делила ночь огненной полосой. Корсон сделал знак, и уриане молча остановились. Он едва слышал их короткое, легкое дыхание. Они договорились, что дальше он пойдет один и один будет говорить с Вераном до заключения первого договора. Но на шее у него висел передатчик, и Корсон не сомневался, что Нгал Р'нда внимательно слушает.
Прерывистая линия исчезла. Корсон заколебался.
Из лагеря донесся спокойный голос:
— Корсон, я знаю, что ты здесь.
Голос Верана. Он двинулся к толстому диску какого-то прожектора. Несмотря на то что и сзади на него было направлено оружие, Корсон изображал равнодушие.
— Итак, ты вернулся. И у тебя было время переодеться.
Голос звучал скорее с иронией, чем со злостью. Веран умел владеть собой.
— А женщину ты поместил в безопасное место?
— Я здесь, — спокойно сказал Корсон.
— Я был уверен, что ты вернешься. Достаточно было патруля, отправленного в будущее. Так же точно я знал, где тебя искать в первый раз. Ведь это ты указал мне это место. Полагаю, у тебя есть веские причины предлагать мне эту базу после поражения на Эргистале и есть что сказать мне. Подойди ближе, я не могу долго держать выключенной свою линию обороны.
Корсон прошел вперед. Позади снова вспыхнула пурпурная линия, и он почувствовал в костях характерную вибрацию.
— Итак, Корсон, что ты можешь мне предложить?
— Союз, — сказал Корсон, — который вам чертовски нужен.
Веран и бровью не повел. Его серые глаза блестели в свете прожекторов. Он выглядел грубо вырубленной статуей, и его люди были ему под стать. Двое из них находились позади Верана, неподвижные, сосредоточенные, несомненно, с пальцами на спусковых крючках небольших бластеров с заостренными стволами и без видимых отверстий в дуле. Их можно было принять за игрушки. Шестеро других встали полукругом, в центре которого оказался Корсон. Они были слишком далеко, чтобы он мог достать кого-нибудь из них отчаянным прыжком, прежде чем они успеют выстрелить. Они были профессионалами, и это до некоторой степени успокаивало Корсона. Можно было не опасаться, что они выстрелят ни с того ни с сего до того, как прозвучит приказ или возникнет действительная угроза.
Только Веран не носил оружия. Его руки были невидимы за спиной, пальцы правой руки наверняка сжимали запястье левой. Верана будет тяжело победить.
— Я могу тебя убить, — сказал Веран. — И пока не сделал этого только потому, что ты послал то сообщение и вытащил мне проклятый шип из ноги. Я жду объяснений, Корсон.
— Конечно, — сказал Корсон.
— Это было сообщение от тебя или от кого-то другого?
— А от кого еще оно могло быть? — спокойно произнес Корсон.
Сообщение было подписано им, но он не помнил, что отправлял его. Он даже не смог бы адресовать его Верану. Но оно, несомненно, назначало встречу, место, и точное время, и способ покинуть Эргистал в момент, когда ситуация стала для Верана безнадежной. Сообщение, которое он пошлет позднее. Сообщение это может быть частью плана, который он уже начал готовить. Это означало, что в будущем его версия будет более полной и солидной. Версия, которую он, может быть, разовьет сам, когда будет знать — и уметь — много вещей, о существовании которых он пока не подозревает. Но если что-нибудь пойдет не так, если Веран не согласится на союз, сможет ли он выслать сообщение? Поскольку он знал, что сообщение будет, что без него Веран не сможет прибыть на Урию, он должен будет его послать. Но когда это пришло, когда это придет ему в голову? Сейчас или позднее? Послал бы он его, не зная точно, что Веран его получит? Трудно было разрабатывать стратегию или хотя бы теорию войны во времени. Для начала нужен был практический опыт.
— Ты слишком долго думаешь над ответом, — сказал Веран.
— Мне нужно многое сказать, а это место не из лучших.
Веран сделал знак.
— У него нет с собой ни оружия, ни бомбы, — сказал один из солдат. — Только передатчик на шее. Один звук, без изображения.
— Хорошо, — сказал Веран. — Идем.

27 

— У каждого человека есть какая-то цель, — сказал Веран, — даже если сам он об этом не знает. Чего я не понимаю, Корсон, так это твоих побудительных причин. Некоторыми движет тщеславие, как в моем случае, другие действуют из страха, третьих подстегивает погоня за деньгами. Но всегда, хорошо идут дела или плохо, их поступки, как стрелы, направлены в эту цель. Однако твоей цели, Корсон, я не вижу. А я этого не люблю. Я не люблю работать с теми, чьих целей не понимаю.
— Допустим, мною движет тщеславие, а еще — страх. При помощи уриан я хочу стать важной персоной и в то же время боюсь. Я человек преследуемый, военный преступник. Так же как и вы, Веран.
— Полковник Веран.
— Как и вы, полковник! Меня не интересует возвращение на Эргистал, не интересуют его бесконечные и нелепые войны. Разве это не логично?
— Ты уверен, — медленно сказал Веран, подчеркивая каждое слово, — что на Эргистале войны не имеют смысла? Что там уже нечего завоевывать?
— У меня такое предчувствие.
— В твоих рассуждениях есть логика. Но когда враг хочет, чтобы ты поверил, будто он совершает некий маневр, он старается привести солидные причины, чтобы обосновать его. Обеспечивает себе отступление — и совершает ошибки. И тогда-то он и попадает в засаду.
— Вы хотите, чтобы я расплакался? Ведь я затерян во времени и пространстве, я — неудачник, выдернутый с Эргистала торговцем невольниками и проданный банде уриан.
— Говори о сообщении! — отрезал Веран.
Корсон уперся руками в стол и попробовал расслабиться.
— Ты утверждаешь, что выслал его с помощью уриан, но я его потерял. Ты можешь вспомнить его содержание?
— Я назначил вам встречу здесь, полковник. Объяснил, как покинуть Эргистал. Потом…
— Точное содержание, Корсон!
Корсон посмотрел на свои руки. Ему показалось, что кровь отливает от ногтей, что пальцы становятся белыми как мел.
— Я забыл, полковник.
— Полагаю, Корсон, ты его просто не знаешь, — медленно сказал Веран. — Мне кажется, ты еще не отправил этого сообщения. Если бы ты работал на кого-то, кто выслал его от твоего имени, ты знал бы содержание. Сообщение это принадлежит твоему будущему, а я не знаю, можно ли верить этому будущему.
— Примем это как гипотезу. Значит, я весьма пригожусь вам в будущем.
— Ты знаешь, что это значит.
Воцарилась тишина. Потом Веран, глядя на Корсона, нервно сказал:
— Я не могу тебя убить. По крайней мере, пока ты не отправишь это сообщение. Впрочем, это меня не беспокоит: я не убиваю ради удовольствия. Жалко, что я не могу нагнать на тебя страха. Этого я не люблю. Я не люблю пользоваться услугами тех, кого не понимаю и кого не могу испугать.
— Пат, — сказал Корсон.
— Пат?
— Это слово связано с игрой в шахматы и означает партию, зашедшую в тупик.
— Я не игрок. Я слишком люблю выигрывать.
— Это не вероятностная игра, скорее стратегическая тренировка.
— Вроде Kriegspiel? С неизвестным фактором времени?
— Нет, — ответил Корсон. — Без фактора времени.
Веран коротко рассмеялся.
— Слишком легко. Это не для меня.
«Меня защищает сообщение, — подумал Корсон, — которое я, вероятно, отправлю, но содержания которого сам еще не знаю и о котором еще час назад вообще ничего не слышал. Я иду по собственным следам, не зная, как избежать ловушки».
— А что произойдет, если я буду убит и не отправлю этого сообщения?
— Тебя беспокоит философский аспект проблемы? Понятия не имею. Может, его пошлет кто-нибудь другой. Или же я никогда ничего не получу, останусь там и дам изрубить себя на куски.
Он широко улыбнулся, и Корсон заметил, что у него нет зубов, вместо них заостренная пластина белого металла.
— Может, уже сейчас я попал в плен или со мной случилось что-нибудь похуже.
— На Эргистале недолго остаются мертвыми.
— И это ты тоже знаешь.
— Я же сказал, что был там.
— Оказаться убитым еще не самый худший вариант, — сказал Веран. — Гораздо страшнее — проиграть битву.
— Но вы же здесь.
— А мне нужно остаться там. Когда жонглируют возможностями, самым главным фактором становится время. Это открывается каждому раньше или позже. Сейчас у меня появился новый шанс, и я хочу его использовать.
— Значит, вы не можете меня убить? — сказал Корсон.
— И очень жалею об этом, — ответил Веран. — Из принципа.
— Вы даже не можете меня задержать. В избранный мной момент я должен буду уйти, чтобы иметь шанс отправить то сообщение.
— Я буду тебя сопровождать, — сказал Веран.
Корсон почувствовал, что его уверенность слабеет.
— Тогда я не пошлю сообщения.
— Я тебя заставлю.
Корсону пришла в голову новая идея:
— А почему бы вам не послать его самому?
Веран покачал головой:
— Не шути со мной, Корсон. Эргистал находится на другом конце Вселенной, и я даже не знал бы, в каком направлении нужно лететь. Без координат, переданных тобой, я никогда не нашел бы эту планету, ищи я хоть миллиард лет. А еще есть теория информации…
— Какая теория?
— Передатчик не может быть собственным приемником, — терпеливо объяснил Веран. — Я не могу дать знак самому себе. Это вызвало бы серию колебаний во времени, и все бы закончилось их подавлением. Исчезло бы расстояние между начальной и конечной точками, а вместе с ним — все, что находится в этом интервале. Потому-то я и не показал тебе текст этого сообщения. Я не потерял его, он у меня под рукой, но я не хочу уменьшать твоих шансов отправить его.
— Вселенная не терпит противоречий, — сказал Корсон.
— Это антропоморфизм. Вселенная стерпит все. Даже математика доказывает, что можно сконструировать противоречивые, взаимоисключающие системы.
— А я считал математику единой, — тихо сказал Корсон. — С точки зрения логики. Гипотеза непрерывности…
— Ты меня удивляешь, Корсон, и своим невежеством, и своими знаниями. Гипотеза непрерывности была опровергнута три тысячи лет назад. Впрочем, она не имеет с этим вопросом ничего общего. Истинно только то, что теория, основанная на бесконечном числе аксиом, всегда содержит в себе противоречие. Тогда она уничтожается, исчезает, возвращается в небытие. Однако это не мешает ей существовать. На бумаге.
«Вот почему, — подумал Корсон, — я двигаюсь по дорогам времени наугад. Мой двойник из будущего не может сказать мне, что я должен делать. И все-таки бывают утечки информации, до меня доходят их крохи, и они помогают мне ориентироваться. Должен существовать какой-то физический порог, ниже которого пертурбация не имеет значения. Если я попробую вырвать у него эту бумагу, заставить будущее…»
— На твоем месте я бы этого не делал, — сказал Веран, словно читая его мысли. — Я тоже не слишком верю в нерегрессивную теорию информации, но никогда не отваживался попробовать.
«Однако в далеком будущем боги не колеблются, — подумал Корсон. — Они играют возможностями, подняв порог до уровня Вселенной. А в этом случае барьеры падают. Вселенная открывается, освобождается, приумножается. Человек перестает быть узником туннеля, соединяющего его рождение со смертью».
— Проснись, Корсон, — резко сказал Веран. — Ты сказал, что эти птицы обладают фантастическим оружием, которое отдадут мне. Еще ты сказал, что без помощи уриан я никогда не найду дикого гипрона. И что взамен им нужен я, опытный вояка, чтобы завоевать для них планету и обезвредить дикого гипрона, прежде чем он размножится и спровоцирует вмешательство Службы безопасности, которая заодно нейтрализует и их самих. Возможно, ты прав. Все это хорошо согласуется, правда?
Внезапно он вытянул руку. Корсон не успел отреагировать. Пальцы наемника коснулись его шеи. Однако Веран не пытался его задушить. Он сорвал с шеи Корсона небольшой передатчик, висевший на цепочке, и быстро спрятал его в маленькую черную коробочку, которую уже давно держал в руке. Корсон рванулся к нему, но Веран отпрянул в сторону.
— Теперь можно поговорить откровенно. Они нас не услышат.
— Тишина их обеспокоит, — со страхом и в то же время с облегчением сказал Корсон.
— Ты меня недооцениваешь, дружище, — холодно сказал Веран. — Они по-прежнему слышат наши голоса. Мы говорим о дождях и хорошей погоде, о способах ведения войны и выгодах возможного союза. Наши голоса, ритм нашего диалога, длина пауз, даже наше дыхание были проанализированы. Как ты думаешь, почему мы говорим так долго? В этот момент маленькая машинка развлекает их нашим разговором, может, несколько скучноватым, но тут уж ничего не поделаешь. А сейчас мне не остается ничего иного, как принять новые меры предосторожности. Я подарю тебе новое украшение.
Он не сделал никакого знака, но солдаты крепко взяли Корсона за руки. Чья-то рука схватила его за волосы, так что голова его откинулась назад, и в тот же миг холодный металл коснулся его шеи. Он подумал, что ему хотят перерезать горло. Но зачем им убивать его сейчас, к тому же таким жестоким способом? Может, Веран любит купаться в крови своих жертв?
«Но как же сообщение? — подумал Корсон. — Он ведь сказал, что не может меня убить».
Щелкнул маленький замок — на Корсона надели обруч. Он был широкий, изготовленный из легкого металла, не причинял неудобств.
— Надеюсь, он тебе не мешает, — сказал Веран. — Впрочем, ничего, привыкнешь. Придется тебе поносить его некоторое время, может, даже всю жизнь. Внутри находятся два независимых взрывных устройства. Если ты попробуешь его снять, они взорвутся. И можешь мне поверить, взрыв будет достаточно силен, чтобы вместе с тобой отправить на Эргистал любого, кто окажется поблизости. Если же ты попробуешь использовать против меня или моей армии любое оружие — от дубины до трансфиксера включительно, — обруч впрыснет тебе сильный яд. То же самое произойдет, если ты отдашь кому-то приказ применить оружие против нас. И даже в том случае, если ты ограничишься разработкой плана борьбы со мной. Прелесть этой вещицы в том, что ты сам заставляешь ее сработать независимо от времени и пространства. Она реагирует на сознательную агрессию. Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня и уничтожать в своих снах хоть сто раз за ночь — это тебе ничем не грозит. Ты можешь сражаться как лев — но не против меня и моих людей. В крайнем случае ты можешь прибегнуть к саботажу — но в этом случае тобой займусь я. Теперь ты видишь, Корсон, что можешь быть моим союзником или сохранять нейтралитет, но врагом моим стать ты не можешь. Если это унижает твое достоинство, утешайся тем, что моя личная охрана носит такие же обручи. — Он удовлетворенно посмотрел на Корсона и улыбнулся: — Ты это имел в виду, говоря о пате?
— Примерно, — признал Корсон. — Но уриане будут удивлены.
— Они меня поймут. Их маленький передатчик тоже был не таким уж невинным. Приняв особый сигнал, он испустит достаточно тепла, чтобы поджарить тебя. Будь они хитрее, воспользовались бы автономным устройством. Выпить хочешь?
— Охотно, — ответил Корсон.
Веран вытащил из ящика стола фляжку и две хрустальные стопки. Наполнил их до половины, подмигнул Корсону и выпил.
— Я бы не хотел, чтобы ты на меня обижался. Я люблю тебя, Корсон, — кроме того, ты мне нужен. Но я не могу тебе верить. Все складывается слишком хорошо, но только потому, что ты здесь есть, был и будешь. А я даже не знаю, что тобой движет. То, что ты мне предлагаешь, Корсон, это измена человечеству. Это означает отдать себя в распоряжение этим фанатичным птицам, которые только и мечтают об уничтожении человека в обмен на собственную безопасность и чрезвычайную власть. Допустим, я могу это принять. Но ты? Ты, Корсон, не похож на предателя человечества. Или, может, я ошибаюсь?
— У меня нет выбора, — ответил Корсон.
— Для человека, действующего под давлением обстоятельств, ты проявляешь исключительную предприимчивость. Тебе удается убедить птиц заключить со мной союз, и ты сам приходишь договариваться об этом. Более того, для этой цели ты доставляешь меня сюда. Хорошо, допустим, ты сможешь загнать меня в ловушку. Я исчезаю, а ты остаешься вместе с птицами. Уже сейчас ты предаешь свой вид, выдавая меня существам, которые, с твоей точки зрения, стоят не больше, чем я, и при этом они даже не гуманоиды. И ты знаешь, что тебе придется сделать это еще раз. Это не похоже на тебя. Птицы не отдают себе в этом отчета, поскольку не знают людей и принимают тебя за зверя, за дикого зверя, который будет обкрадывать их гнезда и которого можно приручить или, точнее, укротить. Но я видел тысячи солдат вроде тебя, Корсон. И все они были не способны предать свой вид, свою страну, своего вождя, причем вовсе не из какого-то благородства, хотя все в это верят, а просто подчиняясь воинской дисциплине. Тогда что же? Рассмотрим другой вариант. Ты стараешься спасти человечество. Ты решил, что выгоднее всего, если Урия, а потом и весь этот звездный район будет завоеван человеком, а не этими покрытыми перьями фанатиками. Ты доставляешь меня сюда и предлагаешь мне союз с урианами, поскольку предполагаешь, что он будет непрочен, что раньше или позже я с ними поцапаюсь, и надеешься, что я уничтожу уриан. Может, тогда ты смог бы избавиться от меня? Можешь ничего не отвечать. Было бы бессмысленно просить меня помочь в борьбе с урианами, поскольку есть риск, что я предам. Ты же знаешь, что коалиции часто распадаются.
— Есть еще дикий гипрон, — холодно сказал Корсон.
— Верно, он мне нужен. В то же время, захватив его, я освобожу Урию от второй опасности. Разве я не прав, Корсон?
— Вы принимаете мое предложение?
Веран криво усмехнулся:
— Не раньше, чем обеспечу свою безопасность.

28 

На этот раз они двигались за кулисами времени. Корсон разглядывал время с помощью нервной системы гипрона. Отростки гривы животного охватывали его запястья и касались висков, отчего к горлу периодически подкатывала тошнота. Веран, висевший по другую сторону гипрона, потребовал от Корсона, чтобы тот заглянул прямо во время. Он надеялся, что Корсон сможет быть проводником в лабиринте подземного города уриан.
Они ползали по складкам действительности во все еще живой современности. Существо с очень хорошим зрением могло бы заметить движущиеся тени, а если повезет — огромный и страшный призрак. Однако прежде чем оно успело бы моргнуть, они исчезли бы, поглощенные воздушной бездной. А если бы свет был достаточно ярок, чтобы окружить ореолом какую-то деталь, оно увидело бы только плоскую прозрачную фигуру. С современностью гипрон синхронизировался лишь на долю секунды, чтобы Веран и Корсон могли осмотреться. Стены, колонны, мебель были для них как туман, а живые существа или движущиеся предметы оставались невидимыми. Это была вторая сторона медали. Нельзя было подглядывать, не рискуя, что их заметят, или оставаться невидимым, не теряя зрения.
— Жаль, что ты не знаешь этой базы, — сказал Веран.
— Я же просил у вас неделю или две, — запротестовал Корсон.
Веран пожал плечами:
— Есть риск, с которым я считаюсь, и риск, которого я избегаю. Я не буду ждать целую неделю, пока ты вместе с птицами расставишь на моем пути ловушки.
— А если нас заметят?
— Не знаю, может, ничего не случится. Или произойдет пертурбация. Нгал Р'нда может понять, что происходит, и перестанет тебе верить. Или же рискнет ускорить течение событий и начнет атаку гораздо раньше. Мы не должны допустить, чтобы нас заметили. Нельзя вносить в течение истории изменения, которые могут обернуться против нас. Мы пойдем одни, без эскорта, без тяжелого оружия. Использовав любое оружие в прошлом, от которого ты зависишь, ты убьешь себя. Надеюсь, ты это понимаешь.
— Значит, невозможно приготовить ловушку в прошлом?
Веран широко улыбнулся, обнажив металлическую пластину, заменяющую ему зубы.
— Мне достаточно ввести небольшую подпороговую модификацию. Ее не заметят, но я смогу воспользоваться ею в нужный момент. Ты ценный человек, Корсон. Ты указал мне слабое место Нгала Р'нда.
— И я еще должен вас сопровождать?
— Неужели я похож на безумца, который способен оставить тебя за своей спиной? Кроме того, ты знаешь здесь все закоулки.
— Уриане заметят мое отсутствие. Они же нас не слышат.
— Мы могли бы рискнуть и оставить передатчик, но, думаю, в этом случае он может послать какой-нибудь сигнал. Нет, лучше мы будем соблюдать тишину. Кроме того, в той современности мы будем отсутствовать всего несколько секунд. Как по-твоему, сколько лет этой птице?
— Понятия не имею, — поколебавшись, ответил Корсон. — Для своего вида он уже стар. А в мое время уриане жили дольше, чем люди. Думаю, ему сейчас, по крайней мере, двести земных лет, может, двести пятьдесят, если их гериатрия шагнула вперед.
— Мы нырнем, используя аварийный вариант, — сказал довольный Веран. — Благодаря этому они не получат сигналов твоей игрушки.
Сейчас они двигались по аллеям времени. Они проскользнули в подземный город и теперь преодолевали километровую толщу скал. Она была для них не плотнее тумана.
Веран прошептал на ухо Корсону:
— Как его узнать?
— По голубой тунике, — сказал Корсон. — Однако, мне кажется, здесь он бывает довольно редко.
— Это не важно. Когда гипрон на него наткнется, он пойдет за ним до момента рождения. А может, нужно говорить о вылупливании?
На мгновение мелькнула голубая тень, они попытались не терять ее из виду, но она исчезла так быстро, что Корсон с трудом осознал, что это были месяцы и годы, в течение которых Нгал Р'нда играл на планете роль уважаемого и миролюбивого урианина. Они плыли против течения жизни этого существа, как лосось плывет против течения реки. Тень изменила окраску. Нгал Р'нда был молод, и туника Князей Урии еще не покрывала его плечи. Может, он еще не начал обдумывать планы завоеваний? Корсон, впрочем, был уверен в обратном.
Другие голубые тени выныривали из глубин времени — другие Князья, вылупившиеся из Голубых Яиц и тоже мечтавшие о мести. Нгал Р'нда говорил правду — он был последним. Осознание близкого конца заставило его действовать. Князьям, жившим до него, вполне хватало мечты — на действие они решиться так и не смогли.
Нгал Р'нда исчез.
— Он точно родился здесь? — обеспокоенно спросил Веран.
— Понятия не имею, — ответил Корсон, раздраженный тоном наемника. — Но думаю, что да. Он слишком важен, чтобы родиться вдали от святилища своей расы.
И в эту секунду тень, которой был Нгал Р'нда, появилась вновь. Корсон не мог его опознать, но понял это по реакции гипрона.
— Что это за ловушка? — спросил Корсон.
— Увидишь.
Они направлялись к моменту рождения последнего Князя Урии.
«Может, Веран хочет сразу после рождения Князя впрыснуть ему бинарный генетический стабилизатор, — подумал Корсон, — который начнет действовать только через годы? А может, хочет вживить ему датчик размером не больше клетки, в таком месте, где на него не наткнется хирургический нож, который позволит следить за ним всю жизнь? Нет, наемник до этого не додумается».
Гипрон затормозил и остановился. Корсону показалось, что все частицы его тела разбегаются в разные стороны, он с трудом справился с тошнотой.
— Он еще не родился, — сказал Веран.
Глазами гипрона Корсон увидел большой эллиптический зал, похожий на тот, где заседали Князья. Оба наездника затаились в толще камня, скрытые от чужих взглядов, а из стены торчали лишь несколько отростков гривы Бестии.
В полированной стене виднелись ниши, и в каждой из них лежало яйцо. В конце зала, в самой просторной нише, лежало красное яйцо. Корсон мысленно сделал поправку: яйцо казалось красным гипрону, а для человека и урианина было голубым.
Яйцо, из которого вылупился Нгал Р'нда. Ниши были инкубаторами, и никто не смел входить в зал до конца того момента, пока из яйца не вылупился урианин.
— Нужно немного подождать, — сказал Веран, — мы заехали слишком далеко.
Гипрон скользнул к голубому яйцу. Корсон уже адаптировался к восприятию Бестии и почти овладел ее панорамным зрением. Он мог наблюдать за действиями Верана и видел, что наемник направил на голубое яйцо какой-то похожий на оружие инструмент.
— Не уничтожайте его! — невольно крикнул Корсон.
— Идиот, — сухо сказал Веран. — Я его измеряю.
Полковник нервничал. В этот ключевой момент жизни Нгала Р'нда малейшая ошибка могла привести к серьезным изменениям в истории. На лбу Корсона выступили капли пота, сбежали вниз по крыльям носа. Веран играл с огнем. Что будет, если он ошибется? Исчезнут ли они оба? А может, появятся, но в другом отрезке времени?
Голубое яйцо задрожало и раскрылось. Показалась макушка молодого урианина. Он был огромен и казался таким же большим, как яйцо. Потом скорлупа рассыпалась на кусочки, и цыпленок открыл клюв. Сейчас он издаст свой первый писк, которого с нетерпением ждет мать.
К удивлению Корсона, голова урианина была не больше кулака мужчины такого же роста. Однако он знал, что развитие нервной системы Нгала Р'нда далеко от завершения. Намного чаще, чем человеческие дети, уриане рождались преждевременно и не были приспособлены к самостоятельной жизни.
Гипрон вышел из стены и синхронизировался с современностью. Веран схватил пластиковый мешок, собрал в него осколки голубого яйца и вернулся к гипрону. Не теряя времени, он направил своего скакуна под защиту стены и дал сигнал к десинхронизации.
— Конец первой фазы, — пробормотал он сквозь зубы.
В эллиптическом зале раздались первые пискливые крики. Открылась дверь.
— Они заметят исчезновение скорлупы, — сказал Корсон.
— Ты ничего не понял, — пробормотал Веран. — Я доставлю им другую. Если твои слова верны, они хранят только голубую скорлупу, а другие цвета их не интересуют.
Они направились к поверхности. В небольшом скалистом ущелье Веран синхронизировал гипрона. Корсон спустился на землю, и на него снова накатила тошнота.
— Смотри под ноги, — сказал Веран. — Мы в нашем объективном прошлом. Неизвестно, какие изменения вызовет сломанная травинка.
Он открыл мешок и внимательно осмотрел куски скорлупы.
— Это не обычное яйцо, — пробормотал он. — Скорее составленные друг с другом плитки, как кости черепа у человека. Взгляни, четко выделяются линии стыковки.
Он отломил небольшой кусочек скорлупы, поместил его в какой-то аппарат и прильнул глазом к окуляру.
— Пигментация в массе, — заметил он. — Генетическая причуда. Может, это результат систематического скрещивания внутри одного рода. Впрочем, не важно. Я легко найду краску подобного типа, но менее долговечную.
— Вы хотите покрасить яйцо? — удивленно спросил Корсон.
Веран язвительно рассмеялся:
— Дорогой Корсон, твоя глупость неизлечима. Я заменю эту скорлупу другой, обычной, и покрашу именно ее. Для этого я воспользуюсь краской, которую в случае нужды можно будет нейтрализовать. Все могущество Нгала Р'нда основано на особом цвете его яйца. Поэтому он считает, что время от времени его полезно показывать. Чтобы избежать подмены, никто не остается в зале при вылуплении цыплят. Оставаться запрещено, разве что у тебя есть гипрон. Я не думаю, чтобы эта замена когда-нибудь будет замечена. Чтобы в этом убедиться, я возьму скорлупу урианина, вылупившегося в то же время, что и Нгал Р'нда, и тех же самых размеров. Труднее всего будет подложить ее в течение всего одной секунды, прежде чем кто-либо успеет войти и увидеть нас.
— Но это невозможно! — воскликнул Корсон.
— Есть препараты, десятикратно увеличивающие скорость человеческой реакции. Думаю, ты слышал об этом. Ими пользуются звездолетчики во время боя.
— Они опасны, — сказал Корсон.
— А я и не заставляю тебя их принимать.
Веран перебирал кусочки скорлупы, внимательно их разглядывая, потом задумчиво сказал:
— Пожалуй, лучше обесцветить их и подбросить вместо фальшивой.
Он проделал несколько анализов, после чего распылил по обломкам какой-то аэрозоль. Через несколько секунд голубые осколки побелели.
— По коням! — воскликнул довольный Веран.
Они вновь погрузились в реку времени и довольно быстро добрались до зала, где лежали десятки лопнувших скорлуп. Веран синхронизировал гипрона, начал копаться в осколках и нашел наконец почти целую скорлупу. Под струей распылителя она приобрела голубой цвет, и Веран проглотил таблетку.
— Акселератор подействует через три минуты, — заметил он. — Десять секунд сверхскорости. Это больше, чем полторы минуты субъективного времени. Больше, чем нужно.
Он повернулся к Корсону и широко улыбнулся:
— Вся прелесть в том, что, если со мной что-нибудь случится, ты не сможешь отсюда выбраться. Представляю, какие рожи будут у уриан, когда они застанут в инкубационном зале одного мертвого человека и одного живого. А еще прирученную Бестию, которых они до сих пор видели только в диком состоянии.
— Мы исчезнем, — сказал Корсон. — Произойдут слишком большие изменения. Вся история этого фрагмента континуума содрогнется.
— Я вижу, ты быстро учишься, — насмешливо сказал Веран. — Но самая большая трудность — вернуться сразу после нашего старта. Я не хочу встретить самого себя.
Корсон содрогнулся.
— Кроме того, — продолжал Веран, — гипрон тоже этого не хочет. Очень трудно заставить его приблизиться к самому себе во времени. Он терпеть этого не может.
«И все же, — подумал Корсон, — я сделал это. Точнее, сделаю. Все законы физики относительны. Это значит, что однажды я пойму механизм времени. Что я отсюда выйду. Что вернется мир, и я найду Антонеллу».
Все произошло так быстро, что Корсон сохранил об этом только отрывочные воспоминания. Тень Верана двигалась так быстро, что пространство, казалось, было полно им, и перемещалось как в калейдоскопе. Голубые осколки скорлупы, ниши, заполненные цыплятами, двери, которые открываются и, вероятно, скрипят, и вдруг как бы запах хлора, хотя было очевидно, что воздух зала не может проникнуть внутрь скафандра, отступление сквозь время, голос Верана, высокий, отрывистый, такой быстрый, что слова было очень трудно понять, пируэт в пространстве, темнота — и опять падение во все стороны Вселенной…
— Конец второй фазы, — сказал Веран.
Ловушка была расставлена. Два или даже два с половиной века пройдут, прежде чем Веран подтолкнет Нгала Р'нда, последнего Князя Урии, Господина Войны, вылупившегося из Голубого Яйца, к его предназначению.
«Время, — подумал Корсон, пока сильные руки освобождали его от ремней, — время — самый терпеливый из богов».

29 

Бестия спала сном младенца. Погребенная в пятистах метрах под поверхностью планеты, наполненная энергией, которой хватило бы, чтобы перевернуть гору, она хотела только спать. Она была поглощена созданием восемнадцати тысяч зародышей, из которых потом возникнут особи ее вида, и это обострило ее чувство опасности. Поэтому она проскользнула сквозь толщи осадков до базальтовой подошвы, где и выдолбила себе гнездо. Легкая радиоактивность скалы поставляла ей дополнительную энергию.
Бестия спала. В своих снах она вспоминала планету, которой никогда не видела, но которая была колыбелью ее вида. Там жизнь была простой и хорошей. Хотя планета эта исчезла более пятисот миллионов лет назад (земных лет, которые не имели никакого значения для Бестии), почти нетронутые образы сцен, пережитых ее далекими предками, передавались ей в мозг наследственной памятью. Сейчас, перед размножением, растущая активность хромосомных цепочек оживляла цвета и выделяла детали.
Бестия сохранила образ расы, создавшей ее род по своему образу и подобию, для которой бестии были чем-то вроде домашних животных, нетребовательных и привязчивых. Если бы люди времен первой жизни Корсона могли увидеть сны Бестии, они нашли бы ответы на многие вопросы. Они никак не могли понять, как бестии, сторонящиеся своих сородичей, могли развить некое подобие культуры и основы языка. Они знали животных антиобщественных или живущих в предобщественной стадии, почти таких же интеллигентных, как, например, дельфины. Но ни один из этих видов не развил настоящего разговорного языка. Согласно тогдашним и с тех времен еще не опровергнутым теориям, возникновение цивилизации и языка требовало определенных условий: создания иерархических орд, умения воспринимать окружающее, использовать различные предметы по назначению (каждое существо, конечности которого являются почти идеальными инструментами, обречено на застой).
Бестия не отвечала этим трем условиям. Она жила в изоляции, была, насколько могли судить люди, почти нечувствительна к окружающему и не имела понятия, как пользоваться даже простейшими инструментами. Но это не говорило о недостатке у нее ума. Можно было склонить ее к использованию довольно сложных машин, но самой ей это вовсе не требовалось. Когти и грива полностью обеспечивали все ее потребности. И все же Бестия могла говорить и даже, по мнению некоторых исследователей, пользоваться символами.
Происхождение бестий было второй неразрешимой проблемой. Во времена первой жизни Корсона экзобиологи уже знали достаточно, чтобы сравнительная эволюция стала точной наукой. Теоретически было возможно, изучая только одно существо, создать полный образ вида, к которому оно принадлежало. Но бестии обладали признаками едва ли не дюжины разных видов. Ни одна среда, возникшая в воображении какого-нибудь экзобиолога, не создала бы такого парадокса. Это была одна из причин, по которым их назвали просто бестиями. По мнению одного разочарованного биолога, бестии были единственным известным доказательством существования Бога или, во всяком случае, какого-нибудь божества.
Длинный палец энергии на одну наносекунду коснулся Бестии. Она шевельнулась во сне и жадно проглотила пищу, не заботясь о том, откуда она взялась. Второй контакт, легкий как перышко, почти разбудил ее. А третий — ужаснул. Она умела различать большинство природных источников энергии, но на этот раз источник был искусственным. Что-то — или кто-то — пыталось ее поймать.
С ужасом она поняла, как ошиблась, поглотив энергию первого луча. Она выдала свое убежище. То же самое она сделала со вторым и попыталась умерить свой аппетит, когда пришел третий. Слишком испуганная, чтобы сдержаться, она боялась упустить хотя бы частицу энергии. Когда ее одолевал страх, инстинкт приказывал ей пожирать как можно больше энергии в любой форме. Она уже чувствовала твердые энергетические копья, вонзающиеся в ее нежное тело, и начала оплакивать свою судьбу — маленькое, бедное существо, господствующее только над жалким обрывком времени, способное анализировать всего десять элементов окружающего мира одновременно! Она оплакивала восемнадцать тысяч скрытых в ее теле невинных зародышей, которым грозила гибель.
Почти в шести тысячах километров от этого места у приборов сидели огромные птицы. Нейтронный луч, зондирующий толщу планеты, трижды был поглощен в одной и той же точке. Фаза наложенной обратной волны показывала небольшое, но явное расхождение.
— Он там, — сказал обеспокоенный Нгал Р'нда. — Вы уверены, что сможете с ним справиться?
— Абсолютно, — ответил Веран.
Договор заключили без труда, но с выгодой для него. Лагерь был в пределах урианского оружия, но самого Верана это не волновало. В рукаве у него лежал козырной туз. Он повернулся, чтобы отдать несколько приказов.
В пятистах метрах под землей Бестия собиралась с силами. Она чувствовала себя искалеченной. Процесс дозревания ее потомства зашел слишком далеко, чтобы она могла перемещаться во времени. Она не сумела бы синхронизировать движения каждой из восемнадцати тысяч малюток, а они в свою очередь приобрели уже достаточную автономию, чтобы мешать своей родительнице. Если угроза станет очевидной, ей придется бросить их на произвол судьбы. Это был один из тех случаев, когда инстинкт самосохранения вступал в противоречие с инстинктом продолжения рода. Если повезет, некоторые из них выживут, но большинству не удастся точно синхронизироваться с современностью. Они внезапно столкнутся с массой материи, эквивалентной их объему. Энергия, освобожденная при этом, будет соответствовать небольшому ядерному взрыву. Это не могло серьезно повредить Бестии, но эмбрионам это грозило смертью.
Возможно, решение было в том, чтобы опуститься еще глубже в толщу планеты. Но Бестия выбрала для своего гнезда довольно удачное место. Близкая к поверхности лава притягивала ее, как огонь камина притягивает кота. В нормальном состоянии Бестия с удовольствием купалась бы в лаве, но сейчас она колебалась. Высокая температура ускорила бы дозревание, и тогда она не смогла бы уйти от малюток достаточно далеко и, вероятно, стала бы их первой жертвой.
Рискнуть и выйти на поверхность? К несчастью для Бестии, планету-гигант, где родились ее предки, посещали хищники, для которых они были любимым лакомством. Те тоже умели перемещаться во времени, и, хотя исчезли пятьсот миллионов лет назад, факт этот никак не мог повлиять на поведение Бестии. Ее видовая память не принимала во внимание новых данных. Для Бестии эти пятьсот миллионов лет словно никогда не существовали. Она не знала, что их вид намного пережил своих создателей и первых хозяев и что выживанием они обязаны своей роли домашнего животного.
Итак, поверхность планеты можно было не брать в расчет, время было недоступно, глубины опасны, и Бестия вновь заплакала над своей судьбой.
Неподалеку от себя, всего в нескольких десятках километров, она почувствовала чье-то присутствие. В нормальных условиях ее первой реакцией было бы перемещение во времени, но боязнь потерять малюток подавила страх перед неизвестностью. Присутствие чужого стало более ощутимым, более многочисленным. Приближалось множество существ ее вида. Однако это не обрадовало ее. В прошлом ей самой приходилось заниматься каннибализмом, и она по опыту знала, что бестия в убежище представляет собой желанную добычу. Правда, она не знала, что в таких условиях каннибализм способствовал генетическому обмену и предохранял вид от дегенерации.
Она попыталась укрыться от погони, но безуспешно, и выскочила в атмосферу на вершине лавового выброса. Гипроны Верана предвидели такой, вариант и действовали согласно принятому плану, совершенно чуждому существам их вида. Они выскочили со всех сторон одновременно, окружив отрезок времени, который контролировала Бестия, схватили ее и обездвижили, как тысячи лет назад на Земле делали это дрессированные слоны. Бестия оказалась в энергетической клетке, еще более мощной, чем клетка на борту «Архимеда». Сначала она расплакалась, потом, видя тщетность своих протестов, позволила забрать себя и вскоре заснула, воскрешая в снах призрачные образы уничтоженной планеты.

30 

Корсон наслаждался спокойной жизнью, организованной до мельчайших деталей. По приказу Верана утром и вечером он учился ездить на гипроне и обращаться с оружием. Обучавшие его солдаты, которым, несомненно, поручили и его охрану, не удивлялись, видя у него на шее обруч безопасности, или же просто воздерживались от намеков. Наверняка они пришли к выводу, что Корсон — из личной охраны Верана. Тот, в свою очередь, составлял планы в обществе Нгала Р'нда и урианской аристократии. Он явно завоевал их доверие, и уриане охотно показывали ему экземпляры своего лучшего оружия и знакомили с принципами его действия. Исключительная дисциплина маленькой армии Верана явно произвела на них впечатление. А может, их неизлечимое чувство превосходства не позволяло им вообразить, что человек — их слуга — способен был нарушить договор и причинить им вред. Иногда они, с точки зрения Корсона, проявляли невероятную наивность. Мнимое уважение Верана они принимали за чистую монету. Полковник приказал, чтобы все его люди уступали дорогу любому встреченному урианину, независимо от его положения в обществе. Приказ выполнялся, и это было для уриан лучшим доказательством того, что люди знают свое место и умеют себя вести. По мнению Верана, дела его шли успешно.
Ситуация казалась Корсону не такой уж простой. На его глазах возникала великолепная военная машина. Для Бестии, запертой в клетку, из которой она не могла выбраться, завершался репродуктивный период. Было решено позволить малюткам сожрать ее, ибо в таком возрасте она уже не поддавалась дрессировке. Корсону казалось, что объединенные силы Верана и уриан стремятся к результату, диаметрально противоположному запланированному. Теперь он уже не мог вырваться. Он чувствовал, что эту — одну из самых страшных в истории — военную авантюру он мог бы с тем же успехом наблюдать со стороны. Будущее не давало ему никакого шанса.
Однажды ночью он разглядывал деревья и небо Урии, удивляясь, что активность лагеря до сих пор не была замечена и никто из Диото или другого города не задался вопросом, что здесь происходит.
— Прекрасный вечер, — сказал подошедший Веран.
В зубах он держал короткую сигару, хотя курил довольно редко.
— Нгал Р'нда пригласил меня на ближайшее представление Яйца, — сказал он, выпустив клуб дыма. — Это событие, которого я давно жду. Пора уже избавиться от него.
Корсон не решился ответить.
— Похоже, он с каждым днем доверяет мне все меньше. Он требует назначить точную дату начала военных действий. Этот старый стервятник думает только о войнах и крови. Я не люблю войну. Она требует огромных материальных затрат и губит хороших солдат. Я сражаюсь только тогда, когда нет другого выхода, и уверен, что, когда Нгал Р'нда исчезнет, я договорюсь с властями этой планеты. Забавно, но мне кажется, что их просто нет. Может, ты, Корсон, знаешь что-нибудь об этом?
Корсон промолчал и на этот раз.
— Я так и думал, что ты ничего не знаешь, — резко сказал Веран. — Так вот, я выслал разведку в разные города этой планеты. С ними ничего не случилось, но и узнали они немного. Это обычное неудобство децентрализованных общественных систем. Мне кажется, что эта планета, если не принимать во внимание ограниченной власти Нгала Р'нда, не имеет официального правительства.
— Вам же лучше, — сказал Корсон.
Веран угрюмо взглянул на него:
— Это хуже всего. Как ты себе представляешь переговоры с правительством, которого нет? — Он задумчиво посмотрел на сигарету. — Но я сказал «кажется», — продолжал он. — Один из моих разведчиков, похитрее прочих, все же принес мне интересные новости. У этой планеты вроде бы есть некая политическая организация, но на редкость оригинально устроенная. Совет этой организации якобы правит на протяжении многих веков и находится в другом веке. Говоря точнее, в трехстах годах от нас. Это самая сумасшедшая история, которую я когда-либо слышал! Править умершими и еще не родившимися!
— Они явно не согласны с вашей концепцией правительства, — тихо сказал Корсон.
— Демократы, да? Может, даже анархисты! Слышал я эти басни. Сократить администрацию людей и систем до минимума. Это никогда не длится долго. Такая система рушится при первом же вторжении.
— Здесь уже много веков не было никаких войн, — сказал Корсон.
— Что же, пусть вспомнят, что это такое. И еще одно. Я не говорил тебе, Корсон, о другом интересном факте. Один из членов этого Совета — человек.
— Это вовсе не удивительно, — осмелился заметить Корсон.
— Он очень похож на тебя. Думаю, это удивительное совпадение. Может, это кто-то из твоих родственников?
— У меня нет таких высокопоставленных родственников, — ответил Корсон.
— Мой разведчик сам не видел этого человека. Ему не удалось похитить ни один из представляющих его документов. Но он действовал очень решительно. Этот разведчик — специалист по физиогномике. Один шанс на миллион, что он ошибается. Кроме того, он хороший художник, он нарисовал по памяти твой портрет и показывал его своим информаторам. Все, кто видел этого человека, Корсон, опознали тебя. Что ты об этом думаешь?
— Ничего, — честно ответил Корсон.
Веран внимательно посмотрел на него:
— Может быть, ты и не врешь. Нужно бы проверить тебя на детекторе лжи, но тогда ты в лучшем случае станешь идиотом. А идиот не сможет отправить сообщение. К несчастью, ты мне еще нужен. Когда я обо всем узнал, то попробовал сложить два и два, но не получил искомого результата. Сначала я думал, что ты какая-то машина, андроид, но тебя исследовали всеми возможными способами, и эту мысль пришлось отбросить. Я знаю о тебе все, за исключением того, что творится в твоем мозгу. Ты не машина, и родился ты не в пробирке. У тебя способ мышления, отвага и слабости обычного человека. В чем-то старомодного, будто ты вышел из прошлого. Если ты выполняешь какое-то задание, то выполняешь его сам, не забывая при этом выторговать для себя некие гарантии. Например, это чертово сообщение. Почему ты не играешь со мной в открытую, Корсон?
— У меня нет нужных карт.
— Возможно. Но ты сам — туз в чьей-то игре. А ведешь себя так, будто ничего об этом не знаешь.
Веран бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.
— Подведем итог, — сказал он. — Эти люди умеют путешествовать во времени. Они скрывают это, но это факт. Без этого правительство, живущее через триста лет, не смогло бы руководить современностью. Они уже знают, что я сделаю, знают, что произойдет, за исключением временной пертурбации. И они ничего не предприняли ни против меня, ни против Нгала Р'нда. Это значит, что для них ситуация еще не созрела. Они чего-то ждут, вот только чего? — Он глубоко вздохнул. — А может, они уже начали действовать? Может, ты член их Совета, выполняющий особое задание?
— Никогда еще не слышал ничего глупее, — сказал Корсон.
Веран отступил на шаг и вынул из кобуры бластер.
— Я могу убить тебя, Корсон. Может, и для меня это будет самоубийством, но ты умрешь первым. Ты никогда не пошлешь этого сообщения, а я никогда не доберусь до этой планеты и, значит, не получу возможности убить тебя, но временная пертурбация будет такова, что и тебе крепко достанется. Ты станешь другим. А что важно для человека? Его фамилия, внешний вид, хромосомы? А может, воспоминания, опыт, собственная судьба, личность?
Они посмотрели друг на друга, и Веран спрятал оружие.
— Я надеялся тебя напугать. Признаться, не удалось. Трудно испугать человека, который был на Эргистале.
Он улыбнулся:
— В принципе я верю тебе, Корсон. Вероятно, ты тот самый человек, который будет заседать в Совете Урии через триста лет, хотя пока и не знаешь об этом. Пока ты еще не тот человек. В этот момент ты только его лучшая карта. Он сам не мог прибыть, поскольку уже знает, что произошло. Он никому не может верить и потому решил отправить самого себя, пользуясь более ранним периодом своего существования. Поздравляю! Перед тобой светлое будущее, если, конечно, ты доживешь до него.
— Подождите, — сказал Корсон, бледнея. Он сел на землю и обхватил руками голову. Веран наверняка прав. У него есть опыт во временных войнах.
— Круто, а? — сказал Веран. — Может, тебя интересует, почему я тебе все это рассказал? Не гадай. Как только избавлюсь от Нгала Р'нда, отправлю тебя послом к этому Совету. Имея под рукой государственного мужа, я его использую. Я говорил тебе, что собираюсь вести переговоры, и попрошу у тебя немного: оборудование, роботов, корабли. Эту планету я оставлю в покое и пальцем ее не трону, даже если мне удастся завоевать всю остальную Галактику.
Корсон поднял голову.
— А как вы избавитесь от Нгала Р'нда? — спросил он.
Веран засмеялся коротко, словно волк взлаял.
— Этого я тебе не скажу. Ты можешь меня опередить. Сам увидишь, когда придет время.

31 

В прихожую Зала Представления они вошли нагими. Их подвергли ритуальному омовению, а потом облачили в желтые тоги. Корсону казалось, что невидимые лучи всевозможных детекторов обшаривают его тело, но это только казалось: уриане работали тоньше. Он догадывался, что Веран хочет использовать Представление Яйца, но понятия не имел, каким образом. Наверняка можно было сказать лишь одно — у Верана нет оружия. Уриане слишком хорошо знали человеческую анатомию, чтобы можно было использовать какие-то естественные укрытия. Если бы Веран хотел применить силу, он нанес бы удар во главе своих гипронов. Рискованное дело, поскольку урианам было чем ответить, но союзником наемника было бы время. Нет, в запасе у него наверняка был какой-то отчаянный фортель.
Второй раз прошел Корсон сквозь расступившиеся ряды, а Веран направился к постаменту.
Он долго и внимательно разглядывал металлический алтарь. Свет померк, и через открывшиеся врата вошел Нгал Р'нда. Корсону он показался гордым как никогда. Теперь под его знаменами были два наемника-человека. Несомненно, уже сейчас перед его мысленным взором над дымными развалинами человеческих городов развевались голубые знамена Урии.
Яйцо. Корсон все понял и теперь со страхом и какой-то странной жалостью к последнему Князю Урии и одновременно восхищаясь отвагой Верана следил за каждой деталью церемонии. Он слышал Нгала Р'нда и толпу, отвечавшую ему словами, которые невозможно записать, — это был список имен из какого-то генеалогического древа. Он смотрел на открывающийся ящик, на стоящее на пьедестале Яйцо, похожее на гигантский кусок бирюзы, на вытянутые шеи и двойные веки, моргающие со скоростью крыльев колибри.
Последний Князь Урии открыл клюв, но еще прежде, чем он заговорил, в толпе возникло какое-то движение. Веран оттолкнул окружавших его аристократов, прыгнул вперед, левой рукой схватил Нгала Р'нда за шею, правой указал на Яйцо и закричал:
— Обманщик! Пекиво! Пекиво!
Корсону не нужен был словарь, чтобы понять, что на языке птиц слово это означает «обманщик».
— Это Яйцо покрашено! — кричал Веран. — Этот негодяй обманул вас. Вот доказательство!
Уриане замерли. Это был тот шанс, подумалось Корсону, на который рассчитывал Веран, поскольку даже урианская аристократия не имела права входить в Зал Представления с оружием. Веран коснулся Яйца ладонью, и в месте прикосновения скорлупа утратила свой лазурный цвет и стала белой как снег.
Корсона осенило. Даже нагой, даже трижды выкупанный и досуха вытертый шершавой тканью, Веран обладал реактивом, щелочным и кислым одновременно.
Пот на ладони.
Реакция на поверхности Яйца продолжалась: молекулярные цепочки распадались одна за другой, краска разлагалась на бесцветные составляющие. Веран не любил оставлять следов.
Из толпы раздался свист. Острые когти схватили Корсона за руки, но он не сопротивлялся. Веран отпустил Нгала Р'нда, который, широко раскрыв клюв, пытался отдышаться. Уриане в фиолетовых тогах бросились на наемника, а тот кричал:
— Я доказал вам, доказал! Яйцо белое! Он обманщик!
Наконец заговорил сам Нгал Р'нда:
— Он лжет! Он сам покрасил его! Я видел это. Теперь он умрет.
— Разбейте Яйцо! — кричал Веран. — Разбейте его! Если я лгу, внутри оно будет голубым. Разбейте Яйцо!
Нгал Р'нда пытался восстановить порядок. Вокруг него уриане стояли стеной, они еще были полны уважения, но уже нахохлились. Вассалы боялись птицы, вылупившейся из Голубого Яйца, а не военного вождя. Князь издал несколько пронзительных нот, Корсон ничего не понял, но жест урианина был ясен:
— Должен ли я разбить Яйцо?
Тишина. Потом раздался всеобщий свист, короткий и безжалостный.
Нгал Р'нда склонил голову:
— Я разобью Яйцо, которое должно было обратиться в прах только после моей смерти. Я, последний Князь Урии, буду единственным из моего древнего рода, кто второй раз в своей жизни разобьет Голубое, хранившее меня когда-то Яйцо.
Он схватил Яйцо когтями, поднял его и разбил о пьедестал. На землю посыпались осколки. Нгал Р'нда схватил один из тех, что остались на цоколе, и поднес к глазам. Потом шагнул назад и опустился на землю.
Тогда какой-то высокопоставленный урианин подошел к нему, схватил его за крап голубой тоги и резко дернул. Тога не разорвалась, но Нгал Р'нда качнулся вперед. Толпа бросилась на него. Корсон почувствовал, что хватка державших его уриан ослабла. Он рванулся вперед и едва не упал. На его глазах слепые от бешенства птицы рвали на куски последнего Князя Урии. Острый запах хлора и аммиака повис в воздухе.
Кто-то коснулся плеча Корсона. Это был Веран.
— Идем, пока они не задали себе вопрос, как я это сделал.
Они неторопливо двинулись к дверям, а яростные крики все не умолкали. Выходя, Веран оглянулся и пожал плечами.
— Вот так гибнут фанатики, — сказал он.

32 

Примерно раз в десять лет он останавливался, подходил к первому встречному прохожему и спрашивал:
— Какой сейчас год?
Некоторые из них падали в обморок. Другие убегали. Кто-то просто исчезал — вероятно, они умели путешествовать во времени. Но всегда находился кто-нибудь, кто отвечал. Без тени удивления они смотрели на человека, на Бестию и улыбались. Старый человек. Молодой парень. Урианин. Какая-то женщина.
Один вопрос не давал Корсону покоя:
— Вы знаете, кто я?
Они знали. Они были, как вехи, как фонари, расставленные на его дороге, но, когда он пробовал начать разговор, ловко выкручивались, и разговор угасал. Он не мог с ними бороться. За шесть тысяч лет культура прошла большой путь, а он еще был варваром, даже если знал такое, о чем они и не подозревали.
Увидев урианина, он едва не сделал глупость: хотел убежать во время. Но большая птица знаком попросила его успокоиться. Она носила белую тогу, покрытую тонкой вышивкой, и сказала с гримасой, которую Корсон расценил как улыбку:
— Почему ты испугался, сын мой?
Сходство урианина с Нгалом Р'нда поразило Корсона, но он быстро сообразил, что это вызвано преклонным возрастом туземца.
— Мне кажется, я тебя узнаю. Однажды ты вынырнул из небытия. Я был тогда ребенком, едва вылупившимся из яйца. Если не ошибаюсь, я помог тебе умыться и подал завтрак, а потом проводил на какую-то тайную церемонию. С тех пор многое изменилось к лучшему. Я очень рад, что вижу тебя. Что ты хочешь знать?
— Я ищу Совет, — сказал Корсон. — У меня есть для них новости.
— Ты найдешь его на берегу моря, к западу отсюда. Но тебе придется подождать около ста двадцати лет.
— Спасибо, — ответил Корсон. — Мне не нужно ждать. Я путешествую во времени.
— Не сомневаюсь, — сказала птица. — У тебя отличное животное.
— Его зовут Архи, — заметил Корсон. — В память о прошлом.
Он сделал движение, собираясь усесться в седло, но урианин остановил его:
— Надеюсь, ты не в обиде за то, что случилось когда-то. Это был несчастный случай. Тирания рождает насилие, а живые существа — игрушки в руках богов. Ради своего удовольствия боги заставляют их устраивать битвы, вертят ими как хотят. Они любят балеты из огня и смерти. Ты разрешил этот вопрос очень тактично. Кто-нибудь другой спровоцировал бы бойню. Все уриане очень благодарны тебе за это.
— Уриане?.. Вы тоже? — недоверчиво спросил Корсон.
— И старая раса, и люди. Все уриане.
— Все уриане, — задумчиво сказал Корсон. — Это хорошая новость.
— Счастливого пути, сын мой, — сказал старый урианин.
«Таким образом, — подумал Корсон, вглядываясь в поднимающийся с земли туман, — уриане и люди помирились. Это хорошо. Урианам удалось прогнать демонов войны. Их вид вовсе не был обречен, как считалось когда-то».
Он все лучше узнавал планету. Однажды он вышел на пляж, который показался ему знакомым — именно сюда привела его Антонелла. Случайность?
Он решил отправиться туда через Диото. Синхронизировал гипрона над землей и поднял взгляд, разыскивая в небе пирамидальную массу города, что стоял на двух столбах вертикальных рек.
Небо было пусто.
Корсон попытался сориентироваться. Он был уверен — там, на небе, сто пятьдесят лет назад вздымался великолепный город. Теперь от него не осталось и следа.
Он посмотрел вниз, на ущелье, образованное тремя сливающимися долинами, со склонами, поросшими лесом, и дном, покрытым травой. Там было озеро. Чтобы лучше видеть, Корсон прищурился. На середине озера острый гребень рассекал воду, в других местах короткие волны разбивались о какие-то сооружения, затопленные водой. Под растительностью, покрывавшей берег, он узнал остатки геометрических форм.
Корсон с грустью вспомнил оживление на вертикальных и горизонтальных улицах, рои машин, жужжащих, словно пчелы, магазин, в котором он взял еду, чтобы утолить голод, но не смог заплатить за нее, и даже голос, остановивший его.
Диото был мертв, как и многие другие города, накрытые ураганом войны. Возможно, в глубинах озера лежало тело Флории Ван Нелл, которая помимо своей воли ввела его в этот мир.
Старый урианин лгал. Его улыбка была фальшивой. Война кончилась, люди проиграли ее, их города обратились в руины.
Оставалось только надеяться, что Флория Ван Нелл погибла в неведении. Она не была готова к этой войне, впрочем, как и к любой другой. Если она прожила какое-то время, то только для того, чтобы стать игрушкой в руках наемников Верана или, что еще хуже, добычей безжалостных преемников Нгала Р'нда.
А он, Корсон, проиграл.
Ему пришлось сделать усилие, чтобы сразу не вернуться в прошлое. Он вспомнил сон об уничтоженном у него на глазах городе, о крике людей, которые слишком поздно осознали свою судьбу. Пот выступил у него на лбу. Он не вернется туда — во всяком случае сейчас. Ему назначена встреча в будущем, от нее не отвертеться. Там вместе с Советом, если он выжил, нужно будет подумать и посмотреть, можно ли еще столкнуть тяжелую повозку истории на другую дорогу. А потом будет время вернуться.
Даже если он ничего больше не сможет сделать, он вернется и убьет Верана. Впрочем, нет, если он убьет Верана, то умрет и сам. Обруч вонзит в него свое ядовитое жало. Он не должен даже думать о Веране, иначе убьет себя. А сейчас он не мог себе этого позволить.
Корсон столкнул жажду мести в подсознание, добрел до гипрона и двинулся вперед.
Они двигались медленно, и он впервые заметил, что время — седое. В непроницаемом тумане перепутанных дней и ночей он чувствовал, что теряет власть над гипроном. Он перебирал пальцами отростки гривы, но безрезультатно. Животное, может, уставшее, а может, ведомое чужой волей, стремилось к синхронизации. Сдавшись, Корсон позволил ему выйти в современность.
Шум моря. Медленный и ритмичный шум. Он оказался на длинном пляже, который золотило заходящее солнце. Этот факт поразил Корсона. Обычно гипроны синхронизировались днем, причиной этому был их вечный энергетический голод. Однако сейчас Архи выбрал сумерки.
Корсон широко открыл глаза. Перед ним на песке неподвижно лежали три нагих тела. Он снял шлем и почувствовал тепло воздуха.
Три нагих, может, мертвых тела — вот и все, что осталось от Совета Урии. Один мужчина и две женщины на берегу моря. Выброшенные приливом жертвы страшной катастрофы.

33 

Когда Корсон подошел ближе, мужчина шевельнулся. Приподнявшись на локте, он смотрел на пришельца, улыбался и вовсе не казался мертвым.
— А-а, — сказал он. — Вы человек с Эргистала. Я ждал вас.
Корсон с трудом выдавил:
— А Совет…
— Он здесь, — сказал мужчина. — Совет Урии на тысячу лет.
Корсон склонился над ним:
— Вам нужна помощь?
— Не думаю. Садитесь.
— Эти женщины… — сказал Корсон, опускаясь на песок.
— Они в контакте. Не нужно им мешать.
— В контакте?
— У нас много времени. Сейчас отличная погода, верно?
Он порылся в песке, достал хрустальный флакон, откупорил его и подал Корсону.
— Выпей глоток, старина, тебе станет лучше.
Корсон открыл было рот, но не стал возражать. Если этот мужчина считает, что время есть, незачем протестовать. Он глотнул.
Вино было холодное, и он едва не задохнулся.
— Не нравится? — спросил мужчина.
— Я никогда не пил лучшего вина.
— Ну так допивай бутылку. Есть еще другие.
Корсон снял перчатки, чтобы было удобнее пить. Второй глоток разогрел его. Потом он вспомнил, где находится и зачем.
— Вы не голодны? — спросил он. — У меня есть с собой несколько пайков.
— Спасибо, — ответил мужчина. — Я предпочитаю цыпленка, икру или тушеную телятину. Извините, что не предложил вам этого раньше. После такого путешествия вы наверняка проголодались.
Он присел, энергично разгреб песок, и под ним показался большой серебряный контейнер. Подняв крышку, он с удовольствием понюхал содержимое.
— Угощайтесь и ешьте прямо руками. Мы предпочитаем простоту.
— Я видел Диото, — начал Корсон.
— Прекрасный город, — сказал мужчина. — Правда, немного старомодный.
— Он лежит на дне озера. Война уничтожила его.
Мужчина удивленно поднялся на локте и сел.
— Какая война? — Он засмеялся тихо и необидно. — Ну конечно, вы же прибыли из неспокойного периода. Это было для вас шоком. Вы просто не знали.
— Что я должен был знать? — агрессивно спросил Корсон.
— Диото был покинут. Просто-напросто покинут, а вовсе не уничтожен. Он уже не отвечал нашему образу жизни.
Корсон попытался переварить это:
— А как вы живете?
— Как видите. Просто. Мы готовимся… — он заколебался, — к будущему.
— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — спросил Корсон, вытирая руки о песок.
— Нам нужны вы, Корсон. Но не здесь и не сейчас.
— Вы уверены, что у вас есть все? — недоверчиво спрашивал Корсон.
— Разве я похож на человека, которому чего-то не хватает? Одежда? Мы вообще ее не носим.
— Продукты, лекарства? Не думаю, чтобы весь пляж был набит бутылками вина и контейнерами с едой. Что вы будете делать, когда запас кончится?
Мужчина сосредоточенно смотрел на море.
— Действительно, — сказал он, — мне это никогда не приходило в голову. Думаю, что…
Корсон резко прервал его.
— Шевелитесь же! А может, вы спятили или больны? Должен быть какой-то способ, чтобы рыбачить в этом море и охотиться в лесах. Не хотите же вы умереть с голоду.
— Нет, конечно! — ответил мужчина.
Он взглянул на Корсона, потом рывком вскочил с песка. Он был хорошо сложен, мускулист, ростом выше Корсона. Длинные волосы обрамляли его лицо.
— А как по-вашему, откуда взялась эта бутылка? И контейнер с едой?
Корсон тоже встал и смущенно принялся чертить по песку носком ботинка.
— Не знаю.
— Когда у нас кончается вино, мы просим и нам дают еще.
— Ясно, — сказал Корсон. — Вы живете в дюнах, а ужинать приходите на пляж. А там вас ждет прислуга или роботы.
Мужчина покачал головой.
— В дюнах вы не найдете ни дворца, ни хижины, ни прислуги, ни роботов. Сомневаюсь, чтобы в радиусе сорока километров отсюда было хоть одно живое существо. Я вижу, вы не поняли нашего образа жизни. У нас нет другой крыши над головой, кроме неба, и другой постели, кроме песка. Может, вам слишком жарко или холодно? Я могу это исправить.
— Но откуда все это берете? — раздраженно спросил Корсон, отпихивая ногой пустую бутылку.
— Из другой эпохи. Из будущего или прошедшего века, не знаю. Мы решили оставить несколько десятилетий не тронутыми. Это очень приятное место отдыха. Конечно, мы контролируем климат, но в этой эпохе на планете нет ни одной машины. Все, что нам нужно, находится за кулисами времени. Когда мы чего-то хотим, один из нас входит в контакт и просит это. И нам присылают.
— А Диото?
— Какое-то время назад мы заметили, что идем неверным путем, и решили попробовать другой вариант.
— Именно этот? — сказал Корсон.
— Именно этот, — ответил мужчина.
Корсон взглянул на море. Перед ним был обычный закат, но в нем шевелилось нечто, искавшее выхода. В нескольких шагах от берега море плескалось о скалу, как прирученное животное. Невидимое солнце золотило тучи. Машинально Корсон поискал на небе месяц, но его не было. Звезд — их расположение он уже знал — было достаточно, чтобы освещать планету бледным светом.
— Разве это не прекрасно? — спросил мужчина.
— Да, это прекрасно, — признал Корсон.
Он посмотрел в сторону женщин, погруженных в транс, и ему показалось, что он узнает каштановые волосы, линию спины. Он сделал шаг к той, которую принял за Антонеллу. Мужчина удержал его.
— Не нужно им мешать. У них сейчас конференция по вашему вопросу. Они в контакте с Эргисталом.
— Антонелла… — сказал Корсон.
Мужчина повернулся.
— Антонеллы здесь нет. Вы увидите ее позднее.
— Она меня еще не знает, — сказал Корсон.
— Да. — Голос был мягкий и низкий, как будто мужчина жалел, что они коснулись этой темы. — Ей еще предстоит познакомиться с вами.
Воцарилась тишина.
— Не нужно обижаться на нас за это.
Потом он быстро добавил:
— Вы хотите спать или предпочитаете поговорить о наших делах?
— Спать я не хочу, — ответил Корсон. — Сейчас я хотел бы немного подумать.
— Как угодно, — сказал мужчина.
Корсон долго молчал, сидя на песке, уперев локти в колени. Солнце совсем исчезло, и над морем засияли звезды. Воздух был теплый, и вскоре Корсон снял скафандр и ботинки. Он не отважился раздеться полностью, хотя обстановка располагала к этому. Хотелось броситься в воду и плыть, забыв о богах войны. Приливы здесь, вероятно, были небольшие — сказывалось отсутствие спутника. Взволновать море могло только далекое солнце и легкий ветер.
Наконец он заговорил. Сначала еле слышно, будто боясь нарушить равновесие ночи или разбудить врага, но с каждым словом голос его обретал силу.
— Я посол, — сказал он, — посол особого рода. Я был солдатом, преодолел время и слышал богов Эргистала. Я знал, что спокойной жизни Урии угрожают три опасности. Первой было животное, такое же, как то, что принесло меня сюда, но дикое. Вторая заключалась в заговоре, составленном коренными жителями этой планеты против людей. Третья носила имя старого вояки, прибывшего ниоткуда. Он говорил, что я сам привел его на эту планету. Сейчас я представляю его. Кроме того, я свой собственный посол: я хочу очистить Урию от всех опасностей, но у меня нет для этого средств. Я надеялся найти здесь помощь, хотя на Эргистале мне сказали, чтобы я рассчитывал только на себя. По их мнению, ценой успеха я завоюю свободу, а может, и что-то большее. Но я вижу, что это невыполнимое задание.
— Все это я знаю, — сказал мужчина. — Задание уже наполовину выполнено. Для человека из прошлого, Корсон, вы неплохо справляетесь.
— Бестия сидит в клетке, — сказал Корсон, — а заговор уничтожен. Не знаю, смогу ли я сделать что-нибудь еще. Остается Веран, наемник, которого я сейчас представляю. Тот же Веран хочет завоевать Вселенную, — продолжал Корсон, глотнув из бутылки. — Он требует оружия, солдат или роботов, а взамен обещает оставить эту планету в покое. Но я ему не верю. Более того, если Служба безопасности попробует его задержать, начнется война. И вестись она будет на этой планете, поскольку Верана не так-то просто будет изгнать отсюда.
— Вы и есть та самая Служба безопасности, — мягко сказал мужчина, — а в нашем прошлом не было войны.
— Вы считаете, что я… — пробормотал Корсон.
— Вы представитель этой Службы в данном районе, и ваша обязанность — предотвратить грядущую войну.
— Войны не было, — медленно сказал Корсон, — поскольку вы здесь. Это значит, что мне все удалось. Но это противоречит закону нерегрессивной информации.
Мужчина пересыпал песок из ладони в ладонь.
— И да и нет. Это не так просто. Закон нерегрессивной информации — только частный случай.
— Значит, — сказал Корсон, — будущее может вмешиваться в прошлое?
— Одни вмешательства вызывают незначительные изменения, другие опасны, а третьи полезны, по крайней мере с точки зрения просвещенного наблюдателя. Вас, меня или Верана. Контроль времени немного напоминает экологию. Представьте планету, населенную насекомыми, птицами и травоядными животными. Насекомые разрыхляют землю и способствуют росту травы. Птицы поедают насекомых и опыляют растения. Травоядные кормятся травой, а их выделения и трупы служат пищей насекомым и удобряют почву. Так выглядит простейшая экологическая петля. Без всяких опасений вы можете изъять одно насекомое или даже дюжину — и ничего не случится. Вы можете перестрелять птичий выводок или съесть травоядное — и это не подорвет равновесия. Однако если вы уничтожите всех насекомых на достаточно большой площади, птицы покинут эту местность или погибнут от голода. Трава исчезнет в течение нескольких сезонов, и одновременно с ней исчезнут травоядные. Возникнет пустыня. То же самое произойдет, если вы серьезно ослабите любое другое звено цепи. Для каждой точки имеется предел, который может оказаться достаточно высоким. Допустим, мы выпустим на эту планету несколько стай хищников, настолько быстрых, что они смогут атаковать травоядных. Поначалу они потеряются на просторах планеты. Можно будет годами прочесывать равнины и не встретить даже их следа. Но через какое-то время, не встречая врагов, они размножатся до такой степени, что ограничат число травоядных. Первыми пострадают насекомые, потом птицы, потом растительность. Травоядным будет угрожать опасность с двух сторон одновременно. Даже хищники начнут умирать от голода. При благоприятных условиях сложится новое равновесие, весьма отличное от существовавшего вначале. Для обоих видов появятся периоды голода и периоды изобилия. Критический предел будет гораздо ниже, чем в первом случае. Может быть, хватит всего одной пары хищников, чтобы вызвать непредвиденные последствия. В динамичной экологии значащее существо является не одним из элементов в цепи, а комплексом таких элементов. И процесс нельзя повернуть вспять, он вызывает небольшие, но решающие изменения. Спасаясь от хищников, травоядные увеличат скорость бега — длинные ноги помогут им выжить.
То же самое происходит во времени, с соблюдением всех пропорций. Однако экологические проблемы до смешного просты по сравнению с проблемами времени. Вы можете стереть с поверхности планеты гору или погасить звезду на небе — но в вашем будущем ничего не изменится. Возможно, в некоторых местах можно уничтожить целые цивилизации без особых последствий — с вашей точки зрения, а в другом месте вам достаточно наступить человеку на ногу, чтобы ваше небо и земля содрогнулись. У каждой точки Вселенной есть собственная экология. Абсолютной истории не бывает.
— Тогда как можно что-то предвидеть? — спросил Корсон.
— При помощи расчетов. Их помогает сделать интуиция и опыт. Лучше всего смотреть на вещи сверху, из возможно более удаленного будущего. Всегда легче рассматривать перекрестки, которые могут привести к современности, чем создавать тех, кто сделает будущее. Поэтому боги Эргистала и устанавливают с нами контакт. — Он указал на двух женщин. — Но всего они нам сказать не могут, как не могут вводить в историю пертурбации, которые бы им вредили. Они у заката времени. Все дороги ведут к ним. Для них история почти абсолютна, почти закончена. И потому мы должны сами выполнять свое предназначение.
— Понимаю, — сказал Корсон. — Я тоже чувствую себя пешкой на шахматной доске. Сначала я верил, что двигаюсь свободно, но по мере того, как все лучше видел игру, я понимал, что меня просто передвигают с одного поля на другое.
Поколебавшись немного, он произнес:
— Я думал даже, что игру ведете вы. Что это ваш план.
Мужчина покачал головой:
— Вы ошибались, не мы авторы этого плана.
— Но вы знаете, что случилось со мной.
— В некоторой степени. Для нас вы — неизвестная величина. Вы появились в определенной точке, чтобы разрешить кризис. Мы всегда думали, что это ваш план.
— Мой? — изумился Корсон.
— Ваш. И только ваш.
— Я еще даже не начал обдумывать свой план, — сказал Корсон.
— У вас еще много времени впереди, — ответил мужчина.
— Но он уже выполняется.
— Это значит, что план все-таки возникнет.
— А если мне не удастся? — спросил Корсон.
— Вы ничего не будете об этом знать. И мы — тоже.
Одна из женщин шевельнулась. Она протерла глаза, поднялась, взглянула на Корсона и улыбнулась. Ей было лет тридцать. Мысли ее блуждали где-то далеко.
— С трудом верится, — сказала она. — Знаменитый Корсон среди нас.
— Я еще ничем не прославился, — сухо сказал Корсон.
До последней секунды он еще продолжал надеяться, что это окажется Антонелла.
— Не так резко, Сельма, — вставил мужчина. — Перед ним еще дальняя дорога, и он слегка взволнован.
— Я же его не съем, — ответила Сельма.
— И он нужен всем нам, — добавил мужчина.
— В каком моменте вы находитесь? — спросила Сельма у Корсона.
— Я прибыл как посол… — начал было Корсон, но женщина прервала его:
— Это я знаю. Слышала ваш разговор с Сидом. Меня интересует, в каком месте вы сейчас находитесь.
— Я могу нейтрализовать Верана, не посылая ему того сообщения, поскольку все считают, что я отвечаю за него. Но, честно говоря, я не смог бы его даже написать, не то что отправить.
— С помощью креодов это очень просто сделать, — сказала Сельма. — Я сделаю это в любое время. И мне кажется, Эргистал согласится на отправку этого сообщения.
— Допустим, вы его не отправите, — сказал мужчина, которого Сельма назвала Сидом. — Кто тогда займется Бестией и Князем Урии? Необходимо продумать все детали. Веран — часть плана, и вы не можете так просто исключить его.
— Этого я и боюсь, — сказал Корсон. — Я думаю, идея позвать его на помощь пришла мне в голову после встречи на Эргистале. Но я еще не уверен в этом. Эта мысль придет мне в голову позднее.
— Для примитива он быстро движется вперед, — заметила Сельма.
Сид нахмурился:
— Корсон не примитив. И он был на Эргистале. Контакта ему было мало.
— Верно, — сказала Сельма. — Я совсем забыла.
Она пустилась бежать вдоль берега.
Корсон подумал вслух:
— Так кто же займется Вераном?
— Вы, — ответил Сид.
— Я не могу напасть на него. Не могу даже задумать что-нибудь против него.
— Обруч!
У Корсона появилась слабая надежда.
— Вы поможете мне снять его?
— Нет, — сказал Сид. — Мы не можем. Веран родился в нашем будущем, и технология его времени превосходит нашу.
— Значит, — сказал Корсон, — выхода нет?
— Есть. Иначе бы вас там не было. Есть, по крайней мере, одна линия правдоподобия — креода, — согласно которой вы довели свой план до конца. Не знаю, осознаете ли вы всю трудность ситуации, но ваше будущее, Корсон, зависит от вас в прямом смысле этого слова.
— Мне кажется, что скорее я от него завишу.
— Это просто другой способ выражения того же самого. Так вот, долгое время люди думали над проблемой непрерывности существования. Является ли человек, проснувшись, тем же самым, который засыпал? Разве сон — не перерыв в непрерывном существовании? И почему некоторые мысли и воспоминания полностью исчезают из памяти, чтобы появиться когда-то потом? Имеем ли мы дело с единством или с наложением существовании? Однажды кто-то открыл истину. С момента своего возникновения человек почти ничего не знал о самом себе. Сегодня мы задаем себе почти те же вопросы теми же словами. Сколько возможностей наложилось друг на друга? Что соединяет прошлое, настоящее и будущее каждого существа? Порождает ли детство зрелость или зрелость выковывает детство? Мы не знаем смысла нашего существования, Корсон, и долго еще не будем знать, но должны жить с тем, что знаем.
Вернулась Сельма, вся в водяных брызгах.
— Вам нужно поспать, Корсон, — сказал Сид. — Вы очень устали. И пусть вам приснится ваше будущее.
— Попробую его увидеть, — ответил Корсон.
И лег на песок.

34 

Он почувствовал рядом чье-то присутствие, открыл глаза и тут же закрыл их, ослепленный высоко стоящим солнцем. Потом повернулся на бок и попробовал снова заснуть. Однако мешали два назойливых звука: долгие вздохи моря и чье-то легкое дыхание. Он вновь открыл глаза, окончательно проснулся и сел. Рядом с ним на коленях стояла молодая женщина.
— Антонелла, — сказал он.
Она была в короткой красной тунике.
— Жорж Корсон, — сказала она голосом, в котором слышалось недоверие.
Корсон окинул взглядом пляж. Сид, Сельма и вторая женщина исчезли. Антонелла поднялась и отошла на несколько шагов, как бы смущенная тем, что смотрела на него, пока он спал.
— Вы меня знаете? — спросил он.
— Я никогда вас не видела, но слышала о вас. Это вы должны спасти Урию.
Он взглянул на нее повнимательнее. Она была одета, тогда как те трое ходили нагишом. Несомненно, она прибыла из другой эпохи, где обычаи были еще не такими простыми. Она была моложе Антонеллы из воспоминаний, гораздо моложе, почти ребенок. Он не знал, сколько лет прошло между двумя их встречами. Для него эти годы сократились до нескольких месяцев. Корсон отлично помнил ту Антонеллу. Странно встретить человека, с которым пережил столько приключений, когда он тебя еще не знает. Ему казалось, что женщина, стоящая перед ним, страдает амнезией.
— Вы воевали? — спросила она с ноткой осуждения и в то же время с интересом.
— Да, — ответил Корсон. — Это было неприятно.
Она задумалась.
— Я хотела бы вас спросить… можно?
— Конечно.
Она покраснела.
— Вы уже кого-нибудь убили, Корсон?
«Глупая девчонка!»
— Нет, — ответил он. — Я был инженером и никогда никого не удушил и никому не перерезал горла своими руками, если это вас интересует.
— Я была в этом уверена.
— Но я нажимал кнопки, — продолжал Корсон.
Она не поняла.
— Хотите сигарету? — спросила она, вынув коробочку из складок туники. Он узнал ее.
— Нет, спасибо, — сказал он, хотя и испытывал огромное желание закурить. — Я давно не курю.
Она стала его уговаривать.
— Это настоящий табак, не синтетический.
— Не хочу, — сказал он. — Я бросил курить.
— Как и все люди. Я осталась одна со своей привычкой.
Однако она отложила коробочку в сторону.
«Как я мог ее любить? — задумался Корсон. — Она кажется такой поверхностной, такой пустой. Вопрос возраста, а может, обстоятельств. Когда я начал ее любить?» Он порылся в памяти, и перипетии их совместного приключения поднялись на поверхность сознания, словно пузырьки газа. Шар, попытка вербовки, планета-мавзолей, бегство, короткое пребывание в лагере Верана…
Нет, это было гораздо раньше. Он задумался. Это было, когда он ее поцеловал. Нет, за мгновенье до этого. Он подумал тогда, что она одна из самых привлекательных женщин, которых он встречал в своей жизни.
Он полюбил ее, когда из зажигалки выскочил язычок пламени. Он почувствовал гипнотическую ловушку и подумал, что она хочет заставить его говорить, а она хотела только, чтобы он полюбил ее. И это ей удалось. Теперь его не удивлял лукавый ответ, полученный на вопрос, почему она не предвидела, что маневр не удастся. Было ли это обычаем жительниц Диото? Корсон ощутил нарастающий гнев, но быстро успокоился. Во все времена женщины расставляли ловушки мужчинам. Это было одним из законов вида, и женщины не могли нести за это ответственность. «Я мог бы оставить ее в лагере Верана, — подумал он, — чтобы показать, что у мужчин тоже есть свои методы. Но я этого не сделал». Именно там он по-настоящему полюбил ее: когда она удивила его своим хладнокровием. И потом, на планете-мавзолее, когда она была так ранима и испуганна.
Кроме того, у него не было выбора. Он будет вытаскивать ее — и самого себя — из когтей Верана, а на планете-мавзолее подбросит для них мешок с продуктами. До того момента его роль была определена. Но что дальше? Придется ли ему после отправки сообщения поставлять Верану рекрутов и оборудование, как требовал беглец с Эргистала?
Все это не имело смысла. Почему другой Корсон привел их после бегства на планету-мавзолей? Может, это обязательный контактный пункт, место временного узла? Но Корсон уже начинал ориентироваться в дорогах времени и был почти уверен, что ничего похожего не существует. Когда он проводил спасательную операцию, то с тем же успехом мог привести беглецов сюда, на этот пляж, где заседал Совет Урии, а сам готов был вернуться на Эргистал в любой момент, если бы его пребывание оказалось там необходимым. Он знал, что был там, — и изменился. И научился многим вещам, необходимым для осуществления плана.
Он вспомнил металлическую табличку с текстом, лежавшую на мешке с продуктами перед дверями мавзолея. В тот момент письмо показалось ему непонятным. Он осмотрел карманы скафандра и нашел плакетку, хотя много раз менял одежду. Видимо, он автоматически перекладывал содержимое из кармана в карман.
Буквы были глубоко врезаны в металл:
«Даже пустая упаковка может еще пригодиться. Есть много способов вести войну. Запомни это».
Он тихо свистнул сквозь зубы. Пустые упаковки, пустые оболочки? Разумеется, тут имелись в виду те женщины из мавзолея. Он подумал, что их должны снабжать искусственными индивидуальностями и использовать как роботов. Он думал даже, что они андроиды, но пупок на животе у каждой не оставлял никаких сомнений, что они люди. Они жили — и в то же время не жили, хотя замедленная активность их тел могла создавать видимость жизни. Корсон насчитал их больше миллиона, хотя и не дошел до конца мавзолея. Он его даже не увидел. Это была великолепная потенциальная армия, удовлетворившая бы самые безумные желания Верана. Но это были женщины. Когда Антонелла вошла в лагерь, полковник счел необходимым усилить дисциплину. Он не был до конца уверен в своих людях. Веран не боялся измены из тщеславия или из-за денег, но у физиологии свои законы, и он не рискнул с ними шутить.
Корсон поднес руки к шее. На ней по-прежнему был обруч, такой легкий, что он порой забывал о нем. Крепкий и холодный. Мертвый и более опасный, чем гремучая змея. Однако пока змея спала. Идея воспользоваться полуживыми рекрутами, вероятно, не содержала намека на враждебные намерения.
В этой идее было что-то от методов богов Эргистала. Чтобы избегнуть неразберихи, следует пользоваться военными преступниками или жертвами какого-либо конфликта. Эти казуисты выбирали меньшее зло. Точнее, они были абсолютными реалистами. Эти женщины были неживыми, как пустые упаковки. Они не могли уже мыслить, творить, действовать, даже просто чувствовать иначе, чем в чисто биологическом смысле. Впрочем, они еще могли рожать, и на это ему еще придется обратить внимание. Снабжение их искусственными индивидуальностями было гораздо меньшим преступлением, чем уничтожение одним нажатием кнопки города, населенного разумными существами. В принципе это не было преступлением, как не была преступлением пересадка органов. Земные хирурги давно разрешили эту проблему, и мертвый продлевал жизнь живому.
— Все хорошо, — сказал он, глядя на Антонеллу.
Она не шевельнулась.
«Слишком молода, — подумал он. — Он как прекрасный цветок, распустившийся в мире, где нет ни болезней, ни страданий. Ничего, она повзрослеет, и тогда я смогу ее полюбить. О Боже, чтобы ее найти, я разберу Эргистал на кусочки. Они не могут держать ее там вечно, ведь она не совершила никакого преступления».
И это объясняло присутствие Корсона. Антонелла не смогла бы сделать ни того, что сделал он, ни того, что еще нужно было сделать. Этого не смог бы сделать никто из их эпохи: у них не было нужной решимости, они принадлежали другому миру и сражались на другом фронте. К несчастью для них, опасность все еще могла угрожать им, и ликвидацией ее занимались люди, подобные Корсону. «Мы уборщики истории, — подумал он, — ее мусорщики. Мы ходим по колено в крови, чтобы под ногами у наших потомков была чистая земля».
— Вы будете купаться? — спросила девушка.
Он кивнул. Море его отмоет. А может, не хватит и целого моря.

35 

Когда он вышел из воды, Сид уже вернулся. Корсон под первым подвернувшимся предлогом отослал Антонеллу и изложил свой план. Идея была хорошей, хотя некоторые детали следовало еще обдумать. Например, ошейник. Он не знал, как от него избавиться. Может быть, на Эргистале или во время одного из путешествий в будущее. Однако пока это небольшое неудобство оставалось.
Бегство не представляло никакой проблемы. Кроме ошейника Веран снабдил его целым арсеналом разного оружия. Он считал, что может ничего не бояться, и полагал, что каждый свободный мужчина необходим на войне. Один из аппаратов создавал поле, гасившее свет. Модифицировав его, Корсон надеялся расширить радиус действия, кроме того, в аппарат был вмонтирован ультразвуковой локатор, позволявший видеть в темноте. Мешок с продуктами, оставленный на планете-мавзолее, был частью экипировки гипрона. Оставались два скафандра, которые должны были надеть второй Корсон и Антонелла. Корсон считал, что в суматохе, вызванной его вторжением, ему удастся похитить их без особого труда.
Вопреки ожиданиям, Сид совсем не удивился, когда Корсон подошел к самой деликатной детали плана: реанимации полуживых на планете-мавзолее. Или он был бесчувственным человеком, или у него был закаленный характер. Вероятнее всего — второе.
— У меня есть некоторые представления о технике реанимации, — сказал Корсон, — и пересадке искусственной личности, но мне нужна аппаратура и помощь специалиста.
— Думаю, вы найдете все, что нужно, на планете-мавзолее, — сказал Сид. — Ваши коллекционеры наверняка все предусмотрели. А если вам нужен совет, то лучше всего связаться с Эргисталом.
— Как? Кричать во все горло? Может, они постоянно следят за мной?
Сид улыбнулся.
— Вероятно. Но кричать не обязательно. Вы можете связаться с ними с помощью гипрона. Вы совершили путешествие на Эргистал, и дорога эта навсегда осталась в вашей нервной системе. Кроме того, это не столько дорога, сколько способ смотреть на вещи. Эргистал занимает поверхность Вселенной, то есть он повсюду. Поверхность гиперпространства — пространство, число измерений которого на единицу меньше измерений гиперпространства. Это не совсем точно, поскольку число измерений этой Вселенной, возможно, лишь абстракция, но для практических нужд вам ничего другого и не требуется.
— Но как я это сделаю? — беспомощно спросил Корсон.
— Я знаю гипронов хуже вас и никогда не был на Эргистале, но, полагаю, достаточно установить эмпатический контакт, который позволит вам управлять гипроном. Вспомните свое путешествие, а гипрон инстинктивно внесет нужные коррективы. Не забывайте, что у него есть доступ в ваше подсознание.
Сид потер подбородок.
— Заметьте, — продолжал он, — что все началось с гипронов, по крайней мере на этой планете. В эту цепь вероятностей или в иную, соседнюю, вы ввели первого гипрона. Ученые Урии изучили его потомство и поняли принцип временной трансляции. Затем им удалось привить это свойство людям, сначала в незначительной степени. Я сказал вам, что это не столько способности, сколько способ смотреть на вещи. Нервная система человека не имеет особых свойств, зато обладает способностью приобретать их, а это гораздо важнее. Несколько веков назад, в начале контролируемого нами отрезка времени, люди с Урии могли предвидеть лишь несколько секунд из своего будущего. По непонятным причинам у старых уриан — птиц — это вызывало гораздо большие трудности.
— Это понятно, — сказал Корсон, вспомнив Нгала Р'нда. — Но люди, которых я встретил после прибытия сюда, уже умели это делать. А изучение гипронов началось не так давно.
Сид снова улыбнулся:
— Сколько человек вы встретили?
Корсон задумался.
— Двух, — сказал он, — только двух. Флорию Ван Нелл и Антонеллу.
— Они прибыли из вашего будущего, — сказал Сид. — Затем те, кто обладал необходимыми качествами, вошли в контакт с Эргисталом. Это облегчило нам жизнь.
Он выпрямился и глубоко вздохнул.
— Мы начали передвигаться во времени без гипронов и машин, Корсон. Сейчас нам еще нужен небольшой аппаратик — своего рода карманная память, — но скоро мы научимся обходиться и без него.
— Скоро?
— Завтра — или через сто лет. Не это самое главное. Для того, кто им овладел, время уже не играет роли.
— До того времени умрет много людей.
— Вы тоже однажды уже умерли, не так ли, Корсон? Но это не мешает вам выполнять свое задание.
Корсон замолчал и сосредоточился на своем плане. Подсказки Сида устраняли две трудности: дрессировку гипрона, чтобы он забрал Антонеллу и второго Корсона на Эргистал, и информацию о планете-мавзолее. Раз он был там однажды, то сможет вернуться снова. Для человека было явно невозможно познать положение миллиардов небесных тел, заполняющих этот район Вселенной, не говоря уже об изменении их положения с течением времени. Но он всегда сможет найти дорогу, по которой уже прошел. Точно так же, как не нужно перечитывать все книги, чтобы уметь читать несколько из них.
— Мы могли бы потренировать вас, Корсон, — сказал Сид, роясь в песке, — но это заняло бы много времени, а кроме того, эта линия вероятности довольно зыбка. Лучше вам использовать гипрона. Правда, мы стараемся обходиться без них.
Он вытащил контейнер из гравированного серебра и сказал:
— Вы наверняка проголодались.

36 

Корсон провел на пляже три декады, но большую часть времени посвятил разработке плана. По памяти он нарисовал подробный план лагеря Верана. У него будет очень мало времени, чтобы провести двух беглецов к гипронам, и не может быть речи о блуждании в лабиринте палаток. Он также выбрал основные черты искусственной личности, которой снабдит полуживых. Пока он не знал, как доставить их с планеты-мавзолея на Урию, но, когда будут выполнены предыдущие этапы программы, он найдет время подумать и об этом.
Он купался, разговаривал или играл с Антонеллой, принимал участие в заседаниях Совета. На первый взгляд эта работа казалась не слишком тяжелой, но постепенно Корсон осознал всю ответственность, лежащую на Сиде, Сельме и второй женщине, по имени Ана. Случалось, они исчезали то на несколько часов, то на многие дни. Много раз он видел их такими усталыми, что у них не было сил даже разговаривать. Иногда из небытия появлялись какие-то незнакомцы, просили совета или приносили сообщения. Почти каждый день хотя бы один из членов Совета на долгие часы устанавливал контакт с Эргисталом. Чаще всего это делали женщины. Может, они опередили Сида в овладении временем? А может, существа с Эргистала предпочитали иметь дело именно с женщинами? Некоторые из этих сеансов производили ужасное впечатление. Однажды Корсон проснулся от воя: это Ана корчилась на песке, похоже, в припадке эпилепсии. Прежде чем он успел что-либо сделать, Сид и Сельма легли по обе стороны Аны и тоже вошли в контакт. Стоны и судороги Аны прекратились через несколько минут. На следующий день Корсон не отважился спросить, что это было.
Поскольку у него было время для размышлений, он думал, какова была история тех шести тысяч лет, которые он перепрыгнул. Однако полученные ответы не слишком его удовлетворяли. Шесть тысяч лет — это огромный отрезок времени, его почти невозможно представить. Столько времени не прошло даже с момента первого выхода человека в космос, еще до рождения Корсона. Наука продвинулась далеко вперед, а жизненное пространство человека увеличилось на целую энциклопедию новых планет. Может, первооткрыватели установили контакт с древними расами из легенд, в миллионы раз более развитыми, чем люди? Ответ на этот вопрос мог быть скорее всего отрицательным. Корсон сомневался, что человечество в состоянии перенести этот шок. Если такие развитые виды воздействовали на эволюцию человечества, то это не были наивные формы агрессии или «мирного сосуществования». Воздействие могло происходить в любой точке реки времени. Что больше всего удивляло Корсона, так это «провинциальный» характер ответов Сида, Сельмы и Аны. Они немного знали историю Урии и десятка ближайших звезд, однако ничего не могли сказать об истории в масштабах всей Галактики. Даже само понятие галактическая история было им чуждо. Сначала Корсон думал, что эти понятия слишком грандиозны и один человеческий разум не может их охватить. Потом он понял, что понятие «история» означает для них нечто другое. Они понимали ее как наложение ситуаций и кризисов, ни один из которых не был неизбежен, а ход истории повиновался определенным законам. Каталог всех возможных кризисов интересовал их в такой же степени, в какой каталог технических решений интересовал инженера времен Корсона или атлас возможных вирусных изменений клетки — врача, а таблица затмений — астронома. Имелись принципы, объясняющие большую часть конкретных ситуаций. Появление ситуаций, не объяснимых этими принципами, раньше или позже приводило к созданию новой системы принципов. Единственной признаваемой ими историей была История следующих друг за другом наук об истории. Никто из них не специализировался в этой области, а разнородность человеческих и чужих миров в данный момент — если это выражение еще имело смысл — составляла почти полную гамму возможных ситуаций. Галактическая цивилизация была островной цивилизацией. Каждый остров имел собственную историю, собственные правила общественной жизни, а интерференции были относительно малочисленны. Корсон понял, что война была связующим звеном тех планет, которые назывались Солнечной Державой, и тех, что образовывали Империю Урии, а также всех более поздних конфедераций.
Однако оставалась проблема Урии. Корсон хотел знать, была ли Урия ключевой, стратегической планетой, которая благодаря этому привлекла внимание богов Эргистала. Для Сида проблема эта была лишена смысла, Ана считала, что уриане призваны сыграть особую роль во Вселенной по причине их власти над временем, а по мнению Сельмы, все планеты были одинаково важны, а власть над временем давалась достаточно развитым видам богами Эргистала в тот момент, какой они считали наиболее подходящим. Получив эту информацию, Корсон понял, что не продвинулся вперед ни на шаг.
У него то и дело возникали вопросы. Глядя на Сида и женщин, Корсон порой задумывался, не сошел ли он с ума. У него было только одно доказательство их власти над временем — частое отсутствие. Они могли обманывать его, сознательно или нет. Но они знали о нем слишком много, знали о его прошлом, об Эргистале. А еще умели перехватывать гипронов, в этом Корсон не сомневался. С его точки зрения, в свободные минуты они вели себя как нормальные люди. Даже более спокойно, чем те, кого Корсон знал во время войны. Это тоже удивляло его. Люди, принадлежащие к обществу, которое старше твоего на шесть тысяч лет, должны чем-то отличаться. Потом он вспомнил Туре, вырванного из легендарных времен Земли, из стародавнего мира, в котором люди только начали осваивать космос. И тогда он тоже не заметил разницы. А Туре удивительно хорошо приспособился к жизни на Эргистале, который будет создан через миллион или даже миллиард лет после его рождения. Корсон подумал, что миллиард даже более вероятен. Тут Корсон вдруг сделал вывод, что его союзники были разными. Они были сплоченной группой, тогда как его общество знало только индивидуализм и профессиональный коллектив. Особенно тесная связь объединяла Сида и Сельму, но это не означало, что Ана была лишней, скорее наоборот. Все трое старались щадить Корсона. Жизнь на пляже казалась идиллией, но в то же время исключала интимность.
Интересно, что Антонелла, казалось, оставалась в стороне. Она играла роль гостя в еще большей степени, чем Корсон. Троица не исключала ее из группы и даже поддерживала с ней теплые отношения, однако она казалась инородным телом: у нее не было ни пикантной непосредственности Сельмы, ни беззаботной чувственности Аны. Она была совсем молоденькой и кружила вокруг Корсона, как пчела вокруг куска хлеба с вареньем. Она была с ним реже, чем две остальные женщины, но, нужно отдать ей должное, не устраивала из-за этого сцен ревности. Почти неуловимую, но реальную дистанцию между ней и остальной тройкой Корсон приписывал небольшому жизненному опыту, более ограниченной образованности и факту ее прибытия из другой эпохи. Из какой — он никогда не спрашивал. Ответ был бы ему непонятен из-за отсутствия точки отсчета. Каждый раз, когда он выспрашивал, что она делала прежде, в ответ он получал лишь общие фразы. Казалось, у нее нет воспоминаний, о которых стоит говорить. Корсону было интересно, почему в будущем, встретив его второй раз, она ничего ему не скажет о Сиде, Сельме и Ане, об этой спокойной жизни на пляже. Ответа он не знал. Может, она боялась темпорального столкновения или просто не видела причин говорить об этом. В то время Сид, Сельма и Ана были для нее только именами.
Но сейчас это были настоящие друзья. Корсон не помнил, чтобы в прошлом испытывал к людям такую симпатию. Особенно он любил вечера, когда все собирались и обменивались мнениями. В такие минуты ему казалось, что все трудности позади и они обсуждают события далекого прошлого.
— Не забудь отправить то сообщение, Сельма.
— Можешь считать, что уже отправила, — говорила Сельма.
— И подпиши его моим именем: Жорж Корсон. Этот старый лис Веран знал его, прежде чем меня ему представили. И скажи ему, что на Урии он найдет оружие, рекрутов и гипронов.
— Судя по твоему беспокойству, Корсон, можно подумать, что речь идет о любовном послании.
— Последний раз я видел его на краю большого океана Эргистала, там, где море соединяется с пространством. Надеюсь, этого адреса хватит. Сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, что Веран был в опале. Полагаю, он просто бежал.
— Мы отправим ему на Эргистал сообщение до востребования.
Однажды он объяснил Сельме войсковую систему почтовых секторов, которой пользовались в его время, и склады посылок до востребования, ждущие эскадру год, два или десять, а иногда и вечность. Это были автоматические корабли, они самостоятельно шли в назначенную точку, где и оставались на время, необходимое для приемки корреспонденции. Сельма сочла эту систему абсурдной и комичной одновременно. Она начала злиться, и Корсону пришло в голову, что ожидание сообщения было для нее понятием совершенно неприемлемым. Каждый день она получала вести из эпохи, в которой сама давно уже не существовала.
Потом Корсон обратился к Сиду:
— Ты уверен, что паники в лагере Верана будет достаточно? Что граждане Урии справятся с солдатами и гипронами?
— Абсолютно уверен, — ответил Сид. — Кроме того, ни у кого из солдат Верана нет офицерского звания выше капитана. Как только он будет нейтрализован, остальные прекратят сопротивление.
— Может, все вместе, но не поодиночке. Каждый из них будет сражаться до конца, в каких бы условиях им ни пришлось оказаться.
— Вряд ли они захотят умирать, если ты им предложишь другой вариант. Кроме того, ты недооцениваешь жителей Урии. Конечно, это не ветераны, но, думаю, Веран проиграл бы и без твоего плана. Погибло бы много людей, чего мы и хотим избежать, но в конце концов Веран был бы побежден. Но это уже наше дело.
Мысль об этом наполнила Корсона страхом. Он знал, что люди Верана будут деморализованы исчезновением боевой дисциплины, к которой они были приучены. Однако у них было грозное оружие, и они умели им пользоваться.
— Я хотел бы на это посмотреть, — сказал Корсон.
— Нет, у тебя будет другая миссия, а там тебя могут убить или ранить. Это привело бы к серьезным изменениям.
Сид с самого начала настаивал, чтобы Корсон держался в стороне от возможного поля битвы. Корсон согласился, хотя ничего и не понимал. Он не мог привыкнуть к мысли, что эта битва уже произошла и в каком-то смысле уже выиграна.
Однажды вечером Сид не стал приводить свои обычные аргументы, а просто сказал:
— Надеюсь, ты уже закончил подготовку, дружище. Время идет. Завтра ты должен отправляться.
Корсон задумчиво кивнул.
В тот же вечер он увел Антонеллу в конец пляжа. Она вела себя пассивно, а Корсон помнил ее другой. Она не была ни испуганна, ни страстна, просто уступила ему, хотя триста лет назад на этом же пляже продемонстрировала пылкий темперамент. В одном он был уверен: она не была девушкой. Впрочем, для него это не имело значения. Прижав ее к себе, Корсон заснул.
Наутро он запряг гипрона. Корсону редко удавалось уделять ему внимание, но, к счастью, животное было спокойным и почти не требовало опеки. Корсон много думал, что хорошо бы научиться вступать в контакт с Эргисталом, однако так и не нашел времени заняться этим. Он спросит Антонеллу, если будет нужно. Ему становилось плохо при одном воспоминании о голосе, который он слышал под пурпурными небесами.
Сид был на пляже один. Он подошел к Корсону, когда тот уже готовился сесть в седло.
— Удачи, дружище, — сказал Сид.
Корсон не собирался произносить ответную речь, но и не хотел исчезать молча. Утром, когда он проснулся, Антонеллы не было. Может, она хотела избавить его от прощальной сцены?
— Спасибо, — сказал он. — Желаю вам жить до конца вечности.
Он облизнул губы. Столько нужно сказать, столько спросить! Но время шло. Наконец он задал главный вопрос:
— В тот вечер, когда я появился здесь, ты сказал, что вам нужна медитация. Это для того, чтобы править веками?
— Нет, — сказал Сид. — Путешествие во времени — наименее важный аспект этой проблемы. Мы пробуем привыкнуть к концепции другой жизни, которую называем сверхжизнью. Это… как бы тебе сказать… жить одновременно многими возможностями, может, даже всеми. Существовать одновременно на многих линиях вероятности. Быть сразу многими, оставаясь одним. Подумай, что случится, если каждое существо введет свои модификации в историю. Эти модификации начнут воздействовать друг на друга, породят интерференции, одни — выгодные, другие — нет. Ни один человек не может в одиночку достичь сверхжизни, Корсон! Но чтобы пойти на риск и воздействовать на свою и его судьбу, нужно этого другого очень хорошо знать. К этому мы и готовимся — Сельма, Ана и я. Перед нами дальняя дорога.
— Вы станете такими же, как те, с Эргистала, — сказал Корсон.
Сид покачал головой:
— Они будут другими, Корсон. Они не будут ни людьми, ни птицами, ни ящерами, ни потомками существующих видов. Они будут всем этим одновременно, точнее, БЫЛИ всем этим. Корсон, мы ничего не знаем об Эргистале. Мы знаем только то, что можем увидеть. Не потому, что нам позволяют увидеть только это, а потому, что больше мы не в состоянии разглядеть. Мы раскрашиваем Эргистал в свои цвета. Они там владеют чем-то, чего мы боимся.
— Смертью? — спросил Корсон.
— О нет, — ответил Сид. — Смерть не пугает тех, кто овладел сверхжизнью. Не страшно умереть один раз, когда остается бесконечность параллельных существовании. Но есть нечто такое, что мы называем сверхсмертью. Она заключается в перенесении существования на плоскость теоретической возможности, на исключении со всех линий вероятности. Нужно контролировать все креоды Вселенной, чтобы избежать этого. Нужно перемешать собственные возможности с возможностями целого континуума.
— Ага, — сказал Корсон, — так вот почему они боятся того, что находится ИЗВНЕ, вот почему окружают свой мир защитной стеной войн.
— Возможно, — ответил Сид. — Я никогда там не был. Но мои слова не должны тебя пугать. Возвращайся сюда, как только закончишь.
— Вернусь, — сказал Корсон. — Надеюсь снова увидеть вас.
Сид грустно улыбнулся:
— Корсон, дружище, не очень на это надейся. Но возвращайся скорее. Твое место в Совете Урии. Удачи.
— Прощай! — крикнул Корсон.
И пришпорил гипрона.

Чтобы забрать два космических скафандра, он сделал первый прыжок. Следовало разбить бегство на два этапа. Он решил действовать за минуту до времени, назначенного для бегства. Это позволило ему определить линию обороны и вызвать суматоху, нужную для проведения второго этапа.
Забраться в одну из палаток интендантства не составило большого труда. Как он и ожидал, ночь не ослабила бдительности в лагере Верана. Едва он забрал два скафандра и вернулся к своему гипрону, как зазвучал сигнал тревоги. Палатка, которую он ограбил, находилась на другой стороне сектора, в котором стояла палатка с Антонеллой и вторым Корсоном. Первым делом охрана будет осматривать место происшествия, и у них не останется времени, чтобы вернуться.
Он прыгнул на несколько дней в прошлое, выбрал уединенное место и внимательно осмотрел скафандры. Можно было приступать ко второму этапу. Корсон синхронизировался в нужном месте и поставил гипрона в загородке, предназначенной для животных. В суматохе никто не обратил на него внимания. Одет он был по уставу и вполне мог, например, возвращаться с патрулирования. Корсон включил глушитель света и побежал между палатками лагеря так быстро, как позволяло зыбкое изображение окружающего, создаваемое ультразвуковым локатором. Он прикинул, что должно пройти секунд десять, прежде чем охрана вспомнит о своих приборах. Впрочем, это им мало поможет, ведь они не знают, откуда началась атака. Радиус действия локаторов был ограничен, а интерференция значительно ухудшала картину. Офицеры потратили бы, по крайней мере, минуту, чтобы заставить своих людей выключить лишние аппараты. Этого вполне хватало, если только Антонелла, используя дар ясновидения, убедит Корсона в необходимости сотрудничества. А он уже знал, что это ей удалось.
Все прошло так, как он и предвидел. Он постарался закоптить свой шлем, чтобы ТОТ Корсон его не узнал и объяснялся только знаками. Ни к чему было вводить в разум того Корсона дополнительные усложняющие сведения.
Сначала они мчались в пространстве, потом прыгнули во времени. Корсон приказал своему гипрону совершить несколько быстрых маневров, чтобы сбить со следа погоню. Второй гипрон следовал за ним как привязанный. Солдаты Верана не знали их цели и могли бесконечно обшаривать континуум, не находя планеты-мавзолея. Кроме того, Веран отзовет погоню, как только патруль сообщит, что Корсон вернулся.
Планета-мавзолей. «Интересно, — подумал Корсон, — когда я открыл ее впервые?»
Он сам себе показал дорогу, проделав брешь в законе нерегрессивной информации. Информация здесь кружила по кругу. Но ведь у всего есть свое начало. Может, это была только иллюзия? Может, гораздо позднее он найдет планету-мавзолей впервые и постарается придать информации круговое движение? Может быть, неведомая дорога, о которой он узнает позднее, соединяет все возможности Корсона? Пока он не мог разрешить этой загадки, просто не было данных.
Над определенной точкой планеты, передав точные инструкции, он отпустил гипрона, уносящего Антонеллу и второго Корсона, а сам сделал новый прыжок в будущее. Он не нашел ни малейших следов своего пребывания здесь. Это был хороший знак — сначала Корсон боялся, что окажется лицом к лицу с самим собой или найдет два побелевших скелета.
Он спустился с гипрона и вошел в мавзолей. Здесь ничего не изменилось, и Корсон взялся за дело. Время для него словно остановилось.
Догадка Сида оказалась верной. Оборудование, нужное для реанимации и пересадки искусственного сознания, находилось в подземном этаже огромного здания, но вход ему удалось найти, только зондируя фундамент с помощью гипрона. Все оказалось даже проще, чем он предполагал: основную работу делали автоматы. Боги войны, собравшие эту гигантскую коллекцию, любили быструю работу и в то же время, несомненно, еще меньше Корсона разбирались в принципах реанимации тел.
У него дрожали руки, когда он приступил к первой пробе. Для начала Корсон спроектировал искусственную индивидуальность с пятисекундным периодом существования. Женщина открыла глаза, издала какой-то звук и вновь замерла.
Результат первой серьезной пробы поверг его в шоковое состояние. Огромная блондинка с классическими формами, почти на голову выше его, соскочила со стола, что-то крикнула, бросилась на него и заключила в объятия, едва не задушив при этом. Пришлось ее оглушить. Диагноз гласил: слишком много фолликулина.
Чтобы прийти в себя, он решил пока подложить мешок с продуктами и табличкой под двери мавзолея. Маленькая металлическая пластинка была теперь почти гладкой. Несколько опытов убедили Корсона, что образующие ее кристаллы реагируют на течение времени. Деформированные, они сохраняли «память» о первоначальной конфигурации. Таким образом, нужно было лишь достаточно глубоко нацарапать буквы. Он сделал несколько расчетов и начал выписывать сообщение. Интересно, что произойдет, если он заменит какое-нибудь слово? Вероятно, ничего. Однако Корсон решил довериться своей памяти. Ставка в этой игре была слишком высока.
Оставалось решить вопрос с обучением гипрона, который заберет Антонеллу и того Корсона на Эргистал. Тут он решил воспользоваться подменой и как умел передавал свои воспоминания животному, пока не убедился, что оно доставит пассажиров не только на поля битв Эргистала, но точно на то место, где оказался когда-то он сам. Дальше он уже не мог контролировать поведение гипрона, однако полагал, что, оказавшись в тех же самых условиях, животное будет вести себя таким же образом. Возможность ошибки была невелика. Кроме того, он вполне мог доверять тем, с Эргистала, и детали его не беспокоили. Корсон обучил гипрона реагировать на слово «Эргистал», произнесенное громким голосом.
Взамен он получил множество сведений, касающихся обычаев, воспоминаний и поступков гипрона. Видовая память животного, хотя и ослабленная в неволе, была достаточно сильна, чтобы Корсон создал себе образ его родного мира. Его изумило, что гипрон, которого он всегда боялся, во всяком случае в диком виде, был пуглив как кролик. Хотя образ его первых, конечно, давно не существующих хозяев гипрон не мог передать отчетливо, было очевидно, что он восторгался ими и одновременно побаивался их.
Подмена прошла успешно. Корсон заменил даже упряжь гипрона. Он не хотел, чтобы внимание того Корсона привлекла какая-нибудь царапина на ремнях. Мешок с продуктами он оставил на видном месте у дороги.
Потом он вернулся к моменту, когда приступил к оживлению пленниц богов войны. Корсон не знал, что случится, окажись он лицом к лицу с самим собой, но память гипрона избавила его от этого. Животное отказывалось пользоваться дорогами, на которые уже ступало. Видимо, оно чувствовало свое присутствие через секундный экран времени и инстинктивно передвигалось в другое место. В каком-то смысле оно слепо подчинялось закону нерегрессивной информации.
Корсон вновь взялся за подготовку рекрутов для Верана. Теперь он работал торопливо, чтобы быстрее со всем покончить. Он слегка опасался, что боги войны застанут его врасплох и придется с ними рассчитываться, но несколько путешествий в будущее и близкое прошлое немного его успокоили.
Он создал три разные модификации искусственной личности. Одинаковое поведение женщин могло сразу насторожить Верана. С той же целью он выбрал «образцы» разных типов, стараясь, чтобы они не были похожи друг на друга. После первого опыта он собирался наделить реанимированных женщин сексуальной холодностью, но, посмотрев на результаты, ввел в матрицу несколько женственных черт. Он не мог решить, стабильны ли искусственные личности. Слишком короткая жизнь матриц могла провалить весь план, но в то же время Корсон не хотел наделять этих кукол долголетием. Хотя он считал их только манекенами, его начинало тошнить при мысли о том, как с ними могут обойтись люди Верана. В конце концов он решил отвести им сорок восемь часов плюс-минус два-три часа. Когда это время закончится, рекруты Верана просто умрут из-за отсутствия необходимого оборудования. Если ситуация будет развиваться так, как он надеется, все произойдет в течение нескольких часов или даже минут. Если он ошибся в расчетах — его план рухнет. Веран сможет заставить своих солдат безжалостно уничтожить новых «рекрутов».
Корсон пребывал в растерянности, он не знал, сколько тел надо оживить. Слишком малое их число грозило вызвать ссоры между солдатами, а этого он совсем не хотел. С другой стороны, слишком большое их количество создаст проблему с транспортировкой и вызовет недоверие солдат Верана к его «рекрутам». Корсон поначалу подумал, что шестисот человек вполне хватит, но потом решил оживить две тысячи женщин. Сделать это одному было практически невозможно, и он наделил двадцать тел такими способностями, чтобы они могли ему ассистировать. Это были точные и неутомимые инструменты. Ему стоило немалого труда сдерживаться и не кричать на них: постоянное молчание и вечные улыбки манекенов действовали ему на нервы.
Когда Корсон убедился, что может оживить две тысячи рекрутов за несколько часов, перед ним встала проблема одежды и транспорта. В мавзолее ничего этого не было. «Незачем одевать мотыльков?» — с горечью подумал Корсон. Он совершил несколько путешествий в соседнюю планетную систему, нашел войсковой склад и бессовестно его ограбил. Оставалось только надеяться, что эта кража не вызовет серьезного катаклизма в истории планеты. По опыту он знал, что, несмотря на автоматизированные системы учета, из интендантств всех армий Вселенной порой исчезали большие партии амуниции, и это не вызывало серьезных изменений в ходе истории. Какой-нибудь чиновник, чтобы оправдать погрешности в накладных, проведет несколько бессонных ночей, придумывая более-менее правдоподобную историю. В худшем случае — его просто уволят. Не эти люди творят историю.
С транспортом было сложнее. Еще немного, и Корсон вызвал бы Эргистал. Но эту возможность он решил приберечь на самый крайний случай: он не мог заставить себя просить помощи у богов Эргистала. Он слишком хорошо помнил презрение, звучавшее в Голосе. Корсон предпочитал быть пешкой, но не роботом. Может, это не слишком умная позиция, зато его собственная. В конце концов он нашел решение. С помощью своих ассистенток он демонтировал несколько перегородок мавзолея и таким образом получил большие металлические плиты, из которых начал строить огромную герметичную кабину. В конце концов, он же путешествовал в чем-то похожем на гроб между Эргисталом и Урией. Один гипрон мог забрать с собой в пространство и время значительный груз, если расстояние было не слишком велико. Веран таким же способом переправил снаряжение. Несколько попыток убедили Корсона, что так можно перевозить одновременно двести человек.
Он пробыл на планете-мавзолее больше двух недель, армейские пайки давно закончились, но он основательно запасся провизией на складах ближайшей планеты. Своих ассистенток, за неимением лучшего, он кормил сывороткой и глюкозой — им вполне хватало. Он устал до смерти. Конечно, можно было отдохнуть, но он не собирался оставаться в этом мрачном мире ни одной лишней минуты.
Он внимательно проследил за реанимацией первой группы и подсадкой искусственной личности. Наконец он увидел, как двести женщин покидают свои гнезда и разрывают асептическую оболочку, направляясь гуськом к центральной аллее, и устало улыбнулся. Потом в глазах у него потемнело и накатила тошнота.
Одна из ассистенток удивленно повернулась к нему. Он слабо отмахнулся.
— Ничего, — сказал он. — Ничего страшного.
Как будто обращался к живому человеку.
Но в устремленных на него великолепных фиалковых глазах не отражалось ни беспокойства, ни жалости. Они понимали его, слушались, владели речью в определенных им самим пределах, но не более того. Они не существовали. Каждый раз, когда он пытался забыть о происхождении этих женщин, их глаза напоминали ему об этом. Они были всего лишь грубым, искаженным отражением его собственного разума.
Дверь мавзолея не хотела открываться перед женщинами, и Корсону пришлось стоять на пороге все время, пока они проходили перед ним, поднимали с травы одежду и одевались. Послушные его приказам, они натянули капюшоны и вошли в кабину, а затем погрузились в гипнотический транс. Корсон закрыл дверь кабины, подозвал гипрона, приладил упряжь, сел в седло и нырнул во время.
Они приземлились на Урии, вблизи лагеря Верана, вскоре после того как он покинул планету, чтобы отправиться в будущее. Он отсутствовал на поляне всего несколько секунд, хотя его возвращение, реанимация второй группы и еще одно путешествие заняли не один час. Он путешествовал так десять раз, и это заняло несколько полных суток его собственного времени. На третий день он, чуть не плача от усталости, повалился на землю и заснул. На пятый день даже гипрон начал выказывать признаки утомления, и Корсону пришлось ждать, пока животное отдохнет. Прощаясь с планетой-мавзолеем, он освободил ассистенток. Сказал слово, и они упали, все так же молча улыбаясь.
На Урии он разбудил своих «рекрутов», и выстроил в длинную колонну. Когда показался лагерь, он остановил их на видном месте, недалеко от линии обороны, построил в несколько рядов, а сам окликнул охрану. Через минуту появился Веран.
— Ты выглядишь усталым, Корсон, — сказал он. — Кого ты нам привел?
— Рекрутов, — ответил Корсон.
Веран сделал знак. Артиллеристы навели замаскированные орудия, остальные направили на него детекторы.
— Надеюсь, это не ловушка, Корсон. Хотя твое украшение…
— Никто из них не вооружен, — осторожно сказал Корсон. — За исключением меня.
— Точно, — подтвердил солдат с детектором.
— Хорошо, — решил Веран. — Ты сумел убедить тех, из будущего. Я люблю действовать, Корсон. Вели приблизиться первой шеренге и скажи, чтобы сняли капюшоны, — я хочу увидеть их лица.
Весь лагерь, кроме охраны, собрался за спиной Верана. Корсон с удовлетворением заметил, что солдаты вели себя более свободно, чем раньше. Несколько недель отдыха на Урии сделали свое дело. Дисциплина не ослабла, но некоторые незначительные детали говорили о многом. Один из солдат засунул руки в карманы брюк, второй спокойно посасывал короткую металлическую трубку. Корсон попробовал сосчитать телохранителей Верана, определяя их по обручам, и насчитал двенадцать человек.
Он тихо что-то сказал, и первая шеренга шагнула вперед. Веран сделал знак, и защитная линия погасла. Двое солдат смотали часть провода. Казалось, Веран избавился от подозрений, но Корсон хорошо знал хитрость этого человека. Он никому не позволит войти в лагерь, если не будет уверен в своей безопасности.
Первая шеренга прошла, за ней с некоторым интервалом следовала вторая, третья, четвертая…
Корсон крикнул. Он был уверен, что никто в лагере Верана не заподозрил обмана. Женщины были высокими, а свободная одежда скрывала их формы.
Повинуясь его голосу, первая шеренга одним движением сбросила с голов капюшоны.
Наступила полная тишина. Не было слышно ничего — ни звука шагов, ни шелеста материи, казалось, солдаты перестали дышать, и лишь вдали слышалось посвистывание спящего гипрона.
В лагере кто-то сдавленно охнул. Кто-то рассмеялся. Потом кто-то крикнул:
— Женщины! Одни женщины!
— Их две тысячи, — медленно сказал Корсон. — Они сильны и послушны.
Веран не шелохнулся и не повернул головы. Только глаза его бегали. Он внимательно разглядывал женщин, потом перевел взгляд на Корсона.
— Сильны и послушны, — как эхо повторил он.
В лагере началась суматоха: солдаты наклонялись вперед, топтались на месте, вытягивали шеи. Казалось, их глаза вот-вот выскочат из орбит.
— Хорошо, — сказал Веран, не повышая голоса. — А теперь забирай их обратно.
Какой-то солдат без оружия перескочил линию обороны и побежал к женщинам. Один из телохранителей Верана взял его на мушку, но полковник приказал опустить оружие. Корсон понял: Веран боится, но старается не показать этого. Он считает, что за всем этим кроется какая-то ловушка. Пусть в нее попадет этот солдат, чтобы остальным неповадно было.
Но ловушки не было, по крайней мере такой, как он ожидал. Когда бегущий преодолел половину расстояния, отделявшего его от женщин, Корсон произнес слово-ключ — тихо, но выразительно. Он не хотел, чтобы люди в лагере приняли его приказ за сигнал к атаке.
Первая шеренга расстегнула свою одежду и сделала полшага вперед. Плащи упали на землю — под ними не было ничего. Женщины стояли в высокой траве, окруженные сверкающим ореолом. Волосы у них спускались до плеч, а иногда и ниже. Они почти не шевелились, дышали медленно и глубоко, их руки были пусты и вытянуты ладонями вперед.
Над лагерем повис странный звук, словно задышали мехи в кузнице. Двадцать солдат ринулись вперед, другие бросили оружие и побежали за ними, не зная еще, то ли затем, чтобы вернуть беглецов, то ли чтобы не оказаться последними. Один из телохранителей Верана хотел было открыть огонь, но его толкнул сосед. Из осторожности солдаты охраны поотключали свои батареи и сами поспешили к женщинам.
Первые в нерешительности ходили от одной к другой, не решаясь их коснуться. Наконец один взял за руку великолепную блондинку. Она улыбнулась и пошла за ним. Корсон хотел сказать солдатам несколько слов, но это оказалось ненужным. Лагерь опустел. Однако Веран не хотел сдаваться. Вокруг падали люди, кто-то пытался включить линию обороны. Видимо, Веран еще надеялся избежать большого кровопролития, еще думал, что сможет заставить людей подчиниться. Но с ним остались только телохранители, да и те сражались без особой охоты.
Наконец Веран поднял руку, и стрельба прекратилась. Потом воцарилась ночь.
Она затопила лагерь, женщин, солдат. Корсон нерешительно отступил на шаг, потом лег на землю. Веран поставил на свою лучшую карту — глушитель света. Быть может, он наугад откроет огонь из своих батарей, целясь по периметру лагеря. Корсон попробовал ползти, потом перекатился на бок, собрался и крикнул, молотя руками загустевший воздух. Чья-то рука схватила его и повернула, а затем сжала шею и вздернула голову. У самого уха он услышал свистящий голос Верана:
— Ты достал меня, Корсон. Ты силен… сильнее, чем я думал. Я мог бы тебя убить, но не люблю хаоса. Оставляю тебе ключ… ключ от ошейника. Позаботься о других.
Что-то упало у ног Корсона, рука отпустила его горло. Он упал на четвереньки, пытаясь отдышаться. Где-то за его спиной Веран бежал к гипрону, которого Корсон не потрудился спрятать. На бегу он кричал: «Я еще рассчитаюсь с тобой, Корсон! Обязательно рассчитаюсь!»
Послышалось агрессивное шипение термического луча. Корсон вжался в землю и закрыл глаза. До него донесся запах паленого дерева и мяса.
Когда он открыл глаза, было светло. Все еще лежа, он осмотрелся. Более ста женщин и около двадцати солдат были убиты, больше дюжины — тяжело ранены, часть лагеря сгорела.
Корсон встал, повернулся, взглянул в направлении леса и увидел то, что осталось от Верана. Он сыграл своей последней картой — и проиграл. Ему повезло быть убитым двумя разными способами. Термический луч, возможно направленный в Корсона, настиг его, когда он был уже рядом с гипроном, а тот, осознав опасность, на долю секунды раньше переместился во времени, не обращая внимания на окружающее. Он забрал с собой половину Верана и глушитель света.
«Где-то во Вселенной, — подумал Корсон, — бедняга гипрон мечется в непроницаемом мраке, в глубине колодца, куда не может проникнуть никакая энергия, и будет метаться, пока не кончится энергия в батареях глушителя или пока он не потеряет аппарат в одном из панических прыжков. Однако почему Веран выбрал именно этого гипрона? В лагере их полно». Потом он понял: его толкнуло к этому любопытство. Он умел проникать в память гипрона и хотел знать, кем и как он был приручен.
Корсон наступил на что-то, наклонился и поднял маленький плоский кусочек потемневшего металла, на одном конце которого был вырезан квадратный желобок. Он поднес его к шее и приложил желобок к обручу. Никакого результата. Тогда он начал медленно вращать обруч. Руки у него тряслись, пот заливал глаза, поглотители скафандра не успевали осушать пот, стекавший по его спине.
Когда обруч сделал полный оборот, он вдруг распался на две части. Корсон схватил их, осмотрел — края были гладкие, как будто все время были только приложены друг к другу, — а потом отбросил подальше.
Он не мог понять смысла поступка Верана. Может, он надеялся бежать так далеко, что Корсон никогда уже не смог бы ему угрожать? А может, он испытывал к нему симпатию? Одна мысль не давала ему покоя: Веран хотел добраться до гипрона, чтобы вернуться на Эргистал. Что ж, если Эргистал был адом, ему это удалось.
Корсон направился в лагерь, надеясь найти хоть какого-нибудь гипрона. Сражение прекратилось. Максимум через несколько часов граждане Урии возьмут дело в свои руки, не встретив никакого сопротивления. Умирающие были добиты, легко раненные перевязаны. Тут и там валялось оружие. Однако то, чего больше всего боялся Корсон, не произошло: солдаты не глумились над женщинами. Одни несмело ходили по лагерю, провожаемые эскортом из трех-четырех красавиц, другие, сидя на траве, пытались завести с ними разговор. Они казались удивленными и даже испуганными таким слабым сопротивлением. Через сорок восемь часов, подумал Корсон, они удивятся еще больше. На лафете орудия он заметил солдата, уткнувшего голову в ладони. Корсон коснулся его плеча.
— Ключ, — сказал Корсон, тронув его за плечо. — Ключ от ошейника.
Мужчина поднял голову. В его глазах Корсон увидел непонимание и беспокойство.
— Это ключ от ошейника, — повторил он.
Наклонившись, он расстегнул обруч и подал две его половинки солдату. Тот устало улыбнулся.
— Возьми ключ, — сказал Корсон. — Помоги другим снять обручи.
Солдат коротко кивнул, но выражение его лица не изменилось. Никакой ключ не мог избавить его от воспоминаний о Веране, о призраке погибшего вождя.
Никто не протестовал, когда Корсон выбрал себе гипрона и оседлал его. Он выполнил свою задачу — замкнул кольцо. Оставалось только прыгнуть на пляж, где, он надеялся, его ждала Антонелла.
А также Совет Урии. Сид, Сельма и Ана. Его друзья.

37 

На пляже лежала на животе нагая женщина, блондинка. Она то ли спала, то ли была в контакте. На песке рядом с ней не было никаких следов. Корсон сел рядом и стал ждать, когда она проснется. Время у него было.
Наконец-то он добрался до конца дороги и мог теперь наслаждаться морем и пересыпать песок с ладони на ладонь. Потом он тоже научится владеть временем, уже сейчас у него есть некоторый опыт.
Женщина шевельнулась, потянулась, перевернулась на спину и села, протирая глаза. Корсон узнал ее.
— Флория Ван Нелл, — сказал он.
Она кивнула и улыбнулась, но улыбка была печальной.
— Где они? — спросил Корсон, а поскольку женщина, казалось, не поняла, добавил: — Сид, Сельма и Ана. Я должен доложить обо всем Совету Урии этого тысячелетия.
— Произошло расхождение, — тихо сказала Флория. — Благодаря тебе оно не распространилось на большое расстояние, но на этой линии вероятности их не существует.
— Умерли? — спросил Корсон.
— Просто никогда не существовали.
— Я ошибся, — сказал он. — Перепутал место, время, а может, и Вселенную.
— Ты их стер. Твое вмешательство вычеркнуло их.
Корсон почувствовал, что бледнеет, и конвульсивно сжал кулаки.
— Это были мои друзья, а я их убил.
Флория покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Они принадлежали к другой возможной современности, а ты сделал так, чтобы появилась эта, лучшая. Они знали, что с ними произойдет, если тебе повезет, и искренне надеялись, что тебе повезет.
Корсон вздохнул. У него были друзья, и они исчезли, стали тенями, не оставив после себя ни следа, ни царапины на камне, ни даже имени в этой Вселенной, которая была закрыта для них. Они просто не родились. «Все, чего я ни коснусь, — подумал Корсон, — исчезает». Он вспомнил Туре, хорошего товарища, попавшего на Эргистал из-за бессмысленных войн. Вспомнил Нгала Р'нда, последнего Князя Урии, уничтоженного собственными соратниками, и Верана, ловкого наемника, убитого своими товарищами. Со страхом вспомнил он Антонеллу, хотел задать вопрос, но не нашел слов.
— Я должна была принять тебя на Урии. Думаешь, я оказалась там случайно? — спросила Флория.
— Значит, — с горечью сказал Корсон, — живые существа — только морщины на поверхности событий, дуновение ветра изменяет или распрямляет их согласно воле богов. Для тех, с Эргистала, я был игрушкой. Боги-марионетки, исправляющие историю.
— Они не боги, хотя и много сильнее нас. Они не могут делать только то, что им нравится.
— Знаю, — грубо оборвал ее Корсон. — Они хотят делать добро. Исключают войны и так формируют историю, чтобы она привела к ним. Все это я слышал на Эргистале. Искоренить войну, познать войну, спасти войну. Засели, как крысы, на дне времени и боятся всего, что снаружи.
— Это только половина истории, — терпеливо объяснила Флория. — Они — это мы.
— Они — наши потомки и презирают нас с высоты своего миллиарда лет.
— Они — это мы, — повторила Флория. — А мы — это те, с Эргистала. Мы должны это открыть и понять. Они — это все возможности нашей расы и всех других рас, даже таких, которых ты не можешь себе представить, как и они тебя. Они — все частицы Вселенной и все ее аспекты. Ни мы не являемся их предками, ни они — нашими потомками, но мы их часть, отрезанная от целого. Каждый из нас — это одна из их возможностей, деталь, которая неуверенно стремится к объединению и борется за то, чтобы существовать отдельно. Когда-то и где-то произошло нечто такое, чего я сама не понимаю. Но не в начале и не в конце времени. Нет ни до, ни после; для них и в какой-то степени для нас время стало расстоянием, на котором события сосуществуют как объекты, обладающие непрерывностью. Мы всего лишь мгновенье долгого марша, который ведет к Эргисталу, к объединению и осознанию всех возможных событий, а те, с Эргистала, управляют этим маршем.
— Боги-шизофреники, — сказал Корсон.
— Да, если хочешь. Иногда я думаю, что они отправились на поиски всех возможностей, потерялись и стали нами, и это явилось причиной войны, той трещины, того разлома и сминания истории, которую они теперь выравнивают. И трещина эта сделала невозможным немедленное исправление. Война — это частица их самих, а мы должны на ощупь найти длинную, очень длинную дорогу, которая ведет к ним, то есть к нам самим. Они родились из войны, Корсон, из этой ужасной неразберихи, сотрясающей нас, и будут существовать, только уничтожив ее. Тут и там они заделывают бреши и таким образом соединяют цепь. Иногда и мы делаем это с их помощью. Ты тоже это делал, Корсон. Ты жалеешь об этом?
— Нет, — ответил Корсон.
— Чтобы стереть войну, они пользуются теми, кто воевал, — продолжала Флория. — У них есть военный опыт, и со временем они начинают ненавидеть войну достаточно сильно, чтобы страшиться уничтожить ее любой ценой. Те, кто доходят до этого не сразу, на некоторое время остаются на Эргистале и в конце концов тоже начинают понимать. И в конце концов поймут все, до единого.
— Даже Веран? — скептически спросил Корсон.
— Даже Веран. В данный момент он гасит пожар в созвездии Лиры.
— Он мертв, — сказал Корсон.
— Никто не умирает, — ответила Флория. — Жизнь похожа на страницу книги — рядом с ней всегда находится другая.
Корсон поднялся, сделал несколько шагов к морю и остановился на границе земли и воды.
— Это длинная история. Кто мне докажет, что это правда?
— Никто. Постепенно ты сам придешь к этому. Может, история, которую ты откроешь, будет несколько другой, потому что никому не дано познать абсолютную правду.
Не поворачиваясь, Корсон резко сказал:
— Я вернулся, чтобы научиться владеть временем и связаться с Эргисталом. И…
— Ты научишься. Нам нужны люди вроде тебя. В мире еще много пожаров.
— Я надеялся найти здесь покой, — сказал Корсон. — И Антонеллу.
Флория подошла и положила руки на плечи Корсону.
— Прошу тебя… — сказала она.
— Я люблю ее… или любил. Она тоже исчезла, правда?
— Она не существовала… уже давно была мертва. Мы забрали ее с планеты-мавзолея, из коллекции богов войны, и снабдили синтетической личностью так же, как ты сделал это с «рекрутами» Верана. Без нее ты не совершил бы того, что требовалось, а настоящий человек не смог бы проникнуть на Эргистал.
— Разве что будучи военным преступником, — сказал Корсон.
— Она была только машиной.
— Приманкой, — заметил Корсон.
— Мне очень жаль, и я сделаю все, что ты захочешь. Буду тебя любить, Корсон, если это тебе угодно.
— Это не так просто.
Он вспомнил слова Сида: «Не нужно обижаться на нас за это». Сид знал, что будет стерт, и сочувствовал Корсону.
— Никто не умирает, — сказал Корсон. — Может, я найду ее в другом существовании.
— Возможно, — прошептала Флория.
Корсон шагнул к морю.
— У меня ничего не осталось — ни друзей, ни любви. Моя Вселенная исчезла шесть тысяч лет назад, а сам я был обманут.
— Ты еще можешь выбрать. Можешь все зачеркнуть и вернуться к нулю. Вспомни, ты должен был погибнуть на «Архимеде».
— Могу выбрать… — недоверчиво повторил Корсон.
Он услышал, что она уходит, повернулся и увидел, как она разгребает песок там, где остался след ее тела. Потом она вернулась, держа в руке опалесцирующую ампулу размером с голубиное яйцо.
— Чтобы остаться с нами навсегда, тебе нужно выполнить еще одно задание. Дикие гипроны не умеют путешествовать во времени, как первобытный человек не умеет оперировать матрицей. В лучшем случае гипрону удается переместиться на несколько секунд. Ампула содержит акселератор, в миллиарды раз усиливающий эти зачаточные способности. В нужный момент, Корсон, ты должен дать это ему. Доза рассчитана с большой точностью. С твоей точки зрения, введение ее в прошлое не вызовет больших изменений. Гипрон в момент прыжка переносит с собой ближайшее окружение. Теперь ты знаешь все, что нужно, Жорж Корсон, и решение зависит от тебя.
Корсон понял.
— Спасибо, — сказал он. — Пока я ничего не решил.
Он взял ампулу и направился к гипрону.

38 

Корсон совершил шеститысячелетний прыжок назад, осмотрелся и ввел пространственные поправки.
Гипрон синхронизировался. Какое-то время планета кружилась вокруг него, потом ему удалось стабилизироваться, и он занял место на сильно вытянутой орбите, такой же, какую выбрал бы военный корабль, желающий только коснуться атмосферы планеты и выгрузить какой-то предмет в наиболее благоприятных условиях, имея при этом солнце за спиною.
Корсон ждал и думал. Перед ним раскинулась Вселенная, которой он почти не видел. Вселенная была колодцем, и каждый взгляд пробивал в ней новый колодец, и все эти трубы переплетались, устремляясь к оболочке Вселенной, к ее последней точке, где наконец-то соединялись. Эргистал… Каждая точка Вселенной, говорил Сид, имеет собственную экологическую Вселенную. Для данного наблюдателя или актера. Каждый пробует прочесть свое предназначение на стене колодца и, если возможно, старается улучшить его. Как крот, не знающий о том, что разрушает жилище соседа. Но только не на Эргистале, не на поверхности Вселенной. Для богов Эргистала экологическая Вселенная объединилась с космосом. Они не могли ничего и никого проглядеть.
Внизу детекторы уриан прочесывали небо, выдавая страны этого фрагмента запутанной истории. Однако на таком расстоянии общая масса гипрона и всадника была слишком мала, чтобы вызвать огонь батарей.
Корсон колебался. Он мог удалиться и тогда, несомненно, погибнет при взрыве корабля. Или упадет на землю вместе с Бестией и умрет или попадет в руки уриан. Немногие из взятых в плен вернулись с Урии, и ни один не вернулся здоровым. Корсон мог бросить лейтенанта Жоржа Корсона, солдата поневоле, специалиста по бестиям, о которых он почти ничего не знал, на произвол судьбы. Тогда он — Корсон-путешественник во времени — перестанет существовать. Стоило ли трудиться, чтобы в самом конце испытать горечь поражения и одиночества? Он задумался, что сделал бы тот Корсон в конце своего путешествия, но потом вспомнил, что он сам и был им.
Стоило ли все это таких усилий?
Ночь и страх рядом с рыдающей Бестией. Флория Ван Нелл, знавшая, что он нападет на нее. Обреченный город Диото и короткая прогулка по вертикальным улицам. Вынырнувшая из ничто Антонелла, Веран и неволя. Дом мертвых на травянистой планете. Эргистал, военный водоворот, где смерть была только Перемирием. И дьявольская сеть интриг, идиотские выходки фанатиков и милитаристов, где время разрывалось на куски.
А если он ничего не сделает, если просто уйдет? Бестия доберется до места назначения. Она уже доказала свою стойкость и произведет на свет потомство. Через некоторое время Земля выиграет войну, залечит свои раны и расширит границы своей империи. Силой или хитростью она будет контролировать зарождающуюся Конфедерацию, а потом начнутся новые войны.
Но все это было старой историей. Разыгравшейся старой историей шеститысячелетней давности. В будущем, где он побывал, война между Солнечной Державой и Князьями Урии была давно закончена. Никто ее не выиграл, скорее и те и другие проиграли. Так и будет, независимо от того, что он сделает. Для него это уже не имело значения. Он уже не был лейтенантом Корсоном на борту «Архимеда», беспокоящимся о будущем местного конфликта и о собственной шкуре.
Он стал другим.
Это был долгий процесс. Он смотрел на звезды — золотые зерна, прикрепленные к стенкам колодца, более многочисленные, чем те, что светили на земном небе. Через шесть тысяч лет они будут занимать почти те же места. У каждой из них была своя загадка, обещание, кусочек Истории. Для лейтенанта Корсона они были только блестками и остриями страха, казались ступенями лестницы, приставленной к стене времени.
Он мог позволить лейтенанту Корсону прожить еще небольшой отрезок времени, который ему остался, а потом — совершить идеальнейшее самоубийство. Но Корсон в черном корпусе «Архимеда» не хотел умирать.
«Могу ли я от него отделаться? — подумал Корсон, и ему пришло в голову, что Флория сказала ему только половину правды. — Может, война была результатом разрыва единства всех возможностей тех, с Эргистала. Но почему они… Почему их должно быть много? Может, те, с Эргистала, существовали как возможность одного? И этому одному стало скучно, и он пожелал стать каждым человеком и всеми людьми, каждым существом и всеми существами? Скалой и червяком, звездой и волной, пространством и временем?»
«Сплю я, что ли? — думал Корсон. — Или это просто мои воспоминания?» Если тот Корсон умрет, он никогда не узнает этого. Он потеряет и жизнь и память о том, что когда-то жил.
Но кроме жизни имелась еще сверхжизнь. Страницы книги, как говорила Флория Ван Нелл. Гиперкуб содержит бесчисленное количество кубов, и все же его объем ограничен в четырехмерном пространстве. «Наши жизни не бесконечны, а неограниченны, — сказал голос на Эргистале. — Ты научишься владеть временем и станешь как мы».
Имелось, по крайней мере, три уровня существования. Уровень виртуального существования, такого, как у Сида и Сельмы, где человек был только вероятностью, вписанной в призрачный реестр Эргистала; уровень линейной жизни, жизни того Корсона, где человек оставался заключенным между рождением и смертью, и, наконец, уровень сверхжизни, который символически развивался в пространстве, перпендикулярном к оси времени.
Это напоминало уровни возбуждения элементарных частиц в примитивной физике, как будто ученые прежних времен прозревали великую правду. Частица — атом, нуклон, мезон или кварк, — однажды возбужденная, переносится на высший энергетический уровень. Она становится чем-то другим, не переставая быть собой, и может спонтанно вернуться в начальное состояние, излучая частицы низшего порядка: фотоны, электроны, нейтрино, мезоны…
Корсон достиг уровня сверхжизни. Он мог вернуться на уровень линейного существования, выделив что-то вроде нейтрино, и его жизнь в последние недели стала бы виртуальной, почти лишенной возможности реализации. Он не исчезнет совершенно, но будет избавлен от реальности. Ни массы, ни заряда, как у нейтрино. Кто-нибудь в лаборатории Эргистала зафиксирует появление пучка искр, а регистрационная камера отметит исчезновение одной сверхжизни.
Корсон принял решение.
Над ним черный корпус «Архимеда» заслонял группу звезд. Корсон перевел гипрона в другую фазу, приблизился и без труда преодолел защиту и панцирь корабля. Не опасаясь, что его заметят, нашел трюм. Переход в другую фазу почти полностью лишал его реальности для наблюдателя, находящегося на борту корабля.
Он почувствовал колебание своего скакуна, тот боялся приближаться к дикому собрату. Корсон успокоил гипрона и сунул ампулу в клубок отростков гривы. Отросток, несущий ампулу, проскользнул через энергетическую клетку, удерживавшую Бестию. Когда ампула оказалась перед мордой Бестии, Корсон на миллиардную долю секунды синхронизировал гипрона с кораблем. Вспышка, сухой шлепок… и энергетический экран отсек отросток гипрона, который уже отскочил в пространстве и во времени.
Корсон ждал в пространстве, вглядываясь в почти невидимый корпус корабля. К нему вдруг вернулось старое воспоминание: перед самой катастрофой он видел яркую вспышку, но такую короткую, что усомнился в ее реальности.
На это слабое воспоминание наложилась молния: «Архимед» взорвался. А батареи Урии по-прежнему молчали. Орбита, выбранная капитаном «Архимеда», сыграла свою роль — приближение корабля не было замечено.
Авария генераторов, думал он. Но это было маловероятно. Он сам вызвал катастрофу. Акселератор многократно усилил способности Бестии, она не покинула свою клетку, и генераторы не выдержали.
Разорванный корпус «Архимеда» падал в джунгли Урии. Корсону показалось, что из него что-то вывалилось. Иллюзия… Он еще не умел смотреть сквозь время.
Но это придет, подумал он, вспомнив о своих мертвых товарищах. Он мог вернуться назад и начать борьбу с самим собой, чтобы удержать себя от передачи ампулы.
«Архимед» вошел в атмосферу Урии и вспыхнул. С земли открыли огонь батареи Урии, и пространство зароилось вспышками. Корсон пытался убедить себя, что корабль все равно был бы уничтожен, но это была очередная иллюзия.
Где-то на Урии, через шесть тысяч лет, тот Корсон будет изо всех сил пытаться выжить. Он еще не знает, что под холодным взглядом веков ликвидирует какой-то конфликт, он еще услышит на Эргистале голос богов и, возможно, достигнет сверхжизни.
«Почему я?» — подумал Корсон, вступая на дорогу к будущему.
— Я… — эхом ответили Корсоны, размещенные по всей длине его жизни и рядом, вдоль других его существовании. Ему показалось, что он слышит, как сознание заполняется шепотом, и почувствовал, что еще установит контакт с неисчислимыми Корсонами, разбегающимися в будущее, и будет знать их переживания, видеть их глазами и думать вместе с ними. Но пока он стоял на пороге, колеблясь, поскольку время еще не пришло да и опыта было маловато, а у тех Корсонов только появилась тень шанса…

Жерар Клейн. Звездный гамбит (перевод А. Григорьев) 

Жаку Бержье

Гамбит — партия, где в дебюте один из противников жертвует пешку, с целью до биться позиционного перевеса или перех ватить инициативу в игре.
Пьер Мора. Шахматы

1. Вербовщики 

Ему было тридцать два года, и звали его Жерг Алган. Всю свою недолгую жизнь он провел на Даркии, оказываясь то в одном, то в другом ее уголке: пересекал моря на сомнительного вида глиссерах, летал над континентами на борту древних самолетов, реликвий прошлых веков, жарился под горячим солнцем экваториальных пляжей, ему даже довелось участвовать в охоте на последнего хищника, до того как часть Центрального континента ушла под воду.
Он не сделал в своей жизни почти ничего дельного. Он никогда не покидал родной планеты и никогда не выходил за пределы ее атмосферы. Между периодами бродяжничества он жил в Дарке, занимаясь чем придется в этом мегаполисе Даркии.
Дарк с его тридцатью миллионами жителей был в Галактике почти единственным прибежищем для людей подобного сорта. Если они вели себя тихо, полиция не трогала их. Дарк считался одним из важнейших космопортов в этом секторе Галактики, и в нем процветала подпольная торговля самыми разными товарами. Здесь можно было купить любое животное, даже то, продажа которого запрещена из-за его особой опасности. В Дарке вы могли отведать любое лакомство, приготовленное на вкус жителя любой планеты. Кое-кто утверждал, что здесь торгуют даже рабами. Дарк издавна снискал себе самую скандальную репутацию во всей Галактике.
Алган знавал и лучшие, и худшие дни. Он не занимался ни одним делом более трех месяцев кряду. Он ни разу не продал одной и той же вещи дважды. Пока он сумел избежать серьезных столкновений с полицией, но вряд ли это зависело только от него.
Сейчас он искал удобного случая отправиться куда-то, где еще не удалось побывать. В каждом древнем космопорте, который занимается лишь перегрузкой товаров для ближайших планет, существуют места, где можно «ухватить удачу». Например, подцепить какого-нибудь старого дурака, впервые ступившего на древнюю планету, чтобы осмотреть живописные развалины, или заядлого охотника, мечтающего присоединить редкую зверюшку к своей коллекции трофеев, но лучше всего встретить загулявшего участника какой-нибудь экспедиции, который, угостив парой стаканчиков, попросит познакомить его с нравами древнепланетян.
Алган давно облюбовал для своих делишек «Меч Ориона». Всякий, кто впервые прилетал в Дарк с какой-то из десяти планет пуритан и случайно забредал сюда, содрогался от одного названия этого бара, но страхи его были лишены оснований.
Алган пробрался в самый темный угол и заказал выпить. Он с удобством развалился в кресле, не отрывая взгляда от двери. Над самым входом висел меч с Ориона — символ заведения. Этот стальной стержень, заточенный как игла, украшала странная сверкающая гравировка. Быть может, миллионы лет назад он на самом деле служил оружием в каком-то другом мире. Кто это знал? Меч мог быть и произведением искусства.
Зал был почти пуст. В нем царила необычная тишина.
Алган постучал монетой по столу.
— Чего-нибудь покрепче! — крикнул он.
Зал постепенно наполнялся. Сюда обычно стекались люди со всех концов Вселенной: торговцы с Ригеля, в тонких металлических одеяниях; высокие тощие звездоплаватели с Ультара — в условиях иной гравитации движения их были на удивление неловкими; крохотные ксьены, светловолосые люди с монголоидным разрезом глаз; зеленокожие жители Аро, чьи глаза без зрачков казались бездонными — у них были громадные лбы и лысые головы.
Одежды и краски не повторялись, как и виды оружия у пояса. Украшения на одеждах ярко пылали. Словом, «Меч Ориона» в миниатюре отражал всю карнавальную многоликость Дарка, когда в его порт опускалась флотилия торговых кораблей.
У каждого посетителя был свой акцент, но все говорили на древнем космическом языке.
В кресло рядом с Алганом уселся здоровенный мужчина, кожа его задубела не иначе как под лучами тысяч солнц, а брюхо округлилось от снеди, которую готовят во всех концах Галактики.
— Послушай, приятель, не хочешь ли посмотреть новые места? — спросил этот человек, повернувшись к Алгану.
— Смотря какие, — нехотя буркнул Алган.
— Какие хочешь. Выпьем?
— Не откажусь, — кивнул Алган.
Они выпили и несколько минут сидели молча.
— В космосе есть немало прекрасных миров, — мечтательно протянул толстяк. — На любой вкус.
— Не сомневаюсь, — ответил Алган.
— Молодой человек, в ваши лета я уже успел побывать на доброй полусотне планет. Хотя уверен, и вам довелось попутешествовать. Наверно, отдыхаете между экспедициями? Увы, космос стал обычным делом. Еще по стаканчику?
— Я ни разу не покидал Даркии, — медленно процедил Алган. — И пока у меня нет желания расставаться с нею. Ничто не может мне заменить этот зеленый мир. За выпивку — спасибо. Как говорится, одна порция солнца не погасит.
— Еще бы, — поддакнул собеседник.
Они опять замолчали. Алган внимательно посмотрел в заплывшие жиром глазки толстяка. Ему не понравился сверкнувший в них хитрый огонек.
— Вы, наверно, торговец? — спросил он.
Человек громко расхохотался.
— Если хотите, юноша. Можете называть меня торговцем.
— Ну, и как нынче идут дела?
Вежливость в космосе совершенно необходима, а в космопорте в особенности. Жерг Алган хорошо знал это и потому никогда не задавал прямых вопросов.
— Что-то товару стало меньше.
Торговец снова расхохотался. Жерг присоединился к нему, что еще больше развеселило его собеседника. Глазки толстяка совсем скрылись в жирных складках. Алган резко оборвал смех.
— Вы что-нибудь ищете на Даркии? Я знаю ее как свои пять пальцев, и не исключено, что смогу вам помочь.
— Очень даже, малыш! Еще порцию?
Алгану пришлась не по вкусу фамильярность собеседника, но он сдержал себя ради даровой выпивки. Они пили еще и еще…
— Конечно, ты мне можешь помочь, малыш, — очнувшись, услышал Алган слова толстяка. — Подпиши вот это — и увидишь новые миры.
— А куда вы направляетесь? — растягивая слова, спросил Алган.
— Туда, куда велит мне долг, — колыхнулась гора жира.
Что-то влажное коснулось пальцев Алгана, а затем их прижали к твердой поверхности.
— Ну и набрался! — послышался незнакомый голос.
Он открыл глаза. Кто-то сунул ему в руки какой-то цилиндрик. Он не знал, что это такое. Он все еще парил среди серых скал под низким зеленым небом.
— Пиши свое имя, старина, — послышался снисходительный голос. — Ты же хочешь путешествовать. Ты просто рвешься путешествовать! Пиши свое имя.
Он силился удержать крохотную ручку в пальцах. Начал было писать, но буквы расплывались перед глазами.
— Еще одно усилие.
От усердия он высунул язык. Кто-то взял его за руку и сказал:
— Нормально.
Алган уронил руку, ощущая, что она вот-вот оторвется под собственной тяжестью. Рука увлекла его за собой, и он утонул в бесконечности, кружась среди жемчужных скал. В ушах гремела пронзительная музыка. Он летел вниз, в колодец с жемчужными стенками, навстречу зеленой воде и зеленому небу, зажатому в серый цилиндр, навстречу зеленому полу и зеленому потолку, которые все быстрее и быстрее сближались друг с другом. Жемчужные стенки превратились в узкую полоску между двумя зелеными кругами, затем стали ниточкой. Колодец взорвался.
Алган выпрямился. Он не сразу понял, где находится, и инстинктивно пощупал, на месте ли пистолет, затем встряхнулся, словно вылез из воды.
Рядом никого не было. Толстяк с жирными пальцами мог и присниться.
Алган поднял руку и щелкнул пальцами.
— Чего-нибудь освежающего, — крикнул он.
Он выпил одним глотком содержимое стакана и сразу почувствовал себя лучше. Он поднялся и хотел было идти. Но в ногах «бегали мурашки», словно он сутки пролежал за столом. Видно, он слишком много выпил. Алган пошарил в карманах и бросил на стол несколько монет. Затем направился к двери. Кто-то поздоровался с ним, и он в ответ лениво махнул рукой. Споткнувшись о порожек, Алган едва сумел устоять на ногах.
На улице его словно мокрым саваном облепил тяжелый влажный воздух Дарка. Алган несколько раз зажмурился, стараясь привыкнуть к темноте.
Он с трудом ковылял по плохо освещенной улице. Его ноги разъезжались на скользкой мостовой, истертой тысячами сапог. Но тренированный взгляд впивался в каждый сгусток тьмы. Дарк был безопасным городом, но относительно безопасным. И меру этой относительности лучше было не знать.
Ему некуда было идти. Он надеялся провести ночь где-нибудь в старом городе. Подремать вполглаза, прижавшись спиной к стене и не выпуская рукоятки пистолета.
Ориентируясь по огням космопорта, он нырял в ворота, проскальзывал во тьме между старинными домами, ровесниками порта, старался обходить освещенные места. Иногда он спотыкался, останавливался в нерешительности, и тогда всполохи от стартующих кораблей помогали ему разглядеть дорогу.
Вдруг он насторожился:
— Пора, — крикнул кто-то.
И тут же на него набросились сразу несколько человек. Он не видел, откуда они появились, пригнулся, стараясь увернуться от рук, и проскользнул меж ног нападавших. Затем бросился бежать, иногда оборачиваясь, чтобы рассмотреть преследователей.
Топот его сапог гулко раздавался в темноте. Он не надеялся удрать. Ворваться в открытые двери в этой части города было не менее опасно, чем оказаться в руках напавших. Единственным спасением мог быть полицейский патруль. Но в ночное время полиция — редкий гость в кварталах старого города. Полицейским здесь нечего бояться, просто в их присутствии не было особой необходимости. Жители старого города не требовали от полиции защиты, а полиция старалась по возможности не беспокоить их. Это было частью древнего негласного уговора и позволяло жителям десяти пуританских планет критиковать пороки Даркии. Правая рука Алгана скользнула к кобуре с лучевым пистолетом. Убийство было тяжким преступлением, и он не мог решиться на него с легким сердцем. Полиция никогда не верила версии о самообороне.
Он оглянулся — преследователи были совсем рядом. Они бежали почти бесшумно. Он различил четыре силуэта. Быть может, позади них были и другие. Исход борьбы был предрешен, если только он не перестреляет всех.
Он резко свернул в боковую улочку, которая заканчивалась громадной лестницей, спускавшейся к космопорту, но почувствовал, что не успеет добегать до бронзовых ворот. За спиной раздался раскатистый смех. Это разозлило Алгана и придало ему сил. Какие-то мгновения он надеялся уйти от погони в этом извилистом каменном коридоре. Прыгая через ступени, он несся между глухими стенами, позволявшими видеть только узкую полоску звездного неба над головой. Он не знал, кто его преследователи, зачем гонятся за ним и где находятся теперь.
Он задыхался. Правая ладонь сжимала рукоятку лучевого пистолета. Может, пора остановиться и вступить в бой? Или он ближе к порту, чем кажется? Преследователи не оставили времени для выбора. Они открыли огонь первыми. Но они не собирались его убивать. Тяжелый липкий предмет ткнулся ему в затылок, а ноги оплели прочные, словно стальные тросы, веревки. Он упал вниз лицом, выставив вперед руки. Он хотел было, сжавшись в комок, скатиться вниз по ступеням и постараться выхватить пистолет, но ощутил новый толчок в затылок, и новые веревки опутали ему руки. И все же он успел выхватить пистолет и нажать на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Теряя сознание, он ощупал рукоять — магазина не было.
Он отбросил бесполезное оружие, и пистолет застучал по ступеням. Преследователи схватили Алгана.
— Это он.
— Усыпи его.
Он почувствовал присоску позади уха. Полоска звездного неба над головой начала вращаться и зеленеть, а черные стены обратились в серо-жемчужный туман.
— Спокойной ночи, — пробормотал он и тут же заснул.
Алган плыл, окутанный серо-жемчужным облаком. Очнувшись, он инстинктивно сунул руку за пистолетом, но оружия не было — он лежал обнаженный на постели. В комнате с белыми стенами не оказалось даже окон.
Он приподнялся на локте, ничего не понимая. Смутно помнилось, как накануне ввязался в какую-то драку. Но что было до нее? Оглядевшись, он решил, что помещение похоже на тюремную камеру.
Может, его схватила полиция? Эта мысль ему не понравилась. А может, он ранен? И попал в больницу? Или ему прописали лечение сном? Чувствовал он себя отлично.
Алган внимательно огляделся. Похожие помещения он видел в космопорте, где однажды ему довелось побывать. Комната не вызывала особых страхов, беспокоило только отсутствие двери, окон и люка в потолке, но он решил не терзаться по таким пустякам. Как его сюда доставили, так и выведут. Его больше беспокоило отсутствие одежды. Неужели ее украли?
Он попытался вспомнить, что же все-таки произошло накануне. Машинально почесал за правым ухом и вдруг похолодел — ведь его усыпили. Это было куда серьезнее, чем потеря одежды. Усыпители имелись только у полиции. И обычной банде грабителей не просто было их раздобыть. Скорее всего, он попал в лапы полиции.
Его раздражали голые стены без единой трещины и щели — как тут угадать, в каком месте находится дверь. Алган надеялся, что ему не желали зла — ведь если бы его хотели убить, то сделали бы это, пока он лежал в беспамятстве.
Он вновь улегся и принялся ждать. Ему не хватало информации ни для подготовки побега, ни для защиты. Если же он попал в лапы полиции, то его могли упрятать за решетку по меньшей мере за пять проступков.
Вдруг одна из стен засветилась и сделалась прозрачной. Он увидел космопорт, а вдали, между устремленными в небо иглами кораблей, которые теснились на гигантской бетонной равнине, сверкали громадные бронзовые врата, как бы олицетворявшие собой границу между упорядоченностью космоса и городским хаосом.
Стена справа распахнулась, затрещав, будто рвущаяся ткань.
— Встаньте и идите.
Он подчинился приказу. Узкий, слабо освещенный коридор смыкался позади него, как только он проходил.
Вскоре Алган оказался в маленькой темной комнатке. Пока он пытался осмотреться, что-то горячее обвилось вокруг его руки. Сопротивление было бессмысленным. Он почувствовал легкий угол. Затем его окатило теплым дождем. Поток инфракрасного излучения тут же высушил кожу. И вновь перед ним распахнулся теперь уже широкий и ярко освещенный коридор. Коридор привел в помещение, где висела одежда. Это оказался комбинезон звездоплавателя.
— Одевайтесь!
Он быстро натянул одежду, понимая, что возражать бесполезно.
Алган снова двинулся вперед. Здание походило на ком теста, в котором по чьему-то желанию образовывались пустоты. И вдруг стены коридора разошлись в стороны. Алган замер: ему показалось, что он парит в воздухе над космопортом. На самом деле, оглядевшись, он понял, что коридор вывел его в огромный зал, одна из стен которого была прозрачной и открывала вид на космопорт. Когда глаза Алгана привыкли к свету, он увидел за огромным белым столом человека в синей рубашке, который, казалось, ждал его.
— Приветствую вас, — произнес человек. — Полюбуйтесь портом, это неплохо для начала.
Алган молчал. Его на самом деле захватил открывшийся вид, но он еще и не знал, что ответить.
— Думаю, нам предстоит разговор, — начал он.
— Приятно слышать разумные речи, — усмехнулся человек в синем. — Я так часто вынужден уламывать людей, попадающих сюда впервые, что мои функции порой не доставляют мне удовольствия. Садитесь, пожалуйста.
Алган удобно расположился в синем кресле.
— Слушаю вас.
Человек в синем смутился.
— Мне казалось, вас терзает желание задать мне кое-какие вопросы?
— Пока меня терзает только голод, — небрежно обронил Алган.
Он не спешил выяснять свое положение. Он наслаждался удобным креслом, с интересом рассматривал ковер с необычайно сложным рисунком, белый стол и упивался невероятной панорамой космопорта.
— Как хотите, — сказал человек в синем и нажал кнопку.
Он молча разглядывал Алгана, пока тот ел. Покончив с едой, Алган поднялся и встал лицом к окну.
— Как вас зовут? — спросил он. — И почему мне выпала честь воспользоваться вашим гостеприимством?
— Вам все же интересно, — усмехнулся человек в синем. Его серые бегающие глаза остановились на лице Алгана. — Мое имя Тиал. Иор Тиал. Не уверен, что оно знакомо вам. Вы, похоже, смирились со своей участью?
— Что вы имеете в виду? — холодно осведомился Алган. Он старался сохранить невозмутимость, хотя ощущал все возраставшее беспокойство.
— Прекрасная участь — завоевание пространства! — воскликнул Тиал, широким жестом показывая на корабли и порт.
— Вы издеваетесь надо мной, — отмахнулся Алган. — Я никогда не покину Даркию.
— Ай-ай-ай, — усмехнулся человек, — стоит ли понапрасну сотрясать воздух? Тем более что вы поставили свою подпись…
— Какую подпись? — удивился Алган.
И вдруг у него в голове все прояснилось. Его обвел вокруг пальца вербовщик! Вчерашний толстяк подпоил его, чтобы заполучить подпись, и теперь его, Алгана, собирались отправить в космос, на какую-нибудь заброшенную планетенку, до которой придется добираться бог знает сколько времени на полуразвалившемся суденышке. Он вдруг ощутил приступ злости. Подобные слухи ходили в старом городе, но он никогда не придавал им особого значения. И если кто-то вдруг исчезал из древних кварталов Дарка, вопросов никто не задавал; человек мог вернуться через год с карманами, полными денег, а мог навсегда растаять в плотном воздухе Дарка. Алган считал, что галактиане давным-давно оставили в покое древнепланетян.
— Думаю, вы все поняли. Хотя кое-какие подробности, возможно, вас заинтересуют. Могу прочесть вам контракт. Обычно люди, подписавшие его, верят нам на слово. Их даже не интересуют отдельные пункты. Могу вам поклясться, это — выгодная сделка.
— Она незаконна, — сказал Алган. — Такое мошенничество не сойдет вам с рук. На Даркии еще есть закон.
— Конечно, есть, — согласился Тиал. — И судьи должным образом оценят составленный по всем правилам контракт.
— Меня заставили его подписать обманным путем, — продолжал упорствовать Алган. — Вам это хорошо известно.
— Судьям будет интересно узнать такие подробности. Вас заставили? К вам применили силу? Вы уверены в этом?
— Насилия не было. Меня опоили.
— Против вашей воли?
— Не совсем. Да вам лучше знать, что со мной произошло. Я требую созыва жюри. Я хочу подать жалобу.
— Прежде чем вы решитесь на какие-либо действия, хочу дать вам небольшой совет, — сказал Тиал.
Тон его был равнодушен и холоден. Алган понял, что его дела плохи.
— Вы признаете, что напились по собственной воле, не так ли? И утверждаете, что кто-то воспользовался вашим состоянием и заставил подписать бумагу? Вы настаиваете на этом?
— Не совсем так, — возразил Алган. — Некто угостил меня несколькими стаканчиками спиртного. Он выглядел человеком, которому не с кем выпить. Я хотел сделать ему приятное. А этот подонок опоил меня каким-то зельем. И я подписал какую-то бумагу.
— Вы пили… по собственной воле? Вас не принуждали?
Алган утвердительно кивнул.
— И вы признаете, что выпили так много, что потеряли контроль над собой?
— К чему вы клоните?
— А вот к чему. Утрата контроля над своими поступками — провинность перед лицом закона. Я готов поверить, что ваш напарник по выпивке действительно существует. Вы можете доставить его сюда связанным по рукам и ногам? Полиция занялась бы его поисками, но она предпочитает не трогать жителей старого города. Людей вроде вас. Правда, бывают исключения. Итак, выбирайте — либо вас как алкоголика арестует полиция и предаст суду пуритан, либо вы выполните условия контракта. Думаю, суд не без удовольствия сошлет вас на какую-нибудь новую планету, где придется здорово вкалывать. Вы же знаете, пуритане не жалуют пьянчуг. Куда лучше — десять лет в космосе за счет правительства плюс деньги. Мне кажется, вы любитель приключений. Не будьте ретроградом. Отправляйтесь в космос.
— Да, у вас здесь порядок, — сказал Алган. — Все между собой договорились — и полиция, и портовые власти, и космический отдел, и правительство. Мне остается только «сделать ручкой» — и в путь.
Он поднял голову, всматриваясь в далекое пламя, рвущееся из сопел звездолета. Поверх бронзовых врат он видел раскинувшийся на холмах город, беспорядочное нагромождение разноцветных кубиков, город, который ему суждено увидеть лишь через десять лет. Близкий и недоступный. Их уже разделили десятки световых лет и пустота, сотни солнц, возможные кораблекрушения, непредвиденные опасности, могущественные, неизвестные и враждебные существа.
Вдали, за городом, таяли в тумане зеленые равнины Даркии с ее руинами, с ее погребенными под лишайниками и ледниками мертвыми городами и навсегда утерянными тайнами. Он ощутил в себе какое-то новое чувство. Внезапно возникшее желание отомстить за обман и бессилие стали зародышем ненависти, которая за долгие годы в пустоте будет расти, пока не приведет к взрыву, который уничтожит и холодную бесчеловечность галактиан. Он рассчитается за все, когда наступит час расплаты. Но этот час придет еще не скоро.
— Меня похитили, — глухо сказал Алган. — Меня похитили. И я нахожусь здесь не по своей воле. Этого-то вы не можете отрицать?
— Если хотите называть вещи своими именами, вас действительно похитили. Но официально вас подобрал патруль полиции и доставил сюда согласно контракту. По правилам вас следовало отдать под суд. Но будучи людьми благородной души, шефы полиции сочли, что вы имеете право отпраздновать подписание контракта, и закрыли на все глаза. Однако, если вы подадите жалобу, они будут вынуждены сказать правду. И поверьте, против своей воли.
— Если бы Галактика знала, как вербуют людей в первопроходцы! — воскликнул Алган. — Если бы она знала!
— А! Об этом многие знают. Но к словам жителей Дарка в космосе мало кто прислушивается. Уверен, вам рассмеются в лицо, когда услышат вашу историю. А может, и вломят по первое число, узнав, откуда вы. Ретрограды вроде вас не в чести в Галактике. Лучше держите язык за зубами.
Алган вскочил и прижался к огромному окну. Ярость разрывала грудь. Ему хотелось разбить стекло и броситься вниз, в тысячеметровую пропасть навстречу фарфоровой земле. Хотелось увидеть, как взрываются и горят корабли, как разбегаются матросы, как гибнет порт под равнодушным взглядом отгороженного бронзовыми вратами города.
Космос был своего рода тюрьмой. Он знал это. И ему суждено плавать в этой тюрьме целых десять лет. В сердце его будет клокотать ярость, а память будет хранить эти сверкающие врата и старый вольный город за ними, живущий своей непокорной жизнью.
— Мне понятны ваши чувства, — сказал Тиал. — Я видел здесь многих, но такие, как вы, встречаются не часто. Обычно люди вопят, кричат, угрожают, умоляют. А через три месяца чувствуют себя в космосе как дома. Надеюсь, с вами произойдет то же. Но, откровенно говоря, у меня нет уверенности в этом. Не исключено, на какой-нибудь планете вы найдете похожий город. А этот станет совсем другим, когда вы возвратитесь… через тысячу лет.
Алган медленно повернул голову. Его глаза горели недобрым огнем. Тысяча лет. Именно это падение, это бегство в пучину времени страшило его больше всего, и он не желал касаться этой темы. Десять лет полета со скоростью света в корабле и тысяча лет здесь. Порт практически не изменится, а город наверняка исчезнет.
— Я уже умру, — сказал Тиал, — когда вы вернетесь, если захотите возвратиться. Здесь уже никто не будет помнить обо мне. Надеюсь, тогда вы перестанете ненавидеть меня. Хотя какое это может иметь значение. Будут другие люди, и они будут делать те же простые и трудные дела. Иногда мне кажется, что мы затеряны не в пространстве, а во времени. Когда на заре истории наши предки начали бороздить водные пространства на судах, движимых силой ветра, расстояния им казались непреодолимыми. А теперь мы плаваем среди звезд. Только время держит нас в своих цепких объятиях. И от этого нам в тысячу раз тяжелее.
— Замолчите, — крикнул Алган, — замолчите!
Столетия стучали в его барабанные перепонки, как песчинки о стекло песочных часов. Тысяча лет. Люди, которых он знал, умрут. На новых мирах каждый жил в одиночку, работал и торговал по своему собственному времени. Корабли уносили и приносили с собой годы. На планетах пуритан по этой причине запретили браки — после месяца путешествия сын оказывался старше отца, а это сочли аморальным.
В их решении была своя логика.
Люди пылью летели навстречу звездам. Слабые и одинокие созданья.
Такой нелепицы, как межзвездный полет, не могло случиться с ним. Его вселенная была шаром с видимым горизонтом, с друзьями на всю жизнь, со старым семейным домом.
— Поведение ретроградов сродни поведению животных, — с неприязненной усмешкой говорили пуритане.
Может быть. Может быть, они были правы. Может быть, человеку следовало измениться. Дорасти до масштабов нового дома — еще едва-едва разведанной Галактики.
Но все это было в будущем. А сегодня Алган, как почти всякий житель древней планеты, ощущал себя человеком прошлого.
— Мне не нравятся методы, которыми пользуется Бетельгейзе, — тихо говорил Тиал. — Но я допускаю, что они разумны. Я тоже ощущаю себя человеком прошлого, но иначе, чем вы, поскольку родился на другой планете. Я пытаюсь вас понять. Я знаю, после меня придут другие люди, которые, возможно, станут вести себя жестче, чем я. Мне хотелось, чтобы вы знали все это. Люди вроде вас обречены. За тысячу лет все переменится. Когда вы вернетесь, Жерг, здесь не останется ни единой души, способной понять вас. Но, вероятно, к тому времени обретут историю иные планеты. Их история будет другой. И все-таки это будет история. Мы пробыли в космосе слишком мало времени. В Галактике больше годных для обитания миров, чем людей. Наше владычество над природой очень зыбко. И поэтому мы вынуждены посылать в далекие путешествия даже тех, кто не желает покидать своего родного мира. Нас можно сравнить с горсткой пыли в вакууме. Поймите нас, Жерг.
«У меня тысяча лет, чтобы разрушить все это, — подумал Алган. — Тысяча лет, или десять лет. Впрочем, это одно и то же».
Порт вздрогнул от мощного рева. С бетонной поверхности на огненном столбе величественно взмыл корабль. Он пронзил атмосферу, затмив на мгновенье сияние солнца. На высоте тысячи километров планетарные двигатели отключатся и заработает ядерный двигатель. Звездолет будет набирать скорость до тех пор, пока не достигнет скорости света, а время для пассажиров застынет. Затем корабль совершит прыжок в подпространство и поплывет вне времени по одному из течений Вселенной к своей далекой цели, которую, быть может, еще никогда никто не видел.
— Желаю вам, Жерг, успешного путешествия, — произнес Тиал.
— Спасибо, — стараясь не встречаться с глазами собеседника, холодно ответил Алган. Он не отрывал взгляда от неба.

2. Космопорт 

Вся Вселенная прошита невидимыми нитями, которые могут стать маршрутом любого корабля. Из этих нитей сплеталось нечто вроде ткани, и каждый звездный или обитаемый мир был ее узелком. В далекие героические времена Земля рассеяла по Галактике свои споры, и те дали всходы. Через несколько веков освоение пространства замедлилось. И не потому, что были исследованы и заселены все миры, а потому, что стала ощущаться острая нехватка в людях. В некоторых солнечных системах жило всего по нескольку семей. Самые густонаселенные планеты насчитывали не более сотни миллионов жителей, хотя в Галактике имелись и города, где численность населения достигала пятидесяти миллионов человек.
Наступило время парадоксов. Огромные мегаполисы и пустынные планеты были одними из них. Деятельность порта требовала громадного количества людей. На каждого улетающего в космос приходилось десять тысяч человек на планете. Тогда и возникли города с населением в сотни миллионов обитателей, которые раскинулись на целые континенты. Со временем машины позволили отправить большую часть населения этих городов на разведку новых миров. Самые древние города вроде Дарка, Тугара, Олнира, свидетели первых шагов человека в космосе, были жалкой тенью прежних колоссальных столиц. Люди могли гордиться славным прошлым человечества и чувствовать себя хозяевами космоса, но не могли предусмотреть всех ловушек Вселенной.
Случалось, что замолкал целый звездный сектор. И лишь спустя сотню лет люди узнавали, что произошло с его обитателями. Бывало, они просто-напросто исчезали, и тогда весь район объявляли опасным. Иногда люди отказывались от технической цивилизации и переставали пользоваться трансрадио. Социологи внимательно изучали эти неопримитивные народы, хотя у них едва хватало времени на наблюдения за множеством миров и обществ, которые возникали, развивались и умирали…
Человечество осваивало космос, но по-прежнему блуждало в лабиринтах Времени. Даже на каждой планете время текло по-разному в зависимости от ее массы, орбиты и положения по отношению к центру Галактики. А те, кто путешествовал со скоростью света, становились жертвами странных ловушек, расставленных Хроносом. История перестала восприниматься как непрерывный процесс. Ткань истории стала больше напоминать переплетение разнородных волокон, а потому было невероятно трудно разобраться в причинах и следствиях событий. Войны утратили всякий смысл. Центральное правительство стало простым символом, на который ссылались в случае нужды местные власти. Однако это правительство, разместившееся на гигантской планете в районе Бетельгейзе, оказалось символом действенным и стабильным как в пространстве, так и во времени. Казалось, что лучи красной звезды-гиганта, видимой во всей Освоенной Галактике, доносят до самых отдаленных уголков волю центральной власти. И хотя планета правительства обращалась не вокруг Бетельгейзе, а вокруг соседней небольшой звезды, обеспокоенные или удивленные взоры устремлялись к Бетельгейзе. Само название Бетельгейзе произносили с почтением, словно красноватый свет звезды вливал в них новые силы.
Развивайся на каждой освоенной планете своя культура или цивилизация, центральное правительство не могло бы повлиять на нее из-за искажений во времени. Но именно искажения во времени, связанные с межзвездными путешествиями, не позволяли выбирать особый путь. Во всей Галактике существовала некая верность центральному правительству Бетельгейзе, поскольку его власть была единственной стабильной реальностью в этом мире зыбкого времени.
Центральное правительство направляло своих чиновников, исследователей и первопроходцев во все известные миры Галактики. Когда они возвращались с устаревшей на века информацией, судьбы Галактики решали иные люди. Но это не имело никакого значения. Все данные накапливались в памяти гигантских компьютеров Бетельгейзе и позволяли составлять планы, которые могли быть реализованы через пятьсот лет в каком-нибудь отдаленном секторе Галактики.
Ибо главной задачей человека, стремящегося выжить в этой Галактике, было ее познание. Опасность крылась в недооценке опасностей. К этому можно было привыкнуть, но забывать не стоило. Первые исследователи погибали оттого, что не знали, как противостоять той или иной угрозе. Целью правительства была подготовка первопроходцев, способных выжить в любых условиях.
Алган боялся, что не выдержит тренировок. Но биологи и психологи составили программы подготовки со знанием дела и проводили их на грани человеческой выносливости, поскольку космос не спрашивает, каковы ее пределы.
Тренировки закаливали человека как физически, так и умственно.
Когда Алгана впервые привязали к «большому креслу», он принялся шутить. Но уже на третьей минуте из его легких рвались только вопли:
— Оставьте меня в покое! Выключите эту чертову механику!
Он поносил своих мучителей последними словами, но те не слушали его. Они знали, что ощущает Алган, — ведь они сами прошли через это. И знали, что для Алгана эти испытания — единственная возможность не сойти с ума потом. Они также знали, что сам Алган сочтет свои мучения смехотворными по сравнению с теми, которые выпадут на его долю позже. Они только надеялись, что не ошиблись, когда исследовали организм этого человека.
Алгану казалось, что он падает в бесконечную тьму без единого проблеска света. Падение было бесконечным. Живот раздирали спазмы. Сердце билось то учащенно, то вовсе останавливалось — его организмом управляли команды, поступавшие по электродам.
Алган выл:
— Отпустите меня! Остановите!
Падение было бесконечным, и падал он в небытие. Ярость его не имела границ. Он знал, что несется к какому-то громадному телу, скрытому во тьме где-то внизу. Но конца падению не было, дно с каждой секундой уходило все глубже и глубже вниз. Ему казалось, что он ослеп.
На четырнадцатой минуте Алган умолк — в горле так пересохло, что оно перестало пропускать звуки. Он знал, что достиг границ Вселенной, что пересечет их и конца его падению никогда не будет. Страх исчез — его череп стал вместилищем куда более ужасных ощущений.
На шестнадцатой минуте он ощутил себя точкой. Он пытался припомнить время, когда у него были руки и ноги, но это было слишком давно и слишком невероятно.
На восемнадцатой минуте он почувствовал, что разбухает.
Ощущение постоянного роста во все стороны было невыносимым. Наконец его тело заняло безграничное пространство, опутав эту беспредельность до боли натянутыми нервами.
На двадцать первой минуте он взорвался. Крохотные частицы его тела разлетелись во все концы пространства. Он превратился в плотный туман. Разум пытался настичь каждую частицу и удержать ее, но его усилия были тщетны. Потом отказал разум.
Душу Алгана объял хаос. Полчаса падения сломили его. Он распался на атомы.
Те крохи разума, которые еще теплились в Алгане, отметили, что Вселенная враждебна. Сознание этого влило в него новые силы. Зернышко разума, обогащенное новым знанием, принялось за реорганизацию разрозненных воспоминаний и прошлого опыта. В мозгу Алгана вспыхнуло пламя ненависти. Падение потеряло всякий смысл. Он неторопливо восстановил контроль над нервной системой. Ненависть помогла ему отыскать запасы новых сил в сокровеннейших закоулках души и обрести равновесие.
Именно к этому и стремились эксперты. К одинаковому результату приводили самые разные пути. Одни выдерживали испытание, черпая силы лишь в стремлении познать новые миры. Других спасал страх, именно он заставлял их искать пути его преодоления. Но блуждания во тьме создали совершенно нового Алгана. И если бы эксперты могли прощупать его мозг, то вряд ли испытали удовлетворение. Ибо в момент, когда обнажилось ядро его души, все существо Алгана прониклось ненавистью. И ей подчинилась нервная система.
К тридцать шестой минуте он вновь обрел себя. За последние пять минут он узнал о человеке и Вселенной больше, чем за предыдущие тридцать два года.
Он расслабился. Падение прекратилось. Он вынырнул из ночи.
Когда к нему бросились, чтобы извлечь из кресла, никто не заметил холодного блеска его глаз, прежде чем он потерял сознание.
Большое кресло было последним словом науки в области создания иллюзорного мира. Его электроды подменяли реальный мир, давая пищу воображению для создания любого мира. На некоторых планетах подобные кресла в упрощенном виде служили развлекательным целям. Иногда, случалось и такое, их использовали как орудие пытки. Но во всех портах они служили для подготовки пилотов и первопроходцев.
Кресло появилось после трехсот лет интенсивных исследований нервной системы. Оно позволяло контролировать каждый нерв, включать или отключать любые синапсы. В случае неизлечимых неврозов оно было единственным средством врачевания, правда, не всякий больной выдерживал процедуру.
Кресло само по себе было целым миром. Существовала легенда, согласно которой великий Тулгар, создатель первого кресла, покончил с собой, испытав его и не найдя ему достойного применения, ибо в его детище неразрывно слились потенциальные рай и ад. Но век спустя началось Освоение. Кто-то вспомнил о Тулгаре и разыскал на университетском чердаке его кресло, которое могло воссоздать все чудеса и ужасы Вселенной.
Алган научился падать в самую темную бездну и ощущать неизмеримость окружающего пространства.
Ненависть служила ему спасательным кругом. Вначале он не знал, на кого ее направить, и ненависть клокотала в нем в первозданном, хаотическом и бесформенном виде. Затем он возненавидел порт, чужеродное тело на планете, и принялся хладнокровно разрабатывать способ его разрушения. Затем его ненависть обратилась на тех, кто построил этот порт. К концу второй недели тренировок (хотя ему казалось, что он провел в подземельях космопорта десяток лет) Алган решил уничтожить Бетельгейзе.
Завоевание звезд и освоение чужих миров были для него пустым звуком. Он знал только то, что его силой отрывают от Даркии. Ну что ж, он станет той песчинкой, которая медленно и неотвратимо источит громадный механизм освоения Галактики.
Когда он научился властвовать над тьмой и падением, его бросили на враждебные планеты и в совершенно чуждые миры. Однажды он планируя опустился на обширную сверкающую поверхность. Он распластался на ней не в силах шевельнуть даже пальцем. Он знал, что должен встать и пойти, но лежал, приклеившись к этой металлической громаде, намного превышавшей размеры Даркии, а сверху на него давило черное тяжелое небо, усеянное мириадами звезд.
Он с трудом встал на колени. Воздух был так сух и холоден, что рвал легкие.
Что-то гнало его в определенном направлении, но не было сил сделать и шага. Его обволакивал ужас, который накатывал волнами, хотя вокруг не существовало ничего, что оправдывало бы его страхи. На равнине не было ни одного препятствия, которое могло бы пробудить такое чувство.
Страх таился в глубине души. Алган был один. До сих пор ему не случалось бояться одиночества. Он не раз в одиночку пересекал океаны и континенты Даркии. Но его нынешние ощущения не шли ни в какое сравнение с прошлыми.
Он понял — именно к этому стремились те, кто наблюдал за его тренировками, — как опасно полное одиночество в чуждом мире: там, где одиночка обречен на гибель, группа может выжить.
Но урок этим не кончался. Требовалось выжить даже в том случае, если у тебя не было никакой надежды на постороннюю помощь.
Он пополз по ледяной поверхности. Что-то толкало его вперед, хотя он не мог понять, чем одна точка горизонта лучше другой. Он попытался сдержать дыхание, прополз несколько сотен метров, и вдруг вся поверхность планеты опрокинулась. Его бросило вперед, и он заскользил по поверхности со все большей скоростью. Его руки искали любую шероховатость, чтобы зацепиться, но напрасно. В конце концов, выставив руки вперед, чтобы предупредить возможный удар, он выкатился на громадную равнину. Скорость падения возрастала. Небо медленно изменилось, а поверхность под ним посветлела. Она постепенно наливалась светом. И в то же мгновение из-за горизонта выползло громадное красное солнце.
Он понял, что падает на это солнце и ничто не может помешать этому падению. Красное солнце словно приклеилось к горизонту. Но пока Алган несся к нему, оно выкатилось в небо, затмевая блеск звезд и пожирая мрак.
Алгана подхватил вихрь.
Его подняло словно соломинку, хотя по гладкой краснеющей поверхности пробегало лишь легкое дыхание ветерка. И вдруг разразилась и заревела буря. Его завертело в воздухе, он не мог определить траектории своего полета. Он несся над поверхностью планеты, и та убегала назад с невероятной скоростью. Он заметил громадный темный силуэт, протянувший к нему свои щупальца. Он хотел закричать, но ему не хватило воздуха.
Алган понял, что это его собственная тень и он пролетает прямо под красным солнцем.
Его тащило вверх. В какой-то момент планета показалась ему невероятных размеров диском, вогнутым, словно чаша. Вдруг ветер стих. Алган перестал дышать. Он достиг звезд и, пока усыхали его легкие, пока в последних судорогах билось его сердце, а кровь сочилась сквозь поры, понял, что умирает, паря на границе пустоты.
Он напрягся, пытаясь нарушить несущее смерть равновесие. Но рефлексы подвели его, мозг работал вхолостую, не давая ощутимого результата.
Он сжался в комок и резко распрямился. Его обуяла ненависть к красному солнцу, исчезавшему за горизонтом стального диска. Он нырнул вниз.
Алгану казалось, что он попал в безвыходную ловушку — если он даже и достигнет поверхности и вновь поползет навстречу красному солнцу, ему все равно снова не миновать циклона, который бесконечно будет носить его вокруг планеты. Он озверел от ненависти, ибо не мог остановить своего падения. Он проклинал кресло и техников, порт, Дарк, космос, звездолеты и Бетельгейзе.
«Я — игрушка, — думал он. — Паяц на ниточках. Но я доберусь до тех, кто дергает за эти ниточки».
Он не видел ничего, что можно было бы уничтожить или разрушить. Но за враждебной маской Вселенной явно кто-то прятался, наблюдая за ним. Этот кто-то корчился от смеха, видя его тщетные усилия.
Этот кто-то насмехался над людьми.
«Ты еще попадешься мне», — подумал Алган. Он забыл о желании умереть на этом ледяном пустынном шаре или разрушить этот невыносимый мир.
Он оказался во тьме на ледяной поверхности. Красное солнце исчезло.
Он решительно пополз вперед. Взошло новое солнце, окутанный туманом голубой шар, в обрамлении трех других более мелких разноцветных солнц.
На горизонте возникла и сгустилась тень.
Он пополз быстрее. Новая декорация? Новая ловушка? На коже проступили жемчужины пота. Поверхность теплела по мере приближения к тени. Стальной кулак, прижимавший его к земле, чуть-чуть разжался. Он с трудом встал на колени, а затем и на ноги.
Теперь он видел горизонт с высоты своего роста. Он обернулся. Множественная тень, рожденная карликовым солнцем и его спутниками, была единственным темным пятном на глади равнины.
Он побежал.
На краю мира возник город. Город мечты. Его хрустальные башни высились над стальной равниной, а высокие стены казались скалами, бросавшими вызов холоду и тьме пустыни. Дворцы соединяли древние мосты — четкие контуры на фоне пустоты.
Внутри жили люди. Они готовились встретить его и чествовать как героя. На шпилях башен бились флаги. Праздничная музыка достигала ушей.
Он принялся кричать, приплясывать, махать руками, чтобы привлечь внимание застывших на башнях часовых. Затем остановился. Он ждал любого звука — пистолетного выстрела, треска праздничной петарды.
Ничего. Никого.
Он снова бросился бежать. В душу закралось ужасное предчувствие. В холодном голубом свете солнца выросли бронзовые врата города. В его памяти возникло неясное воспоминание. Эти врата были ему знакомы.
Высокая стена была совсем рядом. Он бросился к вратам, которые были вдесятеро выше его и забарабанил в них кулаками. Бронза гудела, как гонг.
Никого. Ничего.
Он напрягся, и тяжеленные створки медленно подались. Их масса была невероятно велика, и он не верил, что ему удастся сдвинуть их с места. Створки едва разошлись, и он проскользнул в узкую щель в бронзовой стене.
«Я сумел, — подумал он. — Сумел».
Он шагнул в тень громадного портика, затем вышел на обширную пустую площадь, залитую холодным светом голубого солнца и окруженную высоченными блестяще-белыми стенами. Прямо перед ним торчали башни и высилось гигантское здание, его крыша, казалось, подпирает небосвод.
Безмолвие.
«Я уже видел это», — не оставляла Алгана назойливая мысль.
Он направился к центру площади. Огляделся вокруг. Никого. И вдруг расхохотался. Он вспомнил. Он вернулся в порт, откуда отправился тысячи лет назад. За время его отсутствия все поумирали, умерла планета, погасли звезды. Он — последний человек на остывшей планете.
Алган смахнул со лба пот. Он опустился на землю, растянулся во весь рост и уставился на голубое солнце со спутниками, которое медленно уменьшалось в размерах.
«Все ложь и обман, — думал он. — Все ложь и обман». Он закрыл глаза, пытаясь вернуть ощущение падения во тьму беззвездного пространства. И помимо воли обрел спокойствие. В нем проснулась ненависть, она заполнила все его существо, и он ощутил радость.
И в этот момент его разбудили.
Тренировки в подземельях космопорта продолжались пять недель. Все это время Алган провел в одиночестве. Оно тоже входило в программу. Иногда ему удавалось заметить мелькнувшую тень, но техники никогда не заговаривали с ним. Он жил в полной изоляции, единственной пищей для его мозга, для развития необходимых рефлексов были кошмары, пережитые в кресле. Его сбрасывали на покрытые водой планеты, и он часами плавал в океанах, он пробирался через нескончаемые болота, карабкался на отвесные скалы, висел меж двух бездн, переходил пропасти по едва видимой проволоке, прыгал с высоченных пиков, тонул в зыбучих песках, слеп от нестерпимого блеска солнц, задыхался в плотном воздухе бурь и ядовитых облаках пурпурной пыли, боролся с осклизлыми лишайниками, которые пытались похоронить его под собой.
К концу пятой недели, когда его взгляд приобрел твердость, когда заострились и стали угловатыми черты лица, на котором читался опыт десятилетий, проведенных в космосе, они позволили ему выйти на поверхность.
И только тогда он открыл, что такое космопорт. Алган начал с того, что обошел вокруг огромное здание с диспетчерской башней и ее устремленными в пространство антеннами. Потом ему разрешили безнадзорно бродить среди ракет, расспрашивать пилотов и первопроходцев…
Звезды были источником неисчислимых богатств и невероятного могущества. Звезды были одновременно и адом и раем — с таким видением космоса его познакомило кресло. Звезды были феерическим, полным ловушек миром, и люди пытались овладеть им.
Названия кораблей напоминали о чудесных и странных местах. Их контуры отличались друг от друга — корабли прибывали и с окраин, и из центра Освоенной Галактики. Неизменными оставались лишь черные корабли Бетельгейзе. Их устаревшие формы не мешали мощным двигателям этих хозяев пространства настичь любое торговое судно и добраться до самых отдаленных миров.
Суда несли в своих трюмах товары со всей Галактики. В одной части порта воздух был пропитан ароматом пряностей, в другой хранились груды невесомых мехов с Альдрагора. В прозрачных клетках ожидали своей участи сказочно прекрасные или отвратительные животные — гигантские розовые пауки, пурпурнокрылые вампиры, зунские амфибии, способные менять форму своего тела, живые камни с Алгола, сверкающие словно пламя пожара.
Алган научился распознавать, откуда прибыл встреченный, по цвету кожи, форме черепа, цвету глаз, акценту. Он мог с точностью до года назвать дату постройки того или иного корабля. Некоторые из них были созданы на Земле много веков назад, в самом начале Освоения. Но они до сих пор бороздили ледяные просторы космоса.
Целыми днями Алган бродил по верхней кольцевой дороге и заново открывал для себя Старый город, каким он видится из космопорта. Он казался ему далеким и чуждым. Алган почти уверовал в то, что прибыл сюда на звездолете и впервые увидел громадный город с теснящимися домами и узкими грязными улочками. Он знал, что ему не удастся вырваться в город до отлета. Попав в холодный и безликий космопорт, можно было считать, что ты уже в полете. Порт выглядел чуждым городу инородным телом, упавшим с небес метеоритом, который зарылся глубоко в землю планеты, и та едва мирится с его присутствием. Алган все еще иногда чувствовал себя жителем Старого города и ощущал, что в порту он пленник. И это ощущение было не из приятных.
— Вы очень странный человек, — сказал Алгану психолог.
Они стояли на самом верху башни и разглядывали порт, живший своей лихорадочной жизнью, — с ревом стартовали небольшие суда, обеспечивавшие местную связь, величественно взмывали вверх тяжелые ракеты.
— Думаю, что на заре Освоения таких людей было много. Это были люди, привязанные к родному миру, которые видели в освоении космоса лишь естественное расширение границ собственной планеты. Сейчас основная проблема состоит в том, чтобы понять, как наша цивилизация может использовать таких людей, как вы.
— Я не просил, чтобы она занималась мною, — глухо ответил Алган.
— Знаю, — сказал психолог. Он поднял голову и стал разглядывать затянутое тучами небо. — Знаю. Но ваше желание не имеет особого значения. Люди образуют в космосе некую общность. Неужели мнение одной клеточки этого громадного организма может что-то значить?
Алган не отрывал взгляда от подернутого дымкой Старого города.
— Вы мыслите на древний манер, — продолжал психолог. — Наверно, в этом есть свое очарование. Не знаю. Но теперь человек столкнулся с такими проблемами, которые еще ни разу не возникали на его пути. Старый образ мышления обречен на исчезновение.
Светлые глаза психолога холодно рассматривали Алгана.
— Сейчас во всех космопортах, в самых отдаленных уголках, на самых захудалых кораблях рождается новый образ мышления. Новое выковывается в схватках с пространством, поскольку люди во всех концах Освоенной Галактики, невзирая на Время и Пространство, зависят друг от друга. К примеру, какой-то корабль покинул родную планету три года назад по своему бортовому времени, а на планете тем временем прошло целых пятьдесят лет, траектория его полета была рассчитана задолго до вашего рождения, а он может оказать прямое влияние на вашу судьбу. И против этого ничего не поделать. Думаю, что первые одноклеточные, которые слились, чтобы образовать многоклеточный организм, могли испытывать нечто подобное вашим чувствам, хотя и в ином масштабе. Скорее всего, они тоже ощущали себя крохотными пленниками. Но для них это был единственный способ уменьшить зависимость от окружающей среды, покорить океаны, затем сушу и стать тем, что мы есть теперь. И, окажись вы в положении этих простейших, вы непременно попытались бы уничтожить хоть одно из этих многоклеточных существ. Сейчас же, как мне кажется, вам доставило бы удовольствие уничтожить это еще не сформировавшееся существо-человечество. Именно поэтому вы заинтересовали меня. Не надеюсь вас переубедить, ведь вы принадлежите к редкому виду, к виду мятежников. Таких, как вы, осталась сущая горстка, быть может, несколько миллионов, и мы посылаем вас по одному на освоение космоса. Некогда вы царили на этой планете. Вы прозябали и часто воевали. И все же то была эпоха величия. Наше величие кроется в ином. Оно выковывается усилиями миллиардов людей, миллионов звездоплавателей, тысяч ученых. Знаете, над чем сейчас работают на Бетельгейзе? Над составлением Галактической энциклопедии. Она будет чем-то вроде коллективной памяти всей Галактики, и ее объем будет расти по мере новых открытий. В силах ли вы оценить это?
— Оставьте меня в покое, — процедил Алган.
К концу второй недели Алган решил исследовать диспетчерскую башню. Двери сами открывались перед ним. Электронные цепи, которые включали их, уже, наверно, снабдили его приметами, как и приметами других первопроходцев, чтобы они беспрепятственно передвигались по космопорту и знакомились с его тайнами, дабы не попасть впросак в похожих один на другой портах Освоенной Галактики. Но Алгану редко встречались его будущие коллеги. Более того, он сам избегал встреч с ними. С большинством из них в Дарке он не перекинулся бы и словом без оружия в руке. Здесь же они выглядели безобидными и даже более потерянными, чем Алган. Они целыми днями просиживали в своих комнатах, играли, ссорились, но не осмеливались вступать в драку. Такие почувствуют себя в родной стихии только на какой-нибудь планете с топором в руках и оружием за поясом.
Медленно поднимаясь по пандусам, увлекаемый антигравитационными полями, несомый невидимой и невещественной опорой, Алган не переставал размышлять. Он начинал понимать, зачем Галактике нужны такие города, как Дарк. Это был резерв человеческого сырья, быть может, созданный искусственно. Бетельгейзе черпала из него людей, привыкших жить по волчьим законам, а потому способных освоить отдаленные планеты. Хотел он того или нет, но Алган в самом деле был лишь клеточкой гигантского галактического организма. При этой мысли его захлестывала ненависть, что, впрочем, не мешало ему восхищаться башней космопорта.
Изнутри казалось, что верхняя часть ее парит в пустоте. Стены из сплошных стекол открывали вид на порт и небо. Стекла пропускали свет только внутрь помещения, так что снаружи башня походила на матовую громаду, высеченную из единого куска горной породы, рухнувшего на Даркию. Изнутри башня казалась хрупкой конструкцией из стекла и особого металла, шелковистого на ощупь, будто старинный бархат. Но на самом деле даже потерпевший аварию звездолет, свалившись прямо на нее, не оставил бы и царапины на ее стенах.
На самом верху башни располагались диспетчерские службы порта, контролировавшие полеты торговых судов и черных кораблей Бетельгейзе.
Переступив порог одной из дверей, Алган оказался в помещении трансрадио. Еще не войдя, он знал, куда попадет. Впервые проникнув в эту часть порта, он свободно ориентировался в лабиринте коридоров и вертикальных шахт. Его мозг во сне получил массу нужных знаний, которые проявлялись по мере необходимости. Это были практические знания. Он не имел представления о том, как работают те или иные установки, но знал, как их использовать. Обучавшие его не проверяли, как он усвоил урок. Для них главным было подготовить его к выполнению предназначенной задачи.
Алгана мучил вопрос, многие ли разбираются в том, как работает сложный механизм космопорта. Может, этого здесь не знает никто? Может, это один из самых охраняемых секретов Бетельгейзе? Может, именно поэтому Освоенная Галактика была столь слитной, несмотря на разделявшие людей бездны пространства и времени?
Станция трансрадио представляла собой колодец, в стенах которого находились ниши. Их соединяла наклонная плоскость, которая спирально вилась к самому куполу. В каждой нише сидел оператор — он настраивал аппаратуру, слушал, говорил сам. Здесь звучали все голоса Галактики…
Алган неторопливо поднимался по спирали, прислушиваясь к этим голосам пространства. Искаженные, сжатые, растянутые, бестелесные — это были голоса иного мира.
Алган вглядывался в спокойные лица техников, заставлял себя не вдумываться в слова, искаженные временем и пространством.
Слова.
Он понимал их. То были координаты кораблей, новых планет, имена, формулы, даты, не имевшие никакого значения, сухие, строгие отчеты, безответные призывы о помощи — и все это было рассеяно, растворено во времени.
Время.
Время, быстро текущее здесь и медленно ползущее в космосе, где оно подчинено скорости кораблей и планет. Обманчивое, изменчивое время, разрушитель информации, время, которое преобразует живой человеческий голос в безликий ослабленный звук, теряющийся среди взрывов звезд и шепота частиц, прилетевших из иных галактик после миллионнолетнего пути.
Время.
Каждый корабль, каждая планета, каждая звезда, каждый кусок Вселенной живет со своей скоростью, по своему собственному времени. Только трансрадио спорило со временем и бросало вызов пространству. Оно позволяло с минимальными затратами энергии связываться с любым телом в космосе, используя иные измерения.
Принцип его работы не отличался от принципа работы звездолетов, но воплощение было более примитивным.
Звездолеты не могли летать со скоростями, превышающими скорость света, но в пространстве существовали иные пути, куда более короткие, чем те, которые наблюдались в оптические телескопы. Корабли проходили через подпространство и сокращали путешествие до одного года вместо ста лет обычного полета. Но чем короче был путь, тем тяжелее проходил перелет. Чем сложнее выбиралась траектория полета, тем больше изменялись корабли, и иногда их приходилось просто-напросто уничтожать. Ученые рассчитали безопасные границы. И пути, ведущие от одной звезды к другой, оставались, несмотря на сокращение, довольно значительными. Для трансрадио проблем необратимых искажений не существовало. Оно использовало кратчайшие пути подпространства. Послание могло исказиться, часть информации — исчезнуть, но, если его содержание оставалось понятным в момент приема, всех это устраивало.
Трансрадио позволяло осуществить контакт между временами разной продолжительности: между временем планеты и временем стартовавшего с нее звездолета или временами планет, вращающихся вокруг разных солнц каждая со своей скоростью.
Поэтому искажались голоса. Минута на приближающемся, начавшем торможение корабле равнялась трем минутам на Даркии, и голос становился густым, медленным, утробным и тянулся, как жидкое тесто.
Хорошо различались голоса из тех точек Вселенной, где время было сравнимо со временем Даркии. А в посланиях со звездолетов слова порой растягивались на часы, и прием длился неделями, если не месяцами. Существовали специальные меры, чтобы обходить такого рода препятствия. Корабль-передатчик мог записать свое сообщение в ускоренном виде и послать его в пространство. Но иногда и эти хитрости не помогали, и тогда вступала в действие аппаратура, которая слушала хрип, доносившийся из космоса, и преобразовывала его в обычные голоса.
Время.
Блуждая по порту, Алган на каждом шагу видел печать времени. И в глубине души он сознавал, что человек уже приступил к освоению времени так же, как он когда-то начинал освоение пространства.
Поднимаясь к куполу, он понимал, что через месяц на Даркии от него не останется и следа, если не считать растянутого голоса его корабля, который будут ловить антенны космопорта.

3. Дорогами космоса 

Алган закрыл глаза и попытался расслабиться. Но его пальцы невольно сжали подлокотники кресла до белизны в костяшках. Его ждало тяжелое испытание — первое путешествие в космос. Он должен был совершить прыжок в далекое пространство. Прыжок к звездам. Он открыл глаза и обвел взглядом зал. Все выглядело как обычно — в креслах сидели люди, только черты их бледных лиц заострились, и они старались не замечать друг друга.
Алган повернул голову и посмотрел на своего соседа — широкоплечего молодого человека. Лицо его побелело, несмотря на сильный загар. Губы что-то шептали. Неужели он молился?
На громадном экране, похожем на окно, чернел массивный контур диспетчерской башни. Чей-то спокойный, скучающий голос бубнил цифры и буквы, отчетливо произнося каждый слог. Алган знал, что теперь ему долго не придется слышать голос человека Даркии, Он удивился, что не придает этому особого значения. Потом заметил, что дрожит от едва сдерживаемого возбуждения. Он отправлялся в путь. Алган всегда любил момент расставания с прошлым. А этот старт ничем не отличался от старта любого глиссера из морского порта.
Ведь могло случиться и так, что ему понравятся те новые миры, которые он откроет. Но он предчувствовал, что его отношение к ним будет иным, чем у галактиан и даже людей Бетельгейзе. Первые глядели на мир свысока и с презрением. Одна планета стоила другой, а одна эпоха напоминала другую. Они ценили лишь тот клочок земли, на котором жили в данный момент, тот воздух, которым дышали в данное мгновенье, и только те секунды, которые были их настоящим. У бетельгейзиан отношение ко всему было другим — они напоминали хозяев, заботящихся о том, чтобы поднять стоимость своих земель, хотя заведомо знали, что никогда не посетят их. И те, и другие сознательно не замечали безбрежности космоса. Протяженность космоса представлялась им как дискретный набор задач, которые надо решить одну за одной.
Над экраном вспыхнула красная лампочка. Очертания башни размыло. Лампочка погасла. Ни грохота, ни малейшей вибрации. Алгана не вжало в жесткое кресло, он не услышал рева двигателей и скрежета металла. Только сменился голос, который с той же монотонностью чеканил слова, перечисляя цифры.
Корабль стартовал. Звездолет пересек границы атмосферы, и на экране холодным неподвижным огнем засияли звезды…
Алган встал и с осторожностью двинулся по проходу, ощущая в сердце сосущее чувство тоски: сила тяжести здесь была на треть меньше той, к которой он привык за тридцать два года скитаний по Даркии. Отныне ему суждено жить в этих условиях — такая сила тяжести была принята на всех кораблях Галактики.
Он приблизился к экрану, повернулся лицом к сидящим в креслах людям и спросил:
— Кто знает, к какой звезде мы летим?
Ответом ему было подавленное молчание.
Алган уселся и обвел взглядом тех троих, что делили с ним небольшую каюту с голыми стальными стенами, — Пейна, старого космического волка с изъеденным морщинами лицом, Сарлана, рыжеволосого молодого человека, его соседа в момент старта, и приземистого крепыша с бычьей шеей и крохотными глазками, чьего имени он не знал. Они выглядели неплохими ребятами, а двое последних во всем пытались копировать Пейна, упорно стремясь отвести взгляд от экрана, на котором чернела пустота с редкими блестками звезд.
— К какой звезде мы летим? — переспросил Алган.
Пейн засмеялся.
— Уже дрожишь, Жерг? Наслушался историй про жутких чудищ, которые населяют далекие планеты. Через пару лет станете жалеть, что их было маловато на вашем пути.
— А какое это имеет значение для нас? — скучным голосом пробормотал Сарлан. — Один мир или другой. В нашем положении…
Невысокий крепыш промолчал.
— Мы летим к центру Галактики, — сказал Пейн. — Там самая высокая плотность звездных систем и больше шансов наткнуться на подходящую для человека планету.
— Почему бы нам не глотнуть чего-нибудь покрепче? — неуверенно спросил Сарлан.
Пейн открыл шкафчик и извлек бутылку и стаканы.
— За старт, — предложил Алган.
Они молча выпили, избегая смотреть друг на друга. Их глаза скользили по блестящим стенам каюты, а лица выражали неуверенность.
Пейн усмехнулся.
— Не думайте, что будете жить в этой клетке целую вечность.
Он тронул клавиши переключателя. Свет погас. Кто-то уронил свой стакан, и тот запрыгал на упругом полу, словно мяч. Алган отступил на шаг, уперся спиной о металлическую перегородку и выбросил вперед руки, опасаясь нападения. Его зрачки расширились, пытаясь уловить хоть малейший свет. Но вокруг была беспросветная тьма. Тишину разрывало лишь свистящее дыхание соседей по каюте. Алган напрягся — в нем проснулись древние инстинкты, древние страхи и древнее умение преодолевать их.
Затем посветлело. Холодный голубоватый свет постепенно усилился и стал ровным, обрисовав зыбкие контуры теней, тел, заиграл на зубах, глазах, металлических застежках.
Подул сильный ветер. Они пробуждались от сна в необъятном лесу. Над головой вековые деревья играли изумрудной листвой. Где-то за кустами журчал невидимый источник.
Алган обернулся. Его пальцы ощупали холодную стену. Они были пленниками в стальной клетке, и их окружал нескончаемый нереальный лес.
— Значит все, что рассказывают о звездолетах, правда, — проговорил он.
— Ничего не бойтесь, — улыбнулся Пейн. Он нагнулся и запустил руку в траву. Она прошла сквозь изображение и нащупала стакан.
— Не бойтесь ничего, — повторил Пейн. — Это обычная техника. Я специально не предупредил вас, чтобы эффект был разительней. Пустую холодную каюту можно превратить во что угодно — в горы, леса, моря, подводные бездны, просторы заоблачных высот…
Во время первых полетов люди часто сходили с ума от однообразия и монотонности путешествия. Психологи нашли выход. Они создали иллюзию, полную и совершенную. Они преобразили окружение, сделав его изображением, декорацией, игрой. Вы можете скользить меж звезд и бродить среди руин давно покинутых дворцов. Вы — творцы, пока длится путешествие. Но человек привыкает ко всему. И вскоре начинает ощущать эти леса и горы как декорацию, необходимую для борьбы с клаустрофобией. Человек родился под открытым небом, и отсутствие небесных просторов давит на него сильнее, чем свинцовая клетка. Он не может долго выдержать отсутствия неба. А потому уносит его с собой в свои путешествия.
«Иллюзия», — думал Алган, поглаживая пальцами холодную переборку. Он вспомнил бескрайние леса и долгие скитания во время охоты, усталость мышц, когда часами сидишь в засаде, поджидая добычу, ледяной ожог воды, охватывающий разгоряченное тело…
Они уселись на поросшую мохом каменную скамью, не выпуская из рук металлических поручней. Они перенеслись в сновидение, стали актерами своих собственных снов, растянутых на все путешествие, на долгие месяцы, пока звездолет будет бороздить космос в поисках новых планет.
— К какому миру мы летим? — в третий раз спросил Алган.
— Жеребец бьет копытом от нетерпения, — усмехнулся Пейн. — Я уже сказал, к центру Галактики. Но прежде мы совершим посадку на Эльсиноре, одной из планет пуритан. Если кто-нибудь пожелает остаться там, по-видимому, сможет это сделать. Но охотников жить там мало. Желание обосноваться в сих краях пропадает через несколько дней пребывания на этих проклятых планетах. Сами увидите почему.
— А затем? — спросил Алган.
— Не спешите. Миры, куда мы направляемся, еще не имеют имен. Они обозначены цифрами. Не исключено, Алган, что одну из них заменит ваше имя, если, конечно, вас не останется в живых. Планета Алган! Неплохо звучит. Нам еще далеко до настоящих испытаний. А пока мы будем развлекать друг друга байками, читать, покуривать трубки, надеясь, что так время пролетит быстрее. А когда побываете на паре-другой особо негостеприимных миров, станете молиться, чтобы каждая минута здесь текла как можно медленнее.
Алган встал и прошелся по каюте. Он ясно слышал скрип песка под сапогами. Возле стены лес исчезал, и в стене проступали очертания двери.
Он улегся в траву, закрыл глаза и ощутил на коже ласковое тепло несуществующего солнца, но пальцы его гладили отполированную поверхность пола.
— Зачем, — протянул он с ленцой, — и зачем только нужно осваивать эти новые миры?
Ему казалось, что его слова тают в пустоте. Остальные молчали. Он продолжил.
— Нами жертвуют по разным соображениям. Кому нужны эти жертвы? Неужели на освоенных планетах нет места для людей, которые появятся на свет еще много веков спустя?
Молчание спутников было ему не по душе, он чувствовал в нем недоверие, затаенный страх. Такой вопрос не следовало задавать вслух. Он прекрасно сознавал это, а потому на последних словах сделал особое ударение.
— Все решает Бетельгейзе, — нарушил молчание Пейн. — Но так говорить не надо, малыш. Это может плохо кончиться.
— Я хочу знать, — возразил Алган, — просто-напросто знать. Я должен быть уверен в том, что моя деятельность принесет пользу кому-нибудь или чему-нибудь.
— Зачем тебе это, малыш? От тебя требуют дела, вот и исполняй его! Разве все в жизни идет только на пользу чему-нибудь? Не мучай себя вопросами. Отвыкни от дурной привычки древнепланетян.
Пейн смотрел на Алгана с сочувствием, взгляд его казался даже дружеским. «Неужели за этими светлыми глазами, — подумал Алган, — кроется холодная пустота, вызванная долгими годами жизни в космосе?» Он перевел взгляд на Сарлана. Молодой человек выглядел испуганным, хотя его лицо не скрывало восхищения Алганом.
Алган устроил ноги поудобнее на моховой кочке.
— В конце концов, какая разница, — спокойно заключил он. Его мысли были заняты Бетельгейзе, ее тайным могуществом, ее укрывшимся в тени правительством, которое держало в руках нити судеб времени и звезд.
С каждой попыткой разобраться в хитросплетениях структуры пространства люди все больше убеждались в ее бесконечной сложности. Начав с простых абстрактных идей, они пришли к столь сложным геометрическим построениям, что сами едва понимали их. Одним из основных понятий, на котором зиждилось понимание пространства, было понятие геодезической линии, то есть кратчайшей траектории, соединяющей две точки пространства. Но реальное пространство состоит из множества, если не из бесконечного числа геодезических линий. И, как предсказал в начале эры Освоения Берже, две точки в пространстве могут быть связаны несколькими линиями, каждая из которых по-своему самая короткая, поскольку позволяет пропустить определенное количество информации. Ради простоты можно сказать, что одни линии короче других, но, двигаясь по этим более коротким путям, твердые тела и сигналы претерпевают большие искажения, хотя это, казалось бы, противоречит реальному физическому миру. Некоторые кратчайшие геодезические линии, которые априори кажутся самыми выгодными, непроходимы для кораблей — к концу перелета они деформируются так, что это ведет к гибели экипажа.
Первые звездолеты двигались по траектории светового луча со скоростью, далекой от скорости света. Продолжительность путешествия предсказать было почти невозможно, темпоральные искажения были необычайно велики, хотя коэффициент физических искажений оставался почти нулевым и катастрофы происходили редко.
Но человечество двигалось вперед гигантскими шагами. Вскоре корабли достигли скоростей, близких к скорости света, и сразу возросли искажения. Была разработана теория геодезических линий пространства, и создан математический аппарат, позволявший рассчитать вероятность искажений и дать примерную оценку ожидаемых изменений твердых тел и сигналов, отправленных по новым траекториям.
Теперь корабли двинулись по внесветовым путям. Люди научились определять местонахождение в пространстве безотносительно к звездам и электромагнитным источникам излучения. Корабль мог с удовлетворительной точностью ориентироваться в подпространстве по предыдущим координатам, скорости и смене направлений полета. Вероятность аварий была сведена к нулю. Ее можно было не принимать в расчет, тем более, что кораблю угрожали другие, более страшные опасности. Самым слабым звеном оставались люди. Ностальгия и однообразие полета, помноженные на чувство страха и одиночество, порождали нервозность, которая грозила гибелью всему кораблю. Психологи разработали условия, необходимые человеку в полете. Инженеры удовлетворили их требования. Выход был найден. Эпоха великих открытий и проектов требовала своих гениев. И она их нашла, выпестовала и использовала. Некоторые из них, подстегиваемые временем, обратились к стимуляторам, которые вдесятеро усилили отдачу их интеллекта, хотя и вдесятеро быстрее разрушали их организм. Но то была эпоха величия и страстей.
За века из нитей, соединявших звезды, сплелась единая ткань. Корабли, набитые первопроходцами с древних миров, отправились на новые планеты. Появились новые центры цивилизации. За несколько веков численность человечества невероятно возросла, но по сравнению с количеством потенциально обитаемых миров население Освоенной Галактики оставалось более чем скромным. Неизмеримо обширное, неподконтрольное пространство, окружавшее людей, породило космические мифы. Историки и социологи подчеркивали, что серьезные конфликты остались в прошлом. И война действительно теперь велась только с одним противником — с пространством.
Обрели воплощение некоторые утопические идеи. Наступило время многочисленных и изменчивых цивилизаций. Именно тогда были заложены основы пуританских миров. И именно тогда утвердилась власть Бетельгейзе, крепнувшая по мере того, как отступали границы Освоенной Галактики.
Одни считали, что таков естественный путь развития, другие говорили о случайности и приводили в доказательство статистически предсказуемые результаты, третьи относили все на счет деятельности одного или нескольких скрывающихся в тени людей.
И эти последние были недалеки от истины, хотя вряд ли сознавали это.
Жерг Алган открыл глаза. Легкий ветерок приятно холодил лицо. Ночь еще не кончилась. В небе сверкали звезды, и две рыжие луны чинно кружили одна вокруг другой. Издали доносились протяжные крики каких-то животных. Они рождали спокойствие в истерзанной душе.
Алган приподнялся на локте. В лесу царил мир. Мох казался влажным, хотя до утренней росы было еще далеко.
Вокруг никого, нет ни оборудования, ни палаток, ни людей. Он машинально ощупал землю вокруг в поисках оружия. Ничего. Даже охотничьего излучателя на поясе не оказалось.
— Куда же подевалось сафари? — проворчал он и тут с трудом припомнил, что произошло.
Накануне они весь день лазали по руинам, которые так хотел осмотреть человек с Бетельгейзе. Они даже рискнули забраться в запретный сектор, чтобы подстрелить пару животных-мутантов. В конце концов они выбрали для стоянки лужайку подальше от стойбища аборигенов, запах которых раздражал даже Алгана.
Издали донесся вой. Алган впервые слышал его. Что-то в этом лесу было не так. Может быть, лунный свет? Ведь над Даркией висит всего одна луна. Или его занесло в иные места? Разрозненные воспоминания путались в голове.
Он вскочил на ноги и сделал несколько шагов. На соседней койке спал человек. Алган склонился над ним. Лицо было незнакомым. Он никогда не встречался с этим седым морщинистым стариком. Он поразился бледности его кожи, она была словно соткана из лунного света.
Две луны. В голове прояснилось. Значит, он находится не на Даркии.
Верно, он же в космосе.
Алган потряс спящего за плечо. В памяти проносились имена, знакомые лица.
— Где мое сафари? — крикнул он в лицо разбуженному незнакомцу и, не надеясь на ответ, охватив голову руками, опустился на край койки.
— Нет, — повторял он, — нет.
К горлу подкатывало что-то вязкое, глаза недобро вспыхнули. Наружу рвался гнев, и не только гнев, а что-то пострашнее.
— Ну-ну, малыш, не заводись, — голос у Пейна был сонный. — Мы всего два месяца в космосе и вскоре прибудем на Эльсинор.
— Я был вне… — пробормотал Алган. — Я был в лесу. И мне казалось, что я никуда не улетал.
— Знаю, — успокоил его Пейн. — Такое случается со многими. Я сам очень долго видел в снах родной город. Красивый гордый город, выросший на алебастрово-белой скале в мире, который вы никогда не увидите и куда я никогда не вернусь, ведь он находится на другом конце Освоенной Галактики. Я жил там свободным человеком, и этого здесь никому не понять. Какая разница. Как говорится в пословице, миры мелькают, а люди приходят и уходят. Давайте разбудим Ногаро и пойдем перекусим.
У Ногаро, худощавого молчаливого брюнета с острыми чертами лица и глубоко запавшими глазами, были на удивление длинные пальцы. В его движениях ощущалась не столько сила, сколько ловкость и быстрота. На всякой древней планете, в древних городах, где полиция невездесуща, он прослыл бы опасным человеком.
Ногаро жил в одном блоке с Пейном и Алганом. Он никого ни о чем не расспрашивал, ничего никому не говорил и только безмолвно кивал головой. Видно, он знал о космосе не меньше Пейна, хотя и выглядел куда моложе его.
Экипаж звездолета относился к Ногаро настороженно. И Алган знал, что Ногаро имеет доступ в некоторые помещения корабля, куда первопроходцам вход воспрещен.
В столовой Алган стал выпытывать у Пейна, что тому известно об Эльсиноре, и краем глаза наблюдал за Ногаро. До сих пор Пейн говорил о планетах пуритан лишь намеками.
— Увидите сами, когда приземлимся, — отмахивался Пейн. — Все, что могу вам сказать, — вид у города препечальный, жители носят странные маски. Вы получите такую же, покидая корабль. Но торговцы они отменные.
— Послушайте, Пейн, — не отставал от него Алган. — Неужели никому не удалось вырваться из лап полиции? Неужели никто ни разу не смог удрать на родную планету?
— А зачем? — удивился Пейн. — Только жителям древних городов может прийти в голову такая мысль. Жизнь в космосе имеет свои хорошие и плохие стороны. Но ведь и на планете она не сплошной праздник. Бетельгейзе лучше знает, что вам больше подходит.
— Вы в этом уверены? — вступил в разговор Ногаро.
— Простите? — удивленно воскликнул Пейн.
— Я спросил вас, откуда у вас уверенность в том, что Бетельгейзе лучше знает, что вам больше подходит?
Низкий голос Ногаро звучал глуховато, словно доносился издалека, отражаясь от многочисленных стен и просачиваясь сквозь невидимые трещины.
Алган наклонился вперед и даже перестал жевать.
— Не знаю, — медленно протянул Пейн. — Я простой матрос. Я шатаюсь по космосу и старею. Люди на Бетельгейзе принимают решения. Я не знаю, хороши они для меня или нет. Если мне велят отправиться на новую планету и расчистить ее, я не спорю. Мне не важно, кто ее заселит, что там будет расти, я делаю дело, раз мне приказали. Так делаю я, так делал мой отец. Мы не чувствуем привязанности к какой-то одной планете. Мы свободные люди, а потому прыгаем с одной планеты на другую.
— Хорошо, — усмехнулся Ногаро, обнажив длинные зубы. — А вы, Алган? Что вы думаете по этому поводу? Как вы относитесь к политике Бетельгейзе?
Алган уперся ладонями в стол и глубоко вздохнул.
— Я ненавижу Бетельгейзе, — с расстановкой, но достаточно громко, чтобы его слышали за соседними столиками, процедил он. — Я ненавижу все, что исходит от Бетельгейзе, и у меня нет никакого доверия к ее политике.
Все взгляды обратились в его сторону. Вокруг воцарилась тишина.
— А можно узнать почему? — осведомился Ногаро.
— Я родом из древнего Дарка, — ответил Алган, — и не скрываю этого. Я — человек города и требую лишь одного: оставьте меня в покое. Зачем покорять новые миры, когда мы не в силах освоить те, которые подготовили наши предки?
Люди за соседними столиками внимательно прислушивались к разговору. Одни глядели на Алгана со страхом и отвращением, в глазах других читалось нескрываемое восхищение.
— Это длинный разговор, — перебил его Ногаро. — Мы поговорим об этом, но не сейчас и не здесь. Мы должны быть могущественны, Алган, очень могущественны. Я тоже родом с древней планеты и знаю, как относятся к таким, как вы. Мы оба чудаки в этом мире, хотя наше отчуждение вызвано разными причинами. Может быть, наши странности взаимно дополнят друг друга.
— Да будет так, — произнес Алган, невольно вспомнив мимолетные дружеские связи, которые неожиданно возникали у него на древней Даркии.
Ногаро был человеком удивительным. Он до тонкостей знал историю Освоенной Галактики, в его памяти хранилось множество рассказов, относящихся к любому из составлявших ее миров. Казалось, он избороздил все пространство и путешествует с незапамятных времен. В отличие от Пейна, который нередко пересказывал одно и то же, Ногаро поражал разнообразием знаний. У него накопился невероятный опыт. Но страстью его, похоже, было освоение космоса. Ногаро говорил о мирах, словно о крохотных молекулах, перемещающихся в ограниченном пространстве. «Он сумасшедший, — повторял про себя Алган, — сумасшедший потому, что ему довелось созерцать нечто необъятное, но его сумасшествие величественно и заразительно». Ногаро особенно увлекала проблема разнообразия населяющих Галактику рас. В своих странствиях он встречал их множество. И все они имели общие черты. Эта странная общность так поразила Ногаро, что он задался целью открыть совершенно иную расу, отличную от человеческой. Легенды, ходившие среди звездоплавателей, крепили его уверенность в том, что такая раса существует. Он осаждал вопросами всех, кто забирался в неизведанные края.
От Ногаро Алган узнал, что Освоенная Галактика отнюдь не была монолитной — власть Бетельгейзе оспаривали. У нее имелись противники, и расстояния обостряли борьбу. Правда, Бетельгейзе умела выжидать. Мятежники исчезали, а пурпурная звезда по-прежнему продолжала светить. Бетельгейзе владела временем и знаниями.
Она, утверждал Ногаро, похожа на паука, который из центра гигантской паутины ощущает малейшее содрогание в каждой ячейке своей сети, но никогда не нападает. В сознании собственного старшинства и силы она выжидает до тех пор, пока мятежник не сможет шелохнуться в подготовленной для него западне. По словам Ногаро, бывшего в курсе всех слухов, ходивших в Освоенной Галактике, это был непогрешимый паук, ибо он был бессмертным самообучающимся созданием — комплексом громадных машин, которые в своих бетонных убежищах писали историю планет в полном соответствии со своей неумолимой логикой. И люди соглашались с властью холодных, бесстрастных машин, лишенных человеческих амбиций и воображения, которые нередко заводили человека в дебри пустых замыслов. Люди принимали их власть, как принимают реки и горы, и даже уважали их, ибо машины эти сотворил человек, хотя и в незапамятные, почти мифические времена.
«А что, если все это ложь? — часто думал Алган. — Может, вся Бетельгейзе была чудовищной ложью, а за машинами скрывалась какая-нибудь могущественная династия, сумевшая обеспечить себе многовековую власть под защитой мощных стен пространства и глубочайших рвов времени?»
«Какое место занимает в этой паучьей сети Ногаро? — спрашивал себя Алган. — И какое место занимаю я? И все те, кто живет, покоряет, осваивает миры и умирает, не зная, в чем смысл их дел, и прыгая с клетки на клетку по космической шахматной доске?»
Какое место занимал наивный Пейн? Какое — циничный Ногаро, с холодными, хитрыми глазами, расчетливой молчаливостью, отточенной речью? Какое — Жерг Алган, человек с древней планеты, представитель миров, обращенных скорее к прошлому, нежели к будущему, которые упиваются запыленной славой и не желают слышать о грядущих победах?
Или для них не было места? Может, они были лишними? Золой, пеплом неукротимого человеческого пламени, пожиравшего пространство?
Последние дни путешествия перед посадкой на Эльсинор Алган провел в библиотеке, но ни книги, ни магнитные записи, ни фильмы не дали ему новых знаний. Может, мир был устроен очень просто и Алган ненавидел его именно за это? Или имелась скрытая сторона, тайная действительность, которую следовало открыть и которая была истинной реальностью или ее фрагментом.
Но скорее всего, никто в Освоенной Галактике не ведал истины. Алган был недоверчив по натуре, и, слушая записи, читая книги и просматривая фильмы, он, словно охотник, крадущийся за неизвестным и, похоже, опасным зверем, особым чутьем угадывал неведомый след. Он шел вперед, никого не видя, но зная, что и человек, и зверь умеют ходить тихо, не касаясь веток, не всколыхнув воздуха, не оставляя следа.
А может, Ногаро прав? Может, спасение принесет иная, отличная от нас раса, которая обогатит нас своим опытом? А если она, эта иная раса, принесет гибель и разрушение?
По мере приближения к Эльсинору у Алгана пробуждался все больший интерес к планетам пуритан. Он почти ничего не знал о них, ему были известны лишь легенды, услышанные в притонах Дарка. Об этих планетах рассказывали мрачные истории, они пользовались худой славой, но никаких достоверных сведений ему раздобыть не удалось. События теряют остроту, когда рассказ о них пересекает бездны времени и пространства. Преемственность традиций невозможна, когда каждый изолирован в своем собственном времени. А звездоплаватели не любят говорить о минувших делах. Бывают на редкость словоохотливые первопроходцы, но им мало что известно. И Бетельгейзе предпочитает, чтобы так и было. Бетельгейзе стремится быть единственным связующим звеном между разными мирами.
Триста лет назад по локальному времени, когда первопроходцы высадились на планеты, которые впоследствии стали пуританскими, они столкнулись с суровой враждебной природой. Она оказала влияние на характер поселенцев. Кроме того, они были первыми представителями подлинной галактической цивилизации. До них освоение велось людьми, чтившими старые традиции и любившими родной мир. Эти планеты обживали зрелые люди, большую часть отведенных им лет проведшие на борту тихоходных звездолетов, бороздивших неисследованные просторы Галактики. Они привыкли к темпоральным искажениям и не могли представить себе мир, который бы не знал этих искажений, где время было бы стабильным. На исходных планетах они ощущали себя чужаками, ибо были современниками тех людей, которые умерли век, а то и два века назад. Они искали новый мир, в котором время обрело бы новую ценность, где жизнь зависела бы не от современников, а от будущих поколений. Они отыскали десять планет, вращавшихся вокруг соседних звезд, и создали там свою цивилизацию.
Позже в космосе возникли и другие сообщества. Реакция на окружающую среду, положившая начало миру пуритан, лишилась смысла, ибо образ мышления изменился. А пуританские миры, бастионы древней традиции, единственной, которая существовала в Освоенной Галактике наряду с традицией Бетельгейзе, выжили, сохранив особую организацию и суровую мораль, а также странные, чуждые для инородцев обычаи. Космопорты, возведенные Бетельгейзе, существовали и на планетах пуритан, но здесь, как и на древних планетах, их едва терпели. Порожденные пространством, пуритане ощущали его воздействие и с подозрением относились ко всему новому, что могло поколебать сложившийся порядок…

4. Миры пуритан 

На вратах космопорта ярко блестело звонкое слово «Эльсинор». Это легкое и певучее имя пришло из древних времен, его окружала поэзия мифов, волнующая, смутная память о былом.
Сразу за высокими бронзовыми вратами начинались окраины города — вначале Алган увидел лишь море крыш со змеящимися щелями улочек. Но присмотревшись, он различил вдали громаду нового города.
Алган несколько дней мог полностью располагать собой: ему разрешалось ходить где угодно, нельзя было только покидать планету. Он знал, правительство Бетельгейзе не беспокоилось за своих первопроходцев; оно понимало, что жизни на этой планете они предпочтут жизнь на звездолете: пуритан не любили.
Алган натянул черные перчатки и надел мрачную маску, скрывающую от постороннего взгляда рот, уши и нос. Тончайшая ткань пропускала звуки, воздух и запахи. Открытыми оставались лишь глаза и лоб.
Алгана предупредили, что на Эльсиноре ношение маски обязательно. Открытое лицо здесь приравнивалось к тяжкому публичному оскорблению как сознательное нарушение пристойности. Виновнику грозила серьезная кара, даже если его защищала всесильная администрация Бетельгейзе.
Алган бродил по старым улочкам, где уже давно не ходил транспорт, разглядывал растрескавшиеся белые стены зданий, за которыми таилась тихая, едва приметная жизнь. Ему здесь нравилось. Он ощущал сходство с древним укладом, и, хотя пуритане осуждали образ жизни на старых планетах, он подмечал в городе те же следы развитие и упадка, что и в Дарке.
Он вспоминал слова Ногаро, который сказал ему перед самым выходом из звездолета: «Миры пуритан одержимы страхом состариться, и этот страх столь велик, что они изначально взвалили себе на плечи груз долгих прожитых лет». Бродя по городу, он понял, как справедливы слова Ногаро. Пуритане стремились создать вечную цивилизацию, они замыслили ее как жесткую систему, а потому с самого ее рождения над ней повисло проклятье, ее уделом был повсеместный склероз.
Пуритане занимались торговлей. Им удавалось первыми завладеть всем, что было ценного на новых планетах, а потом с выгодой перепродать добытое. В их портах можно было найти любые товары, имевшие хождение в Освоенной Галактике.
Улицы становились оживленней. Все чаще встречались полные достоинства фигуры в одеждах из черного или синего бархата — в зависимости от ранга или должности владельца, на их масках сверкали драгоценные камни. Прилавки магазинчиков, несмотря на строгость здешних нравов, ломились от самых разных товаров — старинной резной утвари с Атлана, шелковистых, невесомых мехов Альдрагора, изделий аборигенов, цветастых шалей, стеклянных шаров, внутри которых, как в калейдоскопе, сменяли друг друга многомерные изображения, бронзовых табличек с непонятными символами, причудливейших форм и цветов кристаллов.
Богатства Освоенной Галактики были неисчислимы, и все, что было лучшего, продавалось на Эльсиноре.
Жерг Алган чувствовал себя здесь особенно одиноким. Листал ли он древние книги или любовался мягчайшими тканями, его не покидало ощущение одиночества, которого прежде он не испытывал. Впервые в жизни он попал в другой мир, а рядом не было ни друга, ни даже проводника, который помог бы ему найти верный путь, а в случае надобности и встать на защиту. К тому же он утратил свободу.
Он отбросил ткань на прилавок к великому огорчению торговца — даже безликая маска не скрыла жадного блеска его глаз. Скупость у пуритан считалась добродетелью, ее относили к числу достоинств, в то время как высокие человеческие чувства считались пороками.
Среди груды многоцветных тканей и роскошных фолиантов в парчовых переплетах Алган заметил старинную шахматную доску. Он сдвинул в сторону легкие ткани и стал внимательно рассматривать ее. Шестьдесят четыре клетки, казалось, были сделаны из дерева двух пород — темно-синего, как ночь, и нежно-розового, будто кожа юной девушки; так выглядели многие доски, но эта отличалась тончайшими гравюрами, выполненными на каждой клетке. Именно эти рисунки и привлекли внимание Алгана.
Они поражали тонкостью проработки каждой детали. Вряд ли их могла выполнить человеческая рука. Рисунки были едва различимы, так что, вероятно, сделаны были не для украшения. К тому же они не имели никакого отношения к игре в шахматы. Это заинтриговало Алгана. Он вспомнил, что когда-то слышал о чем-то подобном. Эти символы относились к какой-то древней науке, вернее, религии… Нет, скорее, к суеверию, оно носило название астрологии. Некоторые из знаков напоминали изображения созвездий. Эти рисунки были известны с незапамятных времен, когда люди еще верили, что их судьбы начертаны на небосводе.
Некоторые знаки представляли собой сложные геометрические фигуры или изображали фантастических существ, чуждых человеческой мифологии. Эти рисунки тоже не имели никакого отношения к шахматам. Кое-какие из них напоминали магические квадраты, которые любили рисовать художники и граверы глубочайшей древности.
Алган кончиками пальцев погладил полированную поверхность доски. Похоже, ее изготовили не из дерева, а из какого-то другого материала с более тонкой структурой, а потому она отличалась необычной игрой света на темных и светлых клетках.
Алгана удивили и размеры доски. Ее можно было накрыть двумя ладонями. Он решил, что доска принадлежала какому-нибудь звездоплавателю, случайно попавшему на эту планету, и столь же случайно в результате обмена или кражи перешла в руки торговца. Он сделал знак владельцу лавки, и тот поспешно подошел.
— Откуда эта доска? — небрежным тоном осведомился Алган.
— Это очень древняя вещь, — поспешно отозвался торговец. Глазки его хищно блеснули. — Очень древняя вещь. Ей, наверно, тысяча лет, а может, и десять тысяч. Вы коллекционер?
— Не может ей быть десять тысяч лет! — возмутился Алган. — Освоение-то космоса когда началось? Чем вы можете подтвердить ее древнее происхождение? Хотите обманом подсунуть мне залежалый товар?
Алган говорил все это, но сам не верил своим словам. Он знал, честность — отличительная черта пуританских торговцев. Пуританин никогда не станет расхваливать несуществующие качества своих товаров, хотя, случалось, и забудет упомянуть об их недостатках.
— Эта доска старше всех нас, вместе взятых, — торговец погладил маску на лице. — Она старше этого города. Поверьте мне. Никто не знает, когда ее сделали. Доска может стоить целое состояние. Но я вынужден расстаться с ней. Дела идут из рук вон плохо.
— Что так? — усмехнулся Алган. — И сколько вы за нее просите?
— Не будем говорить о цене. По крайней мере пока. Мы оба любим красивые старинные вещи. Присмотритесь. Вы можете сказать, из чего она сделана? Ходит немало древних легенд…
— О легендах поговорим потом. А где фигуры?
Торговец с подозрением посмотрел на него.
— Фигуры? — переспросил он. — К этим шахматным доскам фигур не полагается. Я принял вас за знатока. Вы обратили внимание на рисунки?
— А как же играть?
— Не знаю. Я уже говорил, что доска старинная, происхождение ее неизвестно. Никто не знает, как играть на этих досках. Они существовали еще до того, как человек научился передвигать фигуры по шестидесяти четырем клеткам.
— Как она попала к вам?
— Если не ошибаюсь, ее принес мне на продажу какой-то звездоплаватель. Он прибыл с границ Освоенной Галактики. Не знаю, где он раздобыл эту доску. Он мне этого не сказал. Но известно, что это очень древняя вещь. Ее древность не вызывает сомнений. Такие доски появились задолго до человека.
— Значит, в Галактике и до человека существовали цивилизации?
Торговец окинул Алгана печальным взглядом.
— Что мне ответить? Я знаю не больше вашего. Первопроходцы, те, кто были моими и вашими предками, встречались в разных местах с разумными расами, и гуманоидными и нет, но все они стояли на довольно низкой ступени развития и еще не покидали своих планет. Но я верю… верю, что мы не были первыми, кто опустился на поверхность некоторых планет. Думаю, кто-то наблюдает за нами. Ждет нас. Может, эти шахматные доски — дело рук неизвестной расы.
— Какой? — сухо спросил Алган.
— Кому это ведомо? Во всяком случае, не бедному эльсинорскому торговцу, который лишь трижды покидал родную планету. Но рассказывают разные и весьма престранные истории.
— Что это за истории?
— Я не имею права говорить об этом. Это запретная тема. Однако я вижу, вы дружески настроены и дадите мне за эту древнюю вещицу хорошую цену.
— Договорились!
— Идите за мной, — сказал торговец.
Алган бросил взгляд вокруг. Оживленная толпа осаждала прилавки, по улицам бесшумно скользили длинные черные машины. Но все происходило в абсолютной тишине, от которой становилось не по себе; темные одежды и маски придавали городу зловещий вид.
Алган проскользнул в низкую дверь лавочки; заднее помещение оказалось складом, где навалом лежали бесценные товары — легкие красочные ткани, невесомые меха, изысканные металлические изделия.
Торговец опустился на груду мехов, а Алгану указал на высокое кожаное кресло. Глаза Алгана быстро привыкли к скупому свету, и он с любопытством огляделся.
— Вижу, мое заведение вам по душе, — проговорил торговец. — Это радует мое сердце.
Он наклонился к Алгану и с улыбкой спросил:
— Вы когда-нибудь пробовали зотл?
— Я только слыхал о таком напитке, — вздохнул Алган. — А ведь у пуритан…
— Пуритане — народ предусмотрительный. Вы, наверно, слыхали пословицу: «Для тех, кто не переступает порог, важен лишь фасад». Это старая пословица. Вы согласны с ней?
Торговец взял с полки корень и сунул в машинку для выжимания сока, имевшую вид обычной статуэтки. Он подождал, пока корень обесцветится, а сок стечет в сосуд. Затем перелил его в два высоких серебряных бокала.
— Подождите, — сказал он. — Не пейте все разом. Я хочу вам кое-что показать. Я знаю, что могу вам довериться.
Голос торговца изменился. Исчезли любезность и угодливость, зазвучали стальные нотки. Торговец ждал, что ему подчинятся, а Алгану было любопытно узнать, что последует дальше.
— Положите доску на колени. Теперь разместите пальцы правой руки по клеткам, безразлично каким. Каждый палец должен лежать на отдельной клетке. Эльсинор посещают самые разные люди. Обычно нам доверяют, известно, наша честность вне подозрений. Наши обычаи, как это ни прискорбно, не всем по душе, а наша нетерпимость — тем более. И тем не менее инородцы доверяют нам, а в космосе это случается нечасто, поверьте мне. Вот почему нам рассказывают то, о чем не осмелились бы поведать нигде, чего не знает даже заносчивая Бетельгейзе. Вы не любите Бетельгейзе, и не надо меня уверять в обратном. По вашей одежде я сразу определил, что вы первопроходец и прибыли с древней планеты, а как набирают на них людей, когда центральному правительству не хватает рук, мне доподлинно известно. У нас тоже есть причины не любить Бетельгейзе. Уже более трех веков цивилизация пуритан ограничена десятью мирами, хотя в Галактике множество неосвоенных планет. Бетельгейзе нуждается в наших людях, но не желает распространения пуритан. Вот почему мы внимательно выслушиваем путешественников в надежде наткнуться на какую-нибудь тайну, которая даст нам хотя бы тень превосходства над Бетельгейзе. Однажды мы найдем ее. К примеру, нам известно, что на некоторых планетах существуют руины построек, которые были воздвигнуты задолго до появления человека.
Он замолчал, и его желтые, глубоко посаженные глазки впились в невозмутимые глаза Алгана.
— Это вас не удивляет? — спросил он.
— Я уже слыхал о чем-то подобном, — ответил Алган.
— Возможно. А быть может, вы умело скрываете свои чувства? Может, не стоило доверяться вам? Впрочем, какая разница? Вы ненавидите Бетельгейзе не меньше нашего. Слушайте меня внимательно. Экспедициями обнаружены руины колоссальных зданий на планетах, расположенных на границе Освоенной Галактики. К сожалению, ни одна из этих экспедиций не вернулась.
— Несчастный случай? — без видимого удивления поинтересовался Алган.
— Кто знает?.. Экспедиции просто-напросто исчезли. Не исключено, что их уничтожили. Так считает Бетельгейзе. А может, они и не погибли.
— Куда же они делись?
— Представьте на мгновенье, что эти руины своего рода двери в параллельные миры; люди, сами того не зная, переступили порог иных измерений и не смогли оттуда вернуться.
— Абсурд!
— Несомненно, — кивнул торговец, — несомненно. Но один или два человека возвратились. Много лет спустя. Окольными путями и под другими именами. Они скрылись от вездесущей Бетельгейзе, хотя клялись ей в верности. Их отыскали мы. Они имели кое-что на продажу, а потому явились к нам.
— Что же с ними там стряслось?
— Ничего. Не думайте, что я пытаюсь скрыть от вас истину, но с ними там действительно ничего не случилось. Их рассказы, на удивление, схожи. Они оставались охранять лагерь. Но за ними никто не возвращался. И они удирали оттуда, прихватив из лагеря самое ценное, в том числе и фотографии. Эти фотографии у нас. Руины существуют.
— Допустим. Но какова их связь с этими шахматными досками и почему вы мне рассказываете все это?
Черная шелковая маска торговца заколыхалась, и Алган понял, что тот улыбается.
— Поставьте пальцы на клетки. Каждый палец на отдельную. Вот так. А теперь выпейте зотл.
Алган приподнял низ маски и медленно выпил содержимое бокала. Его сердце раздирала острая тоска по дому. Но тут словно во сне он увидел серую пустыню под низким зеленым небом, подвижные радужные скалы. Он посмотрел под ноги, и ему показалось, что он пешка на белой клетке и стоит посреди доски, не видя ее границ. Он почувствовал, что его увлекает какая-то невидимая сила. Затем клетки дрогнули и стали расти. Небо потемнело, появились звезды, он как бы повис над зеленеющей долиной, а потом плавно опустился на шелковистую траву.
Трава доходила ему до плеч, но, осмотревшись, он тут же забыл о ней — под багровым небом с яркой голубой звездой в зените сверкали черные отполированные стены. Вернее, всего одна стена. Он закричал. Стена качнулась, нависла над ним и стала медленно оседать. Этот гладкий монолит был слишком велик, чтобы быть творением рук человека. Черная стена стояла не отвесно, а с наклоном, она нависала над местом приземления Алгана, отчего в первый момент ему показалось, что громада рушится прямо на него.
Алган поднял глаза к небу, пытаясь определить тип солнца, как вдруг почувствовал тяжесть в руке. Он заморгал и увидел перед собой маску торговца.
— Что это? — спросил он, даже не поставив бокал на стол.
— Откуда мне знать? Ведь я не был с вами, — ответил торговец.
— Вы знали, что произойдет со мной. Вы не случайно велели мне положить руку на доску и выпить зотл.
— Теперь вам известно столько же, сколько мне, — сказал торговец. — Уверен, что это место существует в действительности и стена там падает вот уже многие тысячелетия. Какое солнце светит в тех небесах — голубое, красное или желтое?
— Гигантское голубое солнце, — ответил Алган.
— Наиболее частый случай. В этих видениях вообще многое меняется. Растительность, цвет небес, солнца, но всегда остаются неизменными стены. На всех мирах, которые открываются взору при совместном воздействии доски и зотла, стоят колоссальные цитадели. Кто знает, какие сокровища они охраняют.
— Или оружие, — вставил Алган.
Они помолчали, изучающе глядя друг на друга.
— Иллюзия, — наконец медленно проговорил Алган.
— Несомненно, — подтвердил торговец, — несомненно. Но убедительная иллюзия.
— Кто направлял туда исследовательские экспедиции?
— Бетельгейзе, — ответил торговец. — Корабли и специалисты имеются лишь в распоряжении Бетельгейзе. Вам известно, сколь редки знающие люди. И все же, как видите, нам кое-что удалось узнать. Скажу, даже многое.
— А теперь, — спросил Алган, испытывая неловкость, — сознайтесь, почему вы рассказали все это именно мне?
Глазки торговца превратились в щелочки.
— Вас привлекла шахматная доска. Я подумал, что это вам интересно. Разве я не прав?
— Правы, — ответил Алган. — Но это только часть истины.
— Мы, пуритане, любим рассказывать разные истории, — усмехнулся торговец. — Но любим и слушать. Представьте, что вам доведется увидеть что-нибудь любопытное. К примеру, ту же черную наклонную стену. Можете быть уверены, мы дадим за ваш рассказ хорошую цену.
— Я самый обычный первопроходец, — сказал Алган. Ему не хотелось давать своего согласия. Он не слишком верил в искренность торговца и боялся попасть в скверную историю. — Не ведаю даже, куда мы направляемся. Вряд ли я буду вам полезен.
— Кто знает? — возразил торговец. Он часто-часто заморгал, словно давая знак какому-то невидимому наблюдателю. — Кто что может знать? Вдруг завтра вы будете свободно путешествовать среди звезд? Просто не забывайте о нашем существовании.
— Постараюсь, — нехотя ответил Алган. — А сколько вы просите за эту доску?
— Ничего, — голос торговца стал глух, словно он упрекал сам себя за несвойственную ему щедрость, что, впрочем, было не так уж далеко от истины.
— Ничего, — повторил он. — Это подарок.
«Положение куда запутанней, чем кажется с первого взгляда», — размышлял Алган, продолжая свой путь по улицам города.
Ногаро был прав почти во всем. Освоенная Галактика в самом деле напоминала кислое тесто, разбухавшее и расползавшееся в разные стороны на дрожжах личных амбиций. И кто знает, может, в самом деле, чтобы опрокинуть Бетельгейзе, было достаточно легкого толчка. Эта мысль понравилась Жергу Алгану.
Его удивлял интерес, который проявляли к негуманоидным расам Ногаро и торговец. Они знали некоторую часть загадки, о которой он, Алган, пока имел лишь смутное представление. Возможно, эта часть имела отношение к слабым сторонам власти Бетельгейзе над Галактикой. И пуритане надеялись, что черные цитадели дадут им в руки верное оружие против Бетельгейзе. Несомненно, пуритане знали больше, чем рассказал торговец. «А какую роль отводят мне, Жергу Алгану, на этой необъятной сцене?» — спрашивал себя Алган, ощупывая гладкую поверхность доски.
Но не находил ответа.
Любое предположение заводило в тупик.
Можно было подумать, что Эльсинор населяют тени. По улицам города сновали темные маски и длинные плащи, скрывавшие их владельцев. В оживлении, царившем на улицах, чувствовалась какая-то мимолетность, словно эльсинорцы в своем желании походить на бесполых призраков превратились в пугливых фантомов. В зеркальных стеклах машин, бесшумно проносившихся по улицам, отражались лишь темные силуэты прохожих. Машины походили на катафалки, даже хромированные детали подчеркивали их мрачность.
Здесь никто не носил оружия. Эльсинор был миром стойких традиций. Алган знал, что прежде их придерживались и в Дарке, и с тоской в сердце сознавал, что нынешний Дарк их утратил.
Новый город поразил Алгана. Ему вдруг открылось, что Дарк был городом прошлого, обреченным на медленное умирание. Белые и черные громады зданий выглядели здесь особенно величественно, а башня космопорта Даркии была карликом по сравнению с устремленными в небо башнями Эльсинора.
Но в самом городе царило уныние. Это был холодный город, населенный тенями, не помнившими о своем человеческом происхождении. Они шептали, а не говорили, скользили вдоль стен, едва постукивая каблуками по мостовой, а не ходили. Город был окутан саваном собственного безмолвия, как тысячи лиц — темной чадрой масок.
Первые пуритане считали, что человек всегда должен ощущать свое одиночество перед лицом огромного мира, а рассчитывать только на самого себя и на строгие математические законы, обеспечивающие ему выживание и защиту. Человек пространства перестает быть человеком определенной эпохи или мира. Его следует отделить от окружения, личность должна стать взаимозаменяемой. Она должна утратить свои индивидуальные черты, стать невидимой и неуловимой.
Нескольких веков хватило, чтобы человек на планетах пуритан стал таким. Тот, кто покидал Эльсинор и возвращался на него век спустя, не находил никаких изменений. Улицы походили одна на другую, дыхание Времени не касалось белых и черных фасадов. Возможно, люди и менялись, но маски надежно хранили их тайну.
Алгану вспомнились мужчины и женщины Даркии, их громкие, звучные голоса, их красочные одежды. Здесь же среди прохожих он с трудом отличал женщин от мужчин, разве что порой под просторными складками черного плаща угадывалась кошачья гибкость женского тела.
«Неужели этому миру принадлежит будущее?» — спрашивал себя Алган, разглядывая однообразные слепые фасады домов, которые так разительно отличались от привычных ему играющих светом окон и сумраком штор, приоткрытых, словно веки гостеприимных, радостных глаз. Он с яростью сжимал руки в черных перчатках. Его губы дрожали от тоски под легким шелком маски.
А может, из глубин пространства грядет иное будущее? Будущее, рожденное на невероятно древних планетах. Или этому будущему только суждено родиться на юных мирах?
«Этого никто не знает», — думал Алган, шагая по улицам Эльсинора и пытаясь соразмерить свой шаг с походкой эльсинорцев.
На его плечо опустилась чья-то рука. Он мгновенно обернулся, инстинктивно схватившись за пояс, где обычно висело оружие.
— Вижу, вы интересуетесь стариной и рассказами торговцев, — услышал он насмешливый голос Ногаро, приглушенный маской.
— Откуда вам это известно? — резко спросил Алган.
— Не все ли равно. Ветер немало доносит до моих ушей. Видели ли вы крыши Эльсинора? Поверьте, это зрелище достойно внимания всякого, кто прилетел сюда. Пойдемте. У меня есть к вам небольшой разговор.
Ногаро подхватил Алгана под руку и увлек за собой. Они миновали портик гигантского здания и прошли анфиладой белых залов, где сновало множество людей в масках. В конце длинного коридора Алган заметил спираль, которая словно вращалась вокруг собственной оси. Ступив на нее, он понял, что это эскалатор.
— Не стоит пересказывать то, что вам наговорил торговец, — начал Ногаро. — Все это известные вещи.
Алган повернулся к Ногаро.
— Есть ли в этих историях хоть крупица правды? — не выдержал он. — Неужели в Галактике существует цивилизация более древняя, чем человеческая?
— Хотелось бы верить в это, — уклонился от прямого ответа Ногаро.
— Какую роль играют шахматная доска и зотл?
— Трудно сказать. Полагают, что шахматная доска является носителем информации, которую можно считать с помощью зотла.
— А исчезнувшие экспедиции?
— Все, что оказал торговец, сущая правда. Он ошибается только в отношении Бетельгейзе. Бетельгейзе знает ровно столько же, не больше и не меньше. Но, как и торговцы, Бетельгейзе стремится получить новые сведения. Возможно, их доставите вы. Как знать?
— Я же обычный первопроходец. Мне даже не известно, где я окажусь завтра.
— Пути людей неисповедимы, — усмехнулся Ногаро. — Может, завтра вы будете свободно путешествовать среди звезд или возглавите новую экспедицию…
Алган внутренне сжался.
— Торговец мне уже предлагал это, — медленно процедил он. — Теперь настала ваша очередь. Выходит, я меньше других осведомлен о собственном будущем.
— Случается и так, — отрезал Ногаро. — И Бетельгейзе, и торговцы строят на ваш счет определенные планы.
Алган задумался. Спираль донесла их почти до самого верха. Он поднял голову и увидел над собой прозрачный купол. В небе проносились черные точки звездолетов.
— Может случиться, — продолжил Ногаро, — что Бетельгейзе предоставит вам быстроходное судно. Или небольшой кораблик. К примеру, одноместный исследовательский катер. Тогда вы сможете посетить отдаленные планеты, где есть черные цитадели. Но, поскольку Бетельгейзе не хотелось бы, чтобы об этом знали другие, вам, к примеру, придется захватить подходящий корабль в каком-нибудь космопорте. Ну хотя бы на Эльсиноре. Такое бывало. Все пройдет как по маслу. Власти порта проявляют в таких случаях удивительную небрежность. Вы отправитесь в путь на похищенном корабле, а через некоторое время привезете интересующие нас сведения. И тогда между Бетельгейзе и пуританами разгорится долгая-предолгая борьба за вашу персону. Вы меня понимаете?
— Начинаю понимать, — кивнул Алган. — Но почему выбор пал именно на меня? И почему пуритане сообщают мне сведения, которые пойдут на пользу Бетельгейзе?
— Все трудности проистекают именно из этого. И для Бетельгейзе, и для пуритан вы лишь пешка в игре. Но, как только на вас ставит один лагерь, вами вынужден заниматься и другой. К тому же вы питаете ненависть и к Бетельгейзе, и к пуританам. Вам ненавистен весь современный мир. Вам хочется отыскать в безднах пространства что-то такое, что поможет вам уничтожить сложившийся уклад жизни. Вы с такой страстью ищете подходящего случая, что он предоставляется именно вам. Бетельгейзе, как и пуритане, надеется с вашей помощью найти оружие в борьбе со своим могущественным противником, Бетельгейзе желает раздавить пуритан, а их десять планет — опрокинуть центральное правительство. Сведения, которые сообщил вам торговец, ровным счетом ничего не стоят. Бетельгейзе все это известно. Торговец просто хотел завоевать ваше доверие.
Они стояли под куполом. Город внизу напоминал черно-белые костяшки домино на плоском столе. Над космопортом пузатым жуком кружил громадный звездолет с гербом Бетельгейзе на борту. Небо перечеркнул след стартовавшего корабля.
— Значит, пространство недостаточно обширно для мирного сосуществования Бетельгейзе и пуритан? — спросил Алган.
— Увы, — вздохнул Ногаро. — Вернее, оно слишком обширно, но слишком мало людей, чтобы одна из держав допустила раздел. Все может измениться, если человек встретит могущественного союзника. Но пока он никого не встретил, кроме полупримитивных рас, ошибок Истории или Времени.
— Но кто вы такой? — спросил Алган. — Откуда знаете все это? На кого работаете? Или вы сами по себе?
— Нет. — Ногаро отвернулся, его глаза скользнули по крышам города. — Пора быть откровенным. Друг мой, я представляю Бетельгейзе.

5. Все звезды неба 

«В ночном небе Эльсинора блистают все звезды мира, — думал Алган, — и трудно поверить, что такие же раскаленные шары, вокруг которых кружат, быть может, обитаемые планеты, сияют повсюду в Галактике».
Он бесшумно выскользнул из комнаты и прокрался на кольцевую дорогу, проложенную по верху стен космопорта. Алган был в форме пилота, у пояса висел лучевой пистолет. Перед ним открывалась панорама города и эспланада порта. Он видел огни далеких пригородов в десятках километров от центра, они походили на созвездия или галактики, сорвавшиеся с небес и упавшие на землю.
Сам порт напоминал залитую светом белую пустыню, окаймленную стенами, на которой высились темные силуэты звездолетов. Его ждал один из этих кораблей, быстроходный разведывательный катер.
Крохотное суденышко без опознавательных огней притаилось в южном углу порта.
Алган согласился принять участие в странной игре. Ему следовало захватить корабль при тайном попустительстве портовых властей. Он должен был стартовать, зная, что в погоню будут брошены все силы Бетельгейзе. Целью его полета была Глания, крохотная, недавно освоенная планетка с небольшим космопортом. Глания, аванпост Освоенной Галактики в опасной близости от ее Центра, была первым этапом его путешествия. Именно на Глании жил один из тех немногих, кому довелось вернуться после гибели своих экспедиций.
Алган тщательно проверил содержимое карманов. В них не должно было быть ничего, что бы позволило установить его личность, если план провалится или он погибнет. Но он не знал, кому нужны эти меры предосторожности. Может быть, Ногаро действительно верил в существование иных рас и не хотел полагаться на волю случая? Может, он все делал для того, чтобы возможные завоеватели не узнали, как добраться до Бетельгейзе? Или опасался более конкретного противника среди человеческих цивилизаций? Никаких компрометирующих предметов. Только в одном из карманов комбинезона лежала шахматная доска. Это была единственная ниточка, которая могла вывести его на след.
Он казался себе охотником, который не знает, на какого зверя идет и где именно произойдет встреча. Алган посмотрел на часы. Десять пятьдесят восемь. Он начнет действовать ровно через две минуты.
Безоблачная ночь была тихой и безмолвной. Город невозмутимо светился своими холодными огнями. Далекий вертолет едва слышно рвал винтом шелковистый воздух. Высокие башни казались в ночной тьме снопами света. Алган начал считать секунды. Это было бессмысленным, но его губы шевелились сами собой.
Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Ничего не произошло. Было ровно одиннадцать часов.
На какое-то мгновение он заколебался, но потом бесшумно ринулся вперед, по-кошачьи скатившись вниз по лестнице. В его распоряжении было всего полминуты, чтобы добежать до стартовых площадок, — контрольный луч обегал их каждые тридцать секунд.
Луч был невидим и неощутим, но, если на его пути оказывался чужеродный предмет, автоматически включалась тревога. Обычно луч прощупывал космопорт по принципу Монте-Карло. Ускользнуть от луча было невозможно, так как не известно было, какую часть порта он обегает в данный момент. Но каждые тридцать секунд он оглядывал каждую стартовую площадку, пронизывал тени и оглаживал полированный металл корпусов.
Сегодня же между одиннадцатью и одиннадцатью десятью луч работал по иной программе. Для непосвященных она использовала те же случайные числа, но на самом деле луч имел точную траекторию, и Жерг Алган, выучив программу наизусть, мог пересечь эспланаду, не вызвав сигнала тревоги.
Он считал секунды, сбегая вниз по бесконечным ступеням, и оказался на поле космодрома на три секунды раньше. Алган застыл в неподвижности. Три. Два. Один.
Алган понесся к дальней темной точке. Тому, кто наблюдал за ним с высоты башни, он казался муравьем, темной песчинкой, скользящей по гладкой стекловидной поверхности. Алган нырнул в тень и перевел дух. Он на десять секунд опережал график, и теперь следовало дождаться, пока луч минует эту часть эспланады.
«Я представляю собой великолепную мишень», — подумал он. Теоретически никто не должен был в него стрелять. Но это теоретически…
Огромные силуэты кораблей увеличивались на глазах. Он спешил оказаться в их тени, хотя ощущение безопасности было мнимым. Можно было ускользнуть от человеческого взгляда, но не от бдительного ока машин.
«Странная идея», — подумал Алган, когда Ногаро изложил ему план Бетельгейзе. Он поинтересовался, почему нельзя отправиться открыто на борту одного из судов? К чему весь этот маскарад, эта абсурдная и опасная игра? Ради обмана пуритан? Десяти планет?
— Нет, — холодно ответил Ногаро. — Когда они узнают о вашем бегстве, то сразу поймут, с чьей помощью и куда вы отправились.
Ни Бетельгейзе, ни пуритане не желают показывать Освоенной Галактике, что опасаются гипотетических цивилизованных рас, обитающих в неисследованных районах. План диктуется политическими соображениями. Если официально снаряжать экспедицию для поиска черных цитаделей, то как можно отказать в том же торговцам-пуританам?
— Если меня схватят, то я буду осужден за пиратство? — спросил Алган.
— Конечно, — ответил Ногаро. — Но вас не схватят, если только вы сами этого не захотите. Тогда вас под надежной охраной отправят на Бетельгейзе. Но может случиться, что вам удастся бежать.
— Опасная затея, — заметил Алган.
— Еще бы, — согласился Ногаро. — Но что вам больше нравится — открытое пространство или освоение новых миров? Вы свободны в выборе.
— Пространство, — без колебаний ответил Алган.
Теперь он петлял по странному лесу — громадные корабли представлялись стволами, а их антенны — ветвями деревьев. В нем проснулся инстинкт охотника.
«Наверно, следовало отказаться, — размышлял он. — Как я смогу служить Бетельгейзе, которую так ненавижу?».
Но ответ таился в нем самом. По натуре он был охотником, люди именно такого типа годились в наемники. Вот он и стал одним из них.
Его страстью была охота. Любая охота. И долгое бродяжничество на Даркии тоже преследовало эту же цель.
Теперь и среди звезд ему, человеку с первобытным инстинктом, нашлось место. И он станет той самой песчинкой, которая остановит отлаженный механизм. «Надо стать конем на этой шахматной доске и, прыгая от звезды к звезде, загнать в угол короля противника, черного короля, властителя Галактики».
Он побежал быстрее. Ему казалось, что кожа его ощущает жар контрольного луча.
Послышался шум, Алган застыл в густой тени ближайшего корабля и насторожился.
Неподалеку шел человек — его подошвы глухо стучали по гладкой поверхности эспланады.
«Неужели враг, — подумал Алган, но тут же отбросил эту мысль. — Неожиданный обход? Или обычный техник проверяет двигатель перед стартом корабля?».
Его появление грозило большими бедами, чем попадание в зону контрольного луча или происки торговцев Эльсинора. Непредсказуемый, случайный фактор мог изменить результат охоты.
Алган начал считать секунды. Нельзя было оставаться на одном месте — луч мог обнаружить его в любое мгновенье.
Он медленно обогнул огромный корпус, за которым прятался. Крохотный кораблик, предназначенный для него, был совсем рядом. Но, чтобы добраться до него, следовало пересечь освещенную зону, пробежать между рядами громадин, похожих на спящих доисторических чудовищ.
Он бросился вперед, наступая на собственную тень, которая неслась перед ним, как бы указывая дорогу.
— Кто там? — раздался голос.
Он даже не обернулся, а побежал еще скорее.
— Кто там? — На этот раз голос звучал менее уверенно. — Покажитесь или я подниму тревогу!
Алган на бегу пытался определить, откуда доносится голос. Человек, по-видимому, работал возле одного из кораблей у края световой полосы, которую должен был пересечь Алган. Он, конечно, заметит его, и, если только ему не приказали закрыть глаза на некоторые странности, свидетелем которых он мог стать в порту этой ночью, планам Алгана не суждено сбыться. Он никогда не будет путешествовать среди звезд.
Алган мгновенно принял решение — он покинул освещенную зону и скользнул между двумя звездолетами. Он знал, чем рискует, если попадет в зону луча. Пока ему сопутствовал успех. Секунды тянулись бесконечно, и корабль, который он огибал, казался ему исполинской горой, что было недалеко от истины. Затем, не выходя из тени следующего корабля, он приблизился к освещенной зоне.
Человек был далеко, но Алган ускорил шаг, боясь, что его заметят. Либо охранник, либо техник. Контрольные автоматы знают о его присутствии на эспланаде и не обратят на него внимания. А вот если это охранник, он непременно вооружен и умеет охотиться на людей.
Вдруг Алган заметил преследователя. Вернее, его тень, крохотную среди громад. Сердце Алгана забилось чаще. Он понял, что не доберется до своего корабля незамеченным.
У него оставался единственный, хотя и нежелательный выход.
Он вжался в тень корабля, слившись с металлом. Затем ногтем стукнул по его поверхности. В тишине прозвучала странная нота.
— Кто там? — человек шел прямо на него.
Это был техник. Охранник никогда бы не выдал себя голосом.
Алган отпрыгнул в сторону и снова ударил по металлу. Звук растекался по листам обшивки, сбивая с толку преследователя.
Наконец Алган увидел силуэт, двигавшийся прямо на него. Человека слепил свет, и он не решался поднять тревогу. Алган молниеносно выпрыгнул из тени, его преследователь от неожиданности отпрянул, и это движение погубило его. Это был техник, которого никогда не учили обороняться. Ему и сейчас не пришло в голову поднять тревогу, и он стал защищаться. Алган кулаком левой руки ударил техника в живот, а ребром правой нанес ему сильный удар по затылку. Человек бесшумно рухнул на землю.
Алган оттащил его в тень. Тревога могла подняться в любое мгновенье.
Не оглядываясь, Жерг припустил по освещенной дорожке, пересек пустынную зону, поспешно вбежал по пандусу к люку. Уже не опасаясь шума, он пронесся по коридорам корабля и рухнул в пилотское кресло.
Корабль был готов к немедленному старту. Его двигатели тихонько урчали, а на бортовом табло горели сплошные зеленые огоньки.
Алган методично принялся нажимать на клавиши управления. Закрылся люк. Металлические ленты охватили тело Алгана и прижали к креслу.
— Прощай, — прошептал он, бросив последний взгляд на обзорные экраны, и нажал стартовую кнопку.
Мгновенье спустя по всему порту вспыхнули огни. Ему показалось, что он слышит зловещий рев сирен. Но тут на него навалилась свинцовая тяжесть, и огни порта исчезли с экрана.
Он едва мог шевельнуть пальцем, однако нашел силы просунуть руку в карман комбинезона и погладить полированную поверхность доски.
Долгий поиск начался. Пока он имел право поспать. Несколько недель корабль будет вести к цели автопилот.
— Желаю удачного путешествия, — раздался голос Ногаро. Алган вздрогнул. Но голос замолк, и Алган понял, что слышит запись.
— Думаю, все прошло как по маслу. Иначе бы вы не оказались в космосе. Надеюсь, и впредь все будет складываться как надо. Теперь позволю себе дать несколько советов на будущее.
Прежде всего, предупреждаю — не рассчитывайте, что вам удастся обмануть Бетельгейзе. При желании мы отыщем вас в любом конце Галактики. Нам известно ваше враждебное отношение к центральному правительству. И все же если Бетельгейзе, пренебрегая этим, поручила вам выполнение данной миссии, то только потому, что мы уверены в получении нужных сведений даже против вашей воли.
Не считайте мои слова проявлением недоброжелательности. Скорее, наоборот, Бетельгейзе предпочитает подобострастным служакам мятежников.
Не совершайте посадку в космопорте Глании. Вас тут же схватят — всем разослано описание ваших примет как пирата. Иначе мы не могли поступить. В вашей искренности никто не должен сомневаться. Не забывайте о том, что вы работаете на собственный страх и риск. Бетельгейзе официально отречется от всего, что вы сообщите о своих связях с центральным правительством.
Итак, садитесь поблизости от порта и пробирайтесь в город пешком. Ваш корабль с легкостью минует любые пояса дальнего обнаружения. Тем более что наблюдение на вновь освоенных планетах ведется спустя рукава, а мы позаботимся, чтобы в ближайшие месяцы к нему относились еще небрежней. Вступайте в контакт с человеком, о котором вам говорили, но не сообщайте ему, кто вас послал.
В остальном вы свободны в своих действиях. Когда вы вернетесь, мы постараемся доказать вам, что в могуществе Бетельгейзе есть и положительные стороны. И что новый создающийся мир стоит всех прошлых миров.
Мы доверяем вам.
И не забывайте, что я ваш друг. Если понадобится, скажите, что вас послал я. Мое имя немного известно в пространстве. Оно может вам помочь.
До свидания, Алган.
До свидания… Это значило многое. Это предполагало, что Алган вернется из своего полета. Это предполагало, что, несмотря на темпоральные искажения, несмотря на ужасающее удлинение секунд, проведенных в полете со скоростью света, Ногаро будет жив, когда Алган прибудет на Бетельгейзе.
— До свидания, Ногаро, — против воли прошептал Жерг Алган.
Полет походил на долгий путь в темном туннеле, хотя в межзвездном пространстве нет ничего вечного и неизменного. Даже многие века путешествий в пустоте не искоренили в людях рефлексов, приобретенных в незапамятные времена. Поэтому психологические проблемы путешествий в пространстве решались с большими трудностями, чем технические.
Исследователи ответили на вызов звезд. Прежде всего они попытались изменить сущность человека, дать ему новый образ мышления, отучить от страха, убедить в том, что любые искажения времени и пространства суть нормальные явления. Они пытались ввести в его подсознание все данные, которые он мог затем усвоить с помощью сознания. Затем они снабдили человека психологической броней, проводя на нем безопасные, но сбивающие с толку опыты. Тренировка была изнурительной, и все же игра стоила свеч — человек учился познавать звезды.
Но психологи на этом не остановились. Они знали, что человеку мало приспособиться к окружающим условиям. Они стремились сохранить привычную обстановку родных ему миров. Чтобы уберечь рассудок освоителей Галактики, они превратили тяжелые корабли в машины иллюзий. Они воссоздали внутри кораблей пейзажи планет, их безбрежных лесов и прерий, солнца и звездного неба. Они овладели игрой света и тени. Травы в полях, облака в небе, вздымающиеся на горизонте горы — все было миражом. Но человеку были необходимы эти миражи.
Однако на легких исследовательских кораблях, быстрых и маневренных, такой комфорт, к великому сожалению Алгана, отсутствовал.
Жерг оказался в совершенно безмолвном мире, залитом столь ровным светом, что корабль, казалось, блуждал в густых сумерках. Алган чувствовал, что постепенно теряет свое «я». Его память как бы отвергла время, ему было все труднее вспомнить, когда произошло то или иное событие. Случалось, что обычный жест возвращал его к реальной жизни, и он вновь осознавал себя. Однако реальность оказывалась столь мрачной, что Алган снова прятался в раковину собственного воображения.
Машины взяли на себя всю заботу как о нем, так и о корабле. Они рассчитали оптимальный маршрут.
Время шло медленно.
Бортовые часы отсчитывали дни и недели. «Месяцы и годы на Даркии», — напоминал себе в полусне Алган. Какой он найдет ее по возвращении? Он думал о Бетельгейзе и ее мощи, о десяти планетах пуритан и их подрывной деятельности, о зачатках цивилизаций, рассеянных по Освоенной Галактике, которые росли, развивались и надеялись, что вся Галактика примет именно их уклад жизни, хотя людей там было горстка песка среди моря звезд.
Он размышлял о грядущем, о том, что свершат люди — как они зажгут звезды, передвинут одни миры, создадут другие, высвободят гигантские количества энергии, ему грезились существа, которых им доведется встретить, галактики, которые заселят люди, пока еще немыслимые дали, в которые уйдет человечество, когда погаснут звезды этой Вселенной; он задумывался и о судьбе покоренных планет, об их прошлом и будущем, о том, чем они стали после появления на них человека, о еще ожидающих человека неведомых планетах, которые одинокими черными алмазами висят во тьме космической ночи; думал он и о людях, которые свершат все это, выполняя свой долг, ведь их предки предсказали будущее, они мечтали покорить Вселенную, еще не достигнув ближайших звезд, и он понял, что прошлые поколения тоже не могли не ощущать распада внутреннего мира, сотканного из воспоминаний и смутных устремлений, когда подчинились силе, которая толкала их вперед к познанию неведомого.
«В чем смысл нашей жизни? — спрашивал он себя. — Наверное, в том, чтобы трудиться, претворяя мечты в действительность».
Жизнь была исполнена смысла, когда требовала тяжелейшего труда. Каждый рывок вперед, каждая новая победа рождали нового человека. А роды всегда тяжки.
Случались долгие периоды отдыха, когда человек переставал двигаться вперед, а иногда терял то, чем владел в предыдущие эпохи, увязнув в трясине удобных привычек, замерев в уютной неподвижности.
Это было давным-давно. Завоевание звезд помогло человеку возродиться. Новые дела не за горами — они будут еще более трудными и мучительными, это будет новым отрицанием прошлого. Нельзя оставаться вечно новорожденным. Человечество не имеет права отказать себе в собственном возрождении.
Человек должен идти вперед, исследуя новый мир, открытый его ощущениям и разуму.
История человека как вида повторялась в каждом индивидууме. Сначала образ мышления младенца, затем медленное обучение логике. Юношеская привязанность к родной планете, затем контакт с пространством, с его искажением времени и разрывом с прошлым. Некогда человечество мыслило по-младенчески, но, обретя логику мышления, оно по-прежнему не хотело отказываться от условий привычной жизни и чуть ли не святотатством считало эмиграцию на новые миры и к звездам.
И все же постепенно человек превращался в гражданина звезд. Он еще выказывал страх и неуверенность, как взрослое существо, которое впервые, но окончательно покидает родной кров. Человечеству пока не удалось преодолеть внутренних противоречий. Может быть, оно страдало от невроза? Может быть, в младенчестве оно испытало такой шок при контакте с реальностью, что каждый человек стремился предохранить свой внутренний мир от посторонних воздействий?
Человечество почти отучилось от страха перед пространством. Но ему еще следовало преодолеть страх перед временем. Пуритане отчасти решили проблему, отрицая время, лишив его права играть даже самую малую роль в их жизни. Бетельгейзе обошла трудности, опираясь на опыт, накопленный за века многими поколениями.
«Когда-нибудь человек овладеет временем, как некогда овладел пространством, — думал Алган. — Быть может, однажды он пошлет своих эмиссаров в будущее, чтобы проверить, как развиваются планы, осуществление которых началось давно и должно продолжаться несколько веков». То будут эмиссары, согласные покинуть свое родное время, признавшие своей семьей все человечество, его прошлое и будущее и избравшие своей родиной Вселенную.
Так прошли недели полета.
На расстоянии около половины светового года от Глании корабль начал торможение. Солнце Глании было еще пока крохотной световой точкой, затерянной среди звезд этого сектора Галактики. Но оно быстро увеличивалось в размерах. Жерг Алган изучил все данные о Глании, которые имелись в памяти корабля, и сведения о человеке, с которым ему предстояло встретиться.
Глания была единственной планетой в этой системе. Звездные системы с одной планетой очень редки, во всяком случае в исследованной части Галактики. Чаще встречаются либо солнца-одиночки, либо звезды с полной планетной системой. Но по мере приближения к центру Галактики положение менялось — насыщенность пространства звездами увеличивает опасность трагических столкновений.
Корабль самостоятельно вышел на орбиту. Машины так рассчитали траекторию подхода, чтобы наблюдатели на Глании приняли корабль за метеорит. Алган по картам выбрал место посадки — обширную равнину неподалеку от космопорта. Холмистая местность позволит укрыть корабль, а ему самому нескольких дней хватит, чтобы добраться до порта и, если все пройдет гладко, возвратиться и отправиться дальше, к центру Галактики.
Изображение планеты на экранах быстро росло. В этом мире преобладали розовые тона, как на Даркии преобладают зеленые.
Цвет зависел как от растительности, так и от красного солнца, которое властвовало в ночном небе Глании.
Металлические ленты снова охватили тело Алгана. Он во второй раз тронул клавиши, сообщив машинам нужные команды.
Корабль камнем пронизал атмосферу и резко затормозил. Катер предусматривал подобные маневры и был оборудован аппаратурой, которая предохранила Алгана от действия сверхбыстрого торможения.
Корабль завис в нескольких метрах от поверхности, а затем, словно на ниточке, опустился прямо на розовые кусты и мхи, которые покрывали равнину.
Алган глянул на экраны — равнина простиралась до самого горизонта. Близилась ночь, и белый свет постепенно уступал место красному. Нигде ни малейшего движения. Казалось, на этой планете кроме примитивной растительности нет ничего живого.
Судя по отчетам, так оно и было. Алган встал и открыл люк. Он уложил в рюкзак провизию, медикаменты и шахматную доску, рассовал по карманам необходимые инструменты.
«Нет, Глания не походит на пустыню, — подумал он, переступая порог люка, — хотя на первый взгляд кажется такой». Все вокруг устилал розовый ковер мхов. Достаточно ли плотен этот ковер для пешего перехода? Космопорт находился в пятидесяти километрах. Для него такое расстояние было пустяковым, но вряд ли стоило уповать на свой охотничий опыт.
Он уже спускался по ступенькам вниз, когда послышался глухой рокот. Сильный порыв ветра заставил Алгана прижаться к кораблю, и ему почудилось, что корабль пошатнулся. Он не сразу понял, что корабль действительно кренится. Его опоры уходили в зыбкую почву. Что делать? Вернуться в пилотскую кабину, включить двигатели и попытаться вырваться из болота? Маневр был опасным, но выполнимым.
Он размышлял слишком долго, так что все решилось само собой. Корабль покачнулся, словно его подхватила волна. Новый порыв ветра отбросил Алгана в сторону. Он упал на мягкий ковер мхов и утонул в нем, как в пуховой перине. Нащупав твердую кочку, он встал на ноги. А корабль тем временем опрокинулся и исчез среди мхов, словно проглоченный невидимой пастью. На мгновенье показался и снова ушел вглубь нос.
Алгана охватило отчаяние. Он оказался на этой болотистой планете один, без оружия, без карт, без инструментов, правда, с трехдневным запасом провизии, компасом, старинной шахматной доской и уверенностью в том, что в полусотне километров находится космопорт.
Неужели этого и хотел Ногаро? Или он сам допустил какую-то ошибку?
Отныне все это не имело значения.
Даже не начавшись, миссия Алгана выглядела совершенно невыполнимой.
Идти оказалось легко. Алган без труда шагал по мшистым зарослям, кроваво-красным пол лучами ночного светила. Ветер утих. По-видимому, здесь переход ото дня к ночи и наоборот сопровождался гигантскими перемещениями воздушных масс.
Через несколько километров он ощутил усталость. Воздух был упоительно тих. Выбрав место потверже, Алган улегся на мох и закрыл глаза.

6. Проклятые миры 

«Пространство, — думал Алган, лежа с закрытыми глазами на мягком розовом мху, — можно представить в виде ткани из материи и света, в которую вплетены нити причин и следствий. И именно потому, что я, Жерг Алган, занял в определенный момент определенное место в пространстве в миг своего рождения, вырос в условиях цивилизации, которая измеряла пространство парсеками, среди людей, различия между которыми были так велики, что они еще не всегда могли понять друг друга, случилось то, что должно было случиться именно со мной, а не с кем другим». Мысль о неотвратимости судьбы была странной, но вывод напрашивался только один — во времени и пространстве существовал узкий ход под именем Алган, по которому он будет идти всю свою жизнь и нигде не сможет свернуть в сторону от собственной судьбы.
Мысль была ошеломляющей. Он еще никогда не формулировал с такой четкостью и силой своих неосознанных стремлений. Нередко у него возникало ощущение той или иной степени свободы, но оно быстро проходило. Сейчас он осознал, что всегда был пешкой на шахматной доске вроде той, что лежала рядом с ним, а те, кто передвигал его с клетки на клетку, сами были пешками на той же безграничной доске пространства и времени, хотя пока еще не осознавали этого. Недаром во время охоты он всегда ощущал неразрывную связь между собой и зверем, на которого шел, — в какой-то момент либо охотник, либо зверь непременно обречен на гибель. Эту связь овеществляло все: леса, тропинки, ветры, запахи, звезды, вся Вселенная, хотя она была едва ощутимой. Животное воспринимало ее инстинктивно, охотник почти осознанно.
Сейчас и охотник, и его жертва оказались в одной шкуре, а полем охоты, шахматной доской, стала вся Вселенная. Клетками доски были планеты, звезды и даже галактики.
Победитель получит ответ на извечный вопрос.
Что такое человек?
Но существовал и другой ответ, входивший в правила игры, которая с незапамятных времен разворачивалась в пространстве.
Есть ли в космосе некто подобный человеку, в котором человек признает равного себе, понимая, что этот некто не есть человек?
На этот вопрос ответить не мог никто — ни философы, смахивающие бородами пыль с древних манускриптов, ни ученые, склонившиеся над микроскопами или следящие за стрелками точнейших приборов. Ответа никто не знал, ибо время ответа не пришло.
Этот момент наступал сейчас. Две громадные армии, или просто население двух муравейников, оказались в непосредственной близости друг к другу, но контакт пока не состоялся. Соприкосновение было неизбежным. И битва могла разгореться, стоило лишь кому-нибудь передвинуть простую пешку не на ту клетку.
Пешка носила имя Жерг Алган.
«А вдруг моя персона и не играет особой роли? Может, в авангарде армий стоит множество пешек или часовых, готовых при встрече либо приветствовать друг друга, либо перегрызть друг другу глотку? Быть может, меня поджидают на этой молодой планете? А жертва и крадущийся за ней охотник столь же напуганные невежды, как и я сам?»
Он вскочил на ноги и отряхнулся. Примятый мох распрямился за ночь. А от ракеты, наверно, остался только легкий розовый шрам. «Что случилось со звездолетом?» Он представил себе, как тот медленно погружается в бездонные глубины, обрывая губчатые корни мхов.
Алган собрал вещи и снова пустился в путь. Ночь казалась красной из-за пурпурного света далекой звезды. Алган без особых усилий пробирался среди густой растительности. Почва под ногами упруго пружинила.
Алган шел почти прямо, изредка сверяясь по компасу. До космопорта оставалось километров тридцать. Сила тяжести на планете была невелика, и он полагал, что часов через десять будет у цели.
Его мышцам и нервам не надо было привыкать к долгим часам ходьбы в одиночестве. Комбинезон надежно защищал его от прохлады. Иногда тишину ночи пронизывал пронзительный крик, но пока он не встретил ни одного живого существа, которому тот мог бы принадлежать, а растительность не проявляла никакой враждебности.
Скорее всего, это кричали какие-то животные вроде тех, что населяли Землю миллиарды лет назад, до появления человека. Карикатурно похожие на тех, в кого впоследствии превратятся в процессе эволюции, такие животные встречались на всех планетах земного типа.
Смысл существования этих животных и растительных миров, которые смахивали на лабораторные культуры, рассеянные в пространстве, ускользал от Жерга Алгана. Может быть, фауна должна была стать разумной через немыслимые времена, или то были результаты неудачных опытов, а может, игра велась на столь обширной доске, что правила оставались неизвестными человеку.
Снова поднялся ветер, и под его ласковым дыханием зашуршали растения. Ветер как бы включился в игру — он то мешал ему идти, то подталкивал вперед, то отдалял, то приближал встречу, которая могла стать решающей в его судьбе.
Ветер толкнул Алгана в спину и вдруг подхватил его и поднял в воздух, словно паука на паутинке. Он оказался высоко над пурпурной равниной. Ветер ревел в ушах и увлекал в плотные слои воздуха.
Подавив страх, он поплыл в ледяном воздухе. И вдруг рухнул вниз.
Пурпурную равнину надвое рассекал глубокий разлом. Алган видел отвесные обрывистые стены ущелья.
Он сумел замедлить падение и приземлился на мягкую моховую подушку в нескольких метрах от бездны. Город лежал по ту сторону пропасти.
Алган уселся на краю обрыва и глянул в небо. Красная звезда сияла на небосводе, затмевая остальные светила, которыми, казалось, было вымощено ночное небо. Чувствовалась близость к центру Галактики, и звезд здесь было столько, что ночь отличалась от дня только окраской света.
Что дальше? Пропасть была для него столь же непреодолимым препятствием, как река для муравья. Добравшись до края клетки, он увидел, что соседняя клетка недостижима. Путь был проделан зря.
Он склонился над краем пропасти и увидел далеко внизу деревья, которые играли листвой в плотном воздухе, как водоросли в сильном морском течении. Он осмотрел противоположную сторону обрыва, серебристую в лучах пурпурной звезды, и заметил между отвесными стенами циклопические колонны, похожие на остатки храма, с которого сорвало крышу. Их окружали заросли фиолетовой растительности.
Ветер стих. Неожиданное исчезновение ветра привлекло его внимание. В ущелье существовало что-то более сильное, чем ветер, или создавался противоток, который уравновешивал силу ветра, увлекшего его за собой. Алган вспомнил, что его падение началось, когда он подлетел к краю расщелины. Он еще раз склонился над пропастью и ощутил на лице легкое дыхание. Он ощупал холодный камень отвесной стены и ему показалось, что его пальцы окунулись в жидкость. И тут он понял.
Края пропасти были лишены растительности, а деревья внизу казались водорослями потому, что имели такое же строение и находились в таких же условиях, как земные водоросли. Гигантский разлом был рекой. Но на этой планете река была из газа, за многие века пробившего себе ложе в кристаллической породе.
Это была река из газа более плотного, чем воздух, газа, возможно, ядовитого, но по нему можно было плыть, используя течение. Он оторвал кусок мха и бросил его вниз, в невидимое течение. Мох медленно, дергаясь, как на ниточке, пошел к далекому красному дну.
Алган проверил свое снаряжение, подтянул лямки рюкзака и соскользнул с обрыва, держась за край. Ему показалось, что он погрузился в теплую жидкость. Он отпустил руки, и течение подхватило его. В легкие ворвался густой липкий воздух, ему стало нечем дышать, он отчаянно замахал руками, вынырнул на поверхность и жадно глотнул воздух. Поток довольно быстро нес его вперед. Ему, очевидно, помогло удержаться поверхностное натяжение. Но он был столь же беспомощен, как унесенный рекой муравей.
Он посмотрел вниз и увидел где-то в километре под собой колышущиеся в красном тумане водоросли. Вдруг послышалось шипение, быстро перешедшее в рев. Алган понял, что попал в газоворот. Но нырнуть и отплыть прочь от этого мальстрема он не успел. В глазах потемнело, и он потерял сознание.
Алган почувствовал, что ударился головой о что-то твердое, рука непроизвольно ухватилась за веревку. Он подтянулся, и в легкие хлынул воздух. В висках стучало. Он услышал крики. Какая-то огромная тень загораживала вид на дальний откос. Затем он различил слова. Послышался топот босых ног по палубе, на него обрушилась сеть, он понял, что его тянут наверх. Вот его опустили на твердую поверхность. Чьи-то руки ощупали тело. Он хотел что-то сказать, открыл глаза — прямо над ним висела кровавая звезда. Она беззвучно рассмеялась, и Алгана окружили тьма и безмолвие.
Когда настал день, буря, разыгравшаяся ночью над поверхностью газовой реки, утихла. Жерг Алган нервно мерял шагами палубу. Примитивный плот из губчатой розовой древесины имел в длину около ста метров, и Алган понимал почему. Разница в плотности древесины и газа была столь мала, что для переноса малой массы требовалось большое газоизмещение. Управление плотом обеспечивалось громадными парусами, которые опускались в газовый поток и служили рулями или веслами. На корме торчала мачта, где в корзине постоянно сидел наблюдатель.
Постройка такого плота не требовала ни особых строительных навыков, ни больших затрат, а потому его попросту бросали в конечном пункте путешествия — ведь он двигался только по течению.
Матросы отличались темной кожей, видно, здесь, вблизи от Центра Галактики, радиация была велика. Они не обращали внимания на пассажира и говорили между собой на неизвестном Алгану наречии. Их слонялось по палубе около десятка, но из трюма доносились смех и выкрики, и Алган решил, что это либо охотники, либо добытчики, возвращавшиеся по окончании сезона в космопорт, чтобы продать свой скудный товар.
Возможно, их далекие предки когда-то попали сюда случайно на потерпевшем аварию корабле, а возможно, с умыслом были оставлены на планете в надежде, что здесь разовьется самобытная цивилизация. Несмотря на примитивный образ жизни, они сохранили манеры цивилизованных людей. В их головах, наверное, царил сумбур: обрывки знаний о прошлом предков мешались с представлениями галактического бытия, но они не выглядели несчастными. Планета была по-своему гостеприимной, а жизнь ее обитателей протекала просто и незамысловато, как в незапамятные времена на тихоокеанских островах Земли, родины всего человечества. «Тихим океаном» цивилизации, контролируемой Бетельгейзе, было пространство, а зачарованные острова и проклятые миры кружились в черной пустоте вокруг бесчисленных солнц.
«Впрочем, эта аналогия не имеет смысла», — решил Алган. Он лежал на носу судна, поглаживая рукой шахматную доску с тончайшими гравюрами, символизирующими Вселенную.
Аналогия в самом деле не имела смысла — ведь цивилизация на Тихом океане была делом случая и истории, а галактическую цивилизацию создал человек. Людей сознательно оставляли на отдаленных планетах, чтобы свернуть историю с проторенного пути. Эту холодную концепцию освоения Вселенной разработала Бетельгейзе… Бетельгейзе не остановилась на том, что подарила человеку пространство, она пыталась строить будущее человечества по своим планам.
Холодный гнев снова охватил Алгана. Рука лежавшая на полированной поверхности доски, дрогнула. Давняя ненависть человека прошлого к Бетельгейзе проснулась в нем. Однако теперь эта ненависть обрела новый смысл. Он понимал, что является пешкой в какой-то космической игре, но теперь решил перейти на сторону противника, ведь Бетельгейзе была не просто противником в игре, а врагом.
Наблюдатель издал протяжный крик, и Алган приподнялся, опасаясь засады. Но увидел, что судно приблизилось к запруде из древесных стволов, которая перегородила газовую реку. Справа, посреди пурпурно-красной равнины, высились белые строения космопорта.
Люди высыпали на палубу и засуетились вокруг тяжеленных рулей, подбадривая себя протяжными криками, перекрывавшими скрип балок. Плот замедлил бег и, упершись носом в канаты, застыл посреди реки. Глубина под ним по-прежнему была не менее километра.
К бортам привязали канаты, и невидимые бурлаки потащили плот к берегу. Он пристал к серебристому обрыву прямо под стенами космопорта, к которому вела извилистая тропа, пробитая тысячами ног.
Белое словно мел лицо, изборожденное тысячами морщин, медленно повернулось в сторону Алгана. Старик комочком сжался в стальном кресле, похоже попавшем сюда с потерпевшего аварию звездолета. Взглядом полуприкрытых глаз он обвел грязный дворик, розовую лагуну и две колючие изгороди из кактусов — их зелень резко контрастировала с красно-фиолетовой растительностью планеты.
Над двориком высился космопорт, устремленный к звездам, словно необычный часовой. Кое-где среди растительности торчали каркасы старых звездолетов. Очертания их ободранных корпусов напоминали о ранних годах освоения пространства.
Тонкие сухие губы старика дрогнули. Затем послышалась глухая нечленораздельная речь. Алган ничего не понял. Наконец, медленно, будто это стоило ему невероятных трудов, старик произнес слова, понятные Алгану.
— Это было давно, — прошамкал старик, — очень давно.
Он шевельнулся, его правая рука поднялась с колен и потянулась к Алгану. В дневном свете она казалась почти синей, кожа на ней была такой истонченной, что можно было различить каждую вену, каждую косточку, каждое сухожилие.
— Я забыл слова, — пробормотал старик. — Я так давно не говорил на этом языке. Здесь живут сущие дети, и с ними надо говорить языком детей…
— Я прибыл издалека, — тихо произнес Алган, боясь, как бы этот призрак от звука его голоса не рассыпался в прах.
— Откуда? — спросил старик.
Он наклонился вперед. Его желтые остекленевшие глаза словно впервые увидели посетителя.
— Какая разница, — громко ответил Алган.
Он сделал шаг вперед и остановился посреди грязного двора. Потом поправил лямки рюкзака, в котором хранилось все его достояние, и оглядел хижину.
— Я знавал времена, — проговорил старик, — когда Бетельгейзе была отдаленной колонией, но она уже начинала набирать силу. Мы были пилотами. Отменными пилотами. Мы неслись от одного мира к другому, нас пьянила радость побед, и мы не знали усталости. Нам нужна была постоянная смена впечатлений. Потому мы и живы до сих пор. Мы не играли первых ролей. Их играли те, кто оставался на открытых нами планетах. Они умирали, но были правителями, торговцами, техниками. Мы же так и оставались отчаянными головами, прыгающими из мира в мир. Потому мы и живы. Мы видели, как стареют другие. Прилетая на планету, мы встречали сыновей наших друзей и снова пускались в путь, а годы летели…
Он заморгал, и его руки легли на подлокотники кресла.
— Кто ты такой, малыш? — спросил он. — Я никогда не видел тебя здесь. Ты прибыл из космоса? Я сразу подумал об этом. Ты не говоришь на местном наречии, а я почти позабыл добрый старый язык пилотов.
— Меня зовут Алган. Жерг Алган. На Эльсиноре я узнал, что могу получить от вас кое-какие интересующие меня сведения.
Ледяной тон собственного голоса удивил Алгана. Он чувствовал, что внутри растет какое-то новое существо, холодная проницательность которого даже пугала его. Он сбросил на землю рюкзак, развязал его, извлек шахматную доску и сунул ее под нос старику. Алган склонился к самому лицу старого пилота, чтобы лучше видеть выражение его лица.
Старик хрипло расхохотался, и по спине Алгана пробежал холодок.
— Они не захотели мне поверить! Они не захотели мне поверить и отправили гнить на эту чертову планету, а теперь разыскивают меня, потому что напуганы, потому что один за одним открывают проклятые миры! То была отменная экспедиция! Ее вел молодой капитан, и он командовал новенькими кораблями. И что от всего осталось? Старый дурак на треклятой планетенке.
Он поднял голову и сурово поглядел на Алгана. В его глазах горел холодный огонь. Его взгляд выковали десятки солнц и непроглядный мрак космического пространства.
— Кто вы такой? — блеющим голосом произнес старик. — И почему вы держите в руках эту доску? За всю свою долгую жизнь я видел только три такие доски. В первый раз это была доска, которая принадлежит вам или как две капли похожая на нее; и дважды я видел ее изображение на черных стенах цитаделей. Кто вы такой? Уходите отсюда и оставьте меня в покое. Всю жизнь я бежал от этих воспоминаний. Или вы один из них? Вы явились за моей душой, чтобы поглотить ее, как вы живьем поглотили моих собратьев?
— Я пытаюсь понять, — ответил Алган. — Я лечу с Эльсинора, где мне в руки попала эта доска. Я ищу оружие, которое позволило бы опрокинуть Бетельгейзе. Попытайся я сесть в порту, мой корабль уничтожили бы. Поэтому я сел на равнину, а сюда добирался пешком. Меня спасли люди, которые, я уверен, не проговорятся. А если и проговорятся, им никто не поверит. Я доверяюсь вам. Вы можете позвать стражу, и меня арестуют, но, прошу вас, прежде выслушайте меня.
— Что же, — проговорил старик, растягивая слова. — Попробую вам поверить. Мне тоже пришлось скрываться. Я постараюсь помочь вам. Правда, я немногое могу. Вы пересекли пространство, как и я, этого вполне достаточно. Что вас интересует?
— Я хочу знать, что случилось с вами после гибели вашей последней экспедиции, как вам удалось вернуться, что вы сообщили Бетельгейзе и что рассказали пуританам. Именно они сообщили мне, что вы единственный человек, который может мне помочь, и где вы живете.
— Они знают все, — заговорил старик. — Они знали все еще тогда, когда я путешествовал среди звезд. Это было полсотни, нет, шестьдесят лет назад. Если вы явились от них, ничего нового вы не узнаете. Однако раз вы владеете шахматной доской, могу вам рассказать одну историю.
Жерг Алган слушал старика, стоя во дворике, окруженном двумя рядами зеленых кактусов, которые случай принес на эту планету. Он слушал, поглаживая рукой полированную шахматную доску. В свете красного солнца ее темно-вишневые клетки постепенно розовели. По словам старика, доску изготовили необычайно давно, сделала ее раса, которая была намного древнее человеческой.
— Мы летели к Центру Галактики. Вы знаете, что она по форме напоминает колесо. Люди всегда стремились достичь ее геометрического центра, места, где искажения времени и пространства проявляются с наибольшей силой, где плотность звезд так высока, что небосвод кажется сплошным золотым куполом. У нас было пятнадцать новеньких кораблей, молодой капитан, ученые, техники. Каждый чувствовал себя героем. Мы были молоды, имели некоторый опыт и знали, что большинство миров, открытых человеком, враждебно и негостеприимно. Поэтому старались быть осторожными.
После года полета мы приблизились к центру Галактики и вдруг оказались в районе, совершенно не похожем на все виденное до сих пор. Приборы безбожно врали. Мы рассчитывали одно, приборы показывали другое. Наши ученые дали названия всем этим явлениям, они считали, что нет поводов для беспокойства. Они рассчитали характеристики нового пространства, и вскоре мы забыли о всех страхах. Мы были готовы к встрече с необычайным. Однако следовало быть настороже. Мы вышли за границы освоенного района и оказались ближе к Центру Галактики, чем какая-либо экспедиция до нас. Несколько световых лет мы летели через зону мертвых звезд и солнц, лишенных планет. Ни один из астрономов не мог объяснить, как возникло такое образование, но и это не беспокоило нас. Мы забыли о всякой осторожности…
Наконец, мы наткнулись на звезду с планетной системой. Ну, обследовали планеты. На шестой от солнца обнаружили черную цитадель. Нет, ее тайны не раскрыл никто. Мы заметили ее, как только вышли на орбиту, — уж очень огромной она была. Ринувшись вниз, мы сели среди джунглей. Радио молчало. Цитадель выглядела покинутой. Мы опустились на порядочном расстоянии от нее и отправились на разведку пешком. Планета относилась к земному типу, но сила тяжести на ней была выше, и каждый шаг давался с трудом. Мы буквально продирались сквозь влажные густые джунгли, а на горизонте вырастали невероятные стены цитадели.
Вокруг царила тишина. Тысяче-, если не миллионнолетиями ничто не нарушало ее. Тишина действовала угнетающе. Мы вздрагивали от хруста каждой веточки, хватаясь за оружие. Высоченные стены заслонили половину неба, тень от них была гуще ночи. Мы решились подойти к самому подножью этих ониксовых отвесных стен. Наклоненные наружу, они нависли над головой, и казалось, вот-вот упадут и раздавят нас. И тут на высоте примерно в три человеческих роста я заметил изображение вот этой самой доски, будто вырезанное на полированной глади стены резцом какого-то великана.
— Ну, и экспедиция исчезла? — перебил старика Алган. Он придвинул чурбан из розового дерева и уселся на него. По мере приближения ночи стены космопорта медленно наливались пламенем от всходившей красной звезды.
— Нет, — ответил старик. — Не в этот раз. В тот день мы вернулись на корабли, и начался горячий спор. Матросы считали, что надо поскорее сматывать удочки. Они издавна понаслышались легенд, хотя прежде не очень в них верили. Ученые, особенно один историк, буквально помешались, боясь, что им не дадут изучить невероятную находку. В конце концов матросы взяли верх — их поддержал капитан. Мы покинули эту черную восьмиугольную цитадель, превосходившую по высоте любые мыслимые горы, и отправились дальше, рассчитывая вернуться сюда после разведки всего сектора.
Не прошло и месяца, как мы сели на мертвую планету. Это был один из тех миров безмолвия и пустоты, которые тысячелетиями бороздят космос, наводя непонятный ужас на звездоплавателей, хотя любой радар легко определял положение таких бродячих призраков, позволяя вовремя разминуться с ними. Мы сели потому, что заметили с орбиты еще одну черную цитадель.
Мы опьянели от радости. Человек впервые наткнулся на следы разумной жизни, нас согревала надежда встречи с иной цивилизацией, цивилизацией межзвездной. Всякие сомнения отпали. Различные, не знающие друг друга расы не могли воздвигнуть идентичные постройки, размеры которых бросали вызов всем известным законам Вселенной.
Посадка была поспешной. Мы разбили лагерь. Извлекли из трюмов вездеходы. Здесь не надо было бороться с джунглями. Работать было легче, хотя планета уже давно лишилась атмосферы. Я объехал цитадель кругом. Шахматная доска с шестьюдесятью четырьмя клетками повторялась в нескольких местах. Кто вырезал эти рисунки? Ведь наши инструменты скользили по стенам, не оставляя на них ни малейшей царапины.
Что это было — символ или замочная скважина? Всех волновал этот вопрос, и воображение работало на славу. Мы прочесали библиотеки и отыскали все, что относилось к шахматам. Мы узнали, что эта игра была известна всем человеческим цивилизациям. Иногда шахматы становились предметом культа. Они очень точно сочетались с некоторыми особенностями человеческого мышления.
Быть может, за этими высоченными стенами хранилась тайна происхождения человека и жизни?
На двадцать пятый день нашего пребывания на планете и после пятнадцати месяцев нашего путешествия в космосе врата цитадели распахнулись. Они открыли мир света и каких-то немыслимых переплетений. Несколько человек вошли внутрь. Они вернулись, потрясенные величественностью и загадочностью его лабиринтов.
И здесь мы совершили ошибку. Мы решили исследовать цитадель всем составом экспедиции. Ученые требовали именно такого решения, а матросы забыли об опасности. И только меня оставили снаружи, у врат цитадели, чтобы принимать сообщения исследователей. Прошли часы. Я подремывал в скафандре, как вдруг заметил, что черные наклонные створки стали бесшумно сходиться. Громадные плиты со знаками шахматной доски закрыли вход, который несколько суток зиял в неизвестность. Призывы в моих наушниках слабели, а затем совсем прекратились. Я прыгнул в кабину ближайшего вездехода и на полном ходу понесся к лагерю и ракетам. И тут сверкнула молния. Оказалось, что осветив планету до самого горизонта, взорвались наши ракеты. Остановив вездеход, я выпрыгнул из него и со всех ног бросился прочь. Не пробежал я и сотни метров, как меня швырнуло на землю — на месте вездехода дымилась воронка.
— Что произошло потом? — спросил Алган.
— Почти ничего, — ответил старик. Голос его зазвенел, полузабытые слова все легче слетали с уст. Взгляд стал спокойным. Исчезла горькая ирония. — Почти ничего, — повторил старик. — Через пять суток меня ждала неминуемая смерть — таков был запас воздуха в скафандре. Провизии хватило бы на несколько недель. Затем с неба явились люди и спасли меня.
Они прилетели не с Бетельгейзе и ни из какого другого известного мира. Их звездолеты были менее совершенными, чем наши. Они не понимали моей речи, а я не знал ни слова из их языка.

7. По ту сторону галактики 

— Люди? — переспросил Жерг Алган.
— Люди, — повторил старик, махнув иссохшей рукой. — Можете верить или нет, считать меня безумцем, как те с Бетельгейзе, которые сослали меня сюда, или выслушать, не перебивая, как сделали торговцы с Эльсинора, которые, кстати, заплатили мне всего четверть обещанной суммы. Да, меня спасли люди. Они немного отличались от нас. Они пониже ростом, быстры и грациозны в движениях, у них маленькие заостренные уши и очень бледная кожа. Язык их столь сложен, что я так и не разобрался в нем. А знаете, как мне удалось наладить с ними общение? Никогда не догадаетесь, все очень просто. Играя в шахматы! Только и всего. Король, ферзь, пешки могут называться по-иному и иметь иные формы, но ходят они везде одинаково, и возможности комбинаций на шестидесяти четырех клетках столь же неисчерпаемы, как и Вселенная.
— Откуда они прибыли? — осведомился Алган. Его сердце учащенно билось, а голос охрип. Он вдруг ощутил усталость, но продолжал внимательно слушать.
— С другого конца Галактики! — бесстрастно произнес старик. Он успокоился, руки его вновь легли на колени. — Думаю, вы мне не поверите, — продолжал он, — сочтете меня сумасшедшим, мифоманом, ведь я уже двадцать лет в ссылке. Я не могу предъявить доказательств. Но вы явились, чтобы услышать историю моих странствий? Располагайте ею как хотите.
— Я верю вам, — прошептал Алган, ощущая на затылке легкое дыхание ветра. Над космопортом взошли три розовые луны. В прошлую ночь он их не заметил. Потом понял, что видит на низких тучах световые пятна от лучей мощных прожекторов.
Ему ничего не оставалось, как принять рассказ старика, довериться его воспоминаниям — ведь тот был единственным очевидцем невероятных событий. «На самом деле в его истории нет ничего невероятного, — подумал Алган, — звездолеты, несущиеся со скоростью света, отодвинули границы возможного. Мир как-то сразу раздался во все стороны, человеческий опыт оказался слишком скудным, и все, что выходит за его рамки, кажется чудесами и фантастикой». В человеческой истории подобное случалось — так было, когда на Земле европейские мореплаватели открыли новые материки, и сомнение уступило место вере. Потом земли освоили, и люди забыли о недавнем опьянении новым. А в космосе сколько бы люди ни открывали миров, еще больше их оставалось неоткрытыми. Люди забыли, что границ познания не существует. Они могли освоить любую планету, если только ее не заняли другие.
— Меня мало волнует, поверите вы или нет, — сказал старик, и голос его вдруг стал старчески пронзительным. — То были люди, как и мы, и прибыли они с противоположного конца Галактики. Их раса появилась в условиях, сходных с земными, и мне не надо было пересказывать историю их рода. Я вдруг сообразил, что знаю ее. Это была история рода человеческого. Конечно, с некоторыми отклонениями. Природа отнеслась к ним с большей снисходительностью, чем к нам. Они прошли более долгий путь развития. Но он был не столь извилистым. Они совершили меньше ошибок, хотя их тоже было предостаточно. Их язык совсем не похож на наш, он более гибок и одновременно сложнее любого человеческого языка. У них иной звуковой аппарат — я не мог повторить многие из звуков их языка, а наши фонемы оказались непроизносимыми для них. Но языковые различия не могут быть барьером между людьми. В Освоенной Галактике существуют и существовали разные языки, однако люди есть люди. И пришельцы тоже были людьми.
— Случайность, — выдохнул Алган. — Галактика так обширна.
— Может быть, — тихо откликнулся старик, — может быть. Я никогда не понимал, что такое случайность. И не верю в случайность одновременного развития нескольких человеческих рас в различных точках Галактики, равно как и в случайность их встречи именно в тот момент, когда они научились звездоплаванию. У меня есть веские доводы. Подождите немного. У меня пересохло в глотке. Принесите из хижины металлический кувшин и пару стаканов — вы найдете их на полке над дверью.
Алган встал, положил шахматную доску на чурбан, служивший ему сиденьем, и пересек двор, шлепая по лужам, которые казались кровавыми в свете пурпурной звезды. Ему пришлось нагнуться, чтобы войти в низкую дверь, и некоторое время его глаза привыкали к розовому полумраку хижины. Весь пол, кроме двух дорожек, от двери до кровати и от кровати до стола, был покрыт толстым слоем розовой пыли, свидетелем неумолимого бега времени.
Но годы, проведенные здесь старым пилотом, были пустяком в сравнении с годами, прожитыми в космосе и наполнившими память старика неизбывными воспоминаниями. Он родился во времена столь далеких предков Алгана, что их имен не сохранилось ни в древнейших запыленных архивах, ни на кладбищенских плитах древнего Дарка. Он очень долго путешествовал среди звезд, и нить его жизни необычайно растянулась. Старик был своего рода ископаемым, заброшенным течениями космоса на эту бедную отдаленную планету. Он обманул время, но время все же отметило ему.
И отметило по-своему: оно не давало забыть о себе — покрыло толстым слоем розовой пыли пол и мебель, кристалл, найденный в неизвестных горах, череп редчайшего животного, древнее ружье с ремнем из ломкой кожи, висевшее на гвозде.
Алган нашел металлический кувшин и два стакана.
— Спасибо, — поблагодарил старик. — Мне стало трудно двигаться. Пару лет назад я еще сражался со здешним лесом, но теперь с работой покончено. Всему приходит конец.
Алган пригубил напиток — он был тягучим и сладким.
— Если говорить точнее, они прибыли не с противоположного конца Галактики, но место их рождения столь отдаленно, что мы не видим их звезды — она растворена в тумане мириадов солнц. Их экспедиция удалилась от своей базы еще дальше, чем мы. Я уже говорил, что их звездолеты были не столь совершенны и быстры, как наши. Но продолжительность полета не играла для них той роли, какую играла для нас. Их мало волновало, проведут они жизнь в звездолета или на родной планете. Их рассуждения были сходны с рассуждениями людей Бетельгейзе, они мыслили в терминах бесконечности времени и пространства. Но это не суть важно.
Вам известно, что картографы искусственно разделили Галактику на четыре четверти и триста секторов. Освоенная Галактика занимает первые четыре сектора. Их звездная система располагается в двенадцатом секторе, если считать от Земли, и на расстоянии вдвое меньшем от Центра Галактики, чем Солнечная система.
Встреча со мной не вызвала у них особого удивления. Казалось, они предвидели ее. Они, по-видимому, знали, что в самых отдаленных секторах Галактики существуют иные человечества, что цивилизации разделены безднами пространства. Вот они и исследуют его, идут друг другу навстречу, образуя по периферии Галактики единую цепь цивилизаций. После долгого путешествия они оставили меня на одной из освоенных человеком планет. Дальше я возвращался обходными путями. Я хотел продать пуританам то, что знал, но обо мне прослышали люди Бетельгейзе. Когда я рассказал им все, что вы только что услышали, они начали издеваться надо мной и отправили в ссылку на эту планету.
— Все это очень интересно, — сказал Алган. — Но у вас в самом деле нет ни малейших доказательств.
Его голос дрожал от нервного напряжения.
— Ни малейших доказательств? — переспросил Старик. — А то, что я жив? Чего вам надо еще?
— Почему ваши спасители не вступили в контакт с нами? Почему не полетели на Бетельгейзе? Ведь они достигли границ наших владений.
— Они не стремились к контакту. Наверно, считали, что преждевременный контакт принесет больше вреда, чем пользы. Я не знаю их планов, но они, похоже, не спешили.
— Это все? — спросил Алган.
— Почти все. Кое-что на десерт. У них имелись шахматы — та же доска из шестидесяти четырех клеток — и, наконец, столь редкий в наших краях зотл. Они получали напиток из того же твердого корня, растущего глубоко в почве. Однако зотл не произрастал на их родной планете, как его не было в свое время и на Земле. Они, как и мы, наткнулись на зотл, исследуя иные миры. Я уверен, что в пространстве существуют три связанные между собой вещи — шахматная доска, которую создали задолго до человека, сам человек, а также зотл, открытый на определенной стадии развития человечества. Как связаны эти три вещи — тайна. Ее-то вам и предстоит разгадать.
Старик поднял глаза к небу и посмотрел на красную звезду. Его сухие губы подергивались, а лежащие на коленях руки дрожали. Ночь унесла последнее дуновение ветра. Старик встал, опираясь на палку.
— Пошли перекусим, — сказал он, — и отдохнем.
Алган вслушивался в медленное неровное дыхание старика. Он лежал, завернувшись в покрывало, положив под голову рюкзак, и ждал, когда придет сон. Но сон не приходил.
Алган не отрывал взгляда от залитого красноватым светом потолка. Нервы его были напряжены. Тишину ночи нарушали только поскрипывание дерева и дыхание старика.
Алган размышлял.
Может, то, что он услышал, всего лишь легенды, вымысел?
Но ведь существовало пространство с мириадами миров и возможностей. Оно каждодневно задавало сотни вопросов, которые никто не мог разрешить… А кроме того, последнее время люди жили словно в ожидании встречи с иной разумной расой. Гуманоидной или нет — неважно, но именно иной, которая не была бы следствием мутации некоей ветви человечества, вроде жителей Аро с их глазами без зрачков.
Существовал Ногаро с его любознательностью, существовали пуритане Эльсинора и их десяти планет, существовали люди Бетельгейзе с их тайным интересом к почти сказочным историям, которые поведали первопроходцы. Существовала убежденность Ногаро и торговца с Эльсинора в том, что недостижимые глубины пространства скрывают тайны бытия.
И еще существовала шахматная доска.
А Жергу Алгану с его ограниченными знаниями предстояло принести ответы на мучившие всех этих людей вопросы. Информации было мало — сведения о двух или трех погибших экспедициях, странные видения после глотка зотла, неведомые черные цитадели, в которые верили пуритане и которые были, похоже, известны людям Бетельгейзе.
Могло быть так, что ответ на все вопросы находится на Бетельгейзе. Он мог храниться в памяти гигантских машин, в архивах, в отчетах. А Жерг Алган всего лишь пешка, предназначенная для того, чтобы направить пуритан Эльсинора по ложному следу.
Но существовала шахматная доска.
И ее шестьдесят четыре клетки — черный ящике двойным входом и математически безграничным количеством комбинаций, разрисованный странными фигурами.
«А если это символ? Символ Вселенной? — спрашивал себя Алган, глядя на красный квадрат окна. Спина его ощущала неровности пола. — А если это ключ, некое подобие плана или дверь к тайне черных цитаделей, дающая право на владение ими тому, кто соберет разрозненные куски мозаики в одно целое»?
Он сунул руку под голову и, пошарив в мешке, достал доску. Пальцы, казалось, сами тянулись погладить ее полированную поверхность. Да, шахматная доска могла служить ключом, и он ждал того человека, который воспользуется им. Может, в пространстве рассеяно столько же черных цитаделей, сколько рисинок пообещал дать некий раджа изобретателю шахмат — одну рисинку за первую клетку, две за вторую, четыре за третью и так далее, и оказалось, что вся земля не в состоянии родить столь несметного количества риса.
А может, доска была моделью пространства, и ходы фигур наглядно изображали некоторые наиболее удобные траектории перемещения? Шахматная игра готовила человеческий мозг к решению некоторых топологических задач, а разыгранная партия соответствовала решению определенных проблем, исходными данными которых были точные пространственные координаты.
Проблемы шахматной игры были проблемами геометрическими, пространственными, топологическими. Играя, следовало выбирать сложные маршруты и избегать губительного влияния отдельных фигур, находящихся в тех или иных точках пространства.
Например, в центре доски.
«Из чего сделана эта доска — из дерева?» — спросил он сам себя, поглаживая пальцами ровную полированную поверхность и не ощущая ни малейшего зазора между клетками.
В первый момент он решил, что доска изготовлена из разных пород дерева. Но почему именно из дерева? Просто такие доски почти всегда делались из дерева.
Теперь его одолело сомнение — могло ли дерево так хорошо сохраниться.
А может, доска была грубой подделкой, ловушкой?
Он отбросил эту мысль. И пуритане, и люди Бетельгейзе обладали достаточным арсеналом средств, чтобы точно установить возраст любой вещи, и вряд ли их удалось бы обмануть. А зачем обманывать его, Жерга Алгана, человека с древней планеты, одинокого волка, бунтаря, заблудившегося на окраинах Освоенной Галактики!
А зотл? Зотл и шахматная доска.
Зотл, странный, абсолютно безвредный напиток, который подготавливал мозг и нервную систему человека к восприятию непонятных образов.
«Ирреальные видения, опасные для психики», — заявляли психологи. «Как сказать, — возражали математики и физики, — миры, доступ к которым открывает зотл, построены по законам логики и не похожи на бред, они столь же логичны, как и сама Вселенная».
«Бред, — упорствовали психологи, — неожиданные связи между нервными окончаниями. Вы видите то, что должны слышать, воспринятое слуховым нервом замыкается на оптический нерв».
Нейрологи пожимали плечами.
Шахматная доска и зотл.
Зотл тоже был дверью в неведомые миры. А шахматная доска — пропуском, планом, который позволял ориентироваться во Вселенной и посещать иные, непонятные, но вполне реальные миры.
Зотл и шахматная доска.
Они взаимно дополняли друг друга, как ключ и замочная скважина, если найдется человеческая рука, чтобы вставить ключ в скважину и толкнуть незапертую дверь.
Когда же дверь откроется, человек должен не только заглянуть в соседнюю комнату, но и смело переступить порог.
Смело переступить порог.
Шахматная доска и Жерг Алган.
Он вскочил на ноги и потряс старика за плечи.
— Проснитесь, — крикнул он, склонившись к морщинистому серому лицу.
— Что случилось? — пробормотал старик, испуганно приподымаясь.
— Вставайте. Я все вам объясню. Мне нужна ваша помощь.
Старик натянул старый потертый комбинезон.
— Солнце еще не взошло, — его сухие губы едва шевелились.
— Неважно, — сказал Алган. — У меня нет времени ждать.
— Что вы собираетесь делать? — спросил старик.
— Я долго размышлял над вашими словами. Мне нужен зотл. У вас он есть?
— Нет. Откуда?
— Кто на этой планете может иметь зотл?
— Не знаю. Здесь зотл не произрастает.
Старик толкнул дверь, и они вышли из лачуги. Ночной свет волшебно преобразил грязный двор. Джунгли вокруг казались столбами пламени, а дом — холодным костром. Над ним в пурпуре ночи ледовым монолитом высилась громада космопорта.
— Погодите, — сказал старик. — Зотл наверняка есть у коменданта порта. Только не знаю, как вы сможете убедить этого человека дать вам его. Чем будете платить? Во всяком случае, скажите, что пришли от меня.
— Непременно, — пробормотал Жерг Алган. — Я сейчас же иду к нему.
— Еще очень рано. Подождите немного.
— Космопорт не ведает покоя ни днем ни ночью, — возразил Алган. — Я слишком долго ждал. Комендант должен запомнить мое посещение. Прощайте.
— Удачи вам, — пожелал старик, но голос его был полон сомнения. Он долго смотрел вслед Алгану, который, поправив рюкзак на спине, двинулся вверх по крутой тропинке, единственной улочке поселка, петлявшей среди жалких строений. Затем зевнул и отправился спать.
Комендант умышленно повернулся спиной к Алгану. Восходящее солнце высвечивало черные контуры антенн, казавшихся на фоне пурпурного неба ветвями странных геометрически правильных деревьев.
Комендант был невысок и темноволос. С годами он немного располнел, что несомненно испортило его характер. Он с тоской взирал на пустой порт и пустое небо в тщетной надежде разглядеть корабль с посланцем Бетельгейзе на борту.
Время на Глании нередко тянулось слишком долго.
— Вы по делу? — недовольно спросил комендант. — Валяйте. Я вас слушаю.
— Вас даже не интересует, кто я? — удивился Алган.
— А какое это имеет значение? Слушаю вас!
Он нервно шевелил пальцами заложенных за спину рук. Первый солнечный луч вырвался из-за горизонта, и цвет неба стал меняться. Каждое утро и каждый вечер небо Глании становилось полем битвы между красной звездой и белым солнцем. Поутру белое солнце, словно громадный паук, плело свою серебристую паутину до самого горизонта, и красная звезда, запутавшись в этих сетях, бледнела и убегала вдаль.
Вечером все было наоборот. На Глании уже сложились свои легенды об этих ежедневных битвах красной звезды и белого солнца.
— Предлагаю вам отличиться в глазах Бетельгейзе, — медленно начал Алган. — Можете получить внеочередное повышение в чине или оказаться в каком-нибудь порту поближе.
— Вот как? — рассмеялся комендант, но смех его звучал натянуто. Он резко оборвал его, повернулся к Алгану и смерил его недоверчивым взглядом.
— В настоящий момент назрела настоятельная необходимость в мгновенном перемещении среди звезд, — начал Алган. — Все технические уловки, позволяющие увеличить скорость кораблей, практически исчерпаны. Думаю, центральное правительство Бетельгейзе оценит человека, который предложит новый способ перемещения в пространстве.
— Например, вас? — холодно осведомился комендант.
— Не важно кого. Предположите, что я приступил к решающим опытам. Мне нужно кое-что, что трудно отыскать здесь. Допустим, у вас есть это кое-что. Можете ли вы поделиться им, чтобы я мог продолжить опыты? Вам будет признательна вся Галактика.
— Что вам нужно? — спросил капитан, глядя в какую-то далекую точку над головой Алгана.
— Зотл, — тихо обронил Алган.
Взгляд капитана стал осмысленным. Его руки легли на стол, и он уставился на Алгана. Затем побагровел и расхохотался так, что из глаз брызнули слезы.
— Зотл, мой мальчик? — переспросил он. — И больше ничего? Вы уверены, что вам больше ничего не надо? А откуда вам известно, что он у меня есть? Вы не в своем уме, мой дорогой! Зотл для путешествия среди звезд. У меня не раз пытались выманить его, рассказывая самые невероятные истории, но такое я слышу впервые. Хотя вы, похоже, твердо верите в свою выдумку. Вы — параноик, чистейший параноик.
Комендант перестал смеяться.
— Что-то слишком долго я любуюсь вами, — процедил он сквозь зубы. — Убирайтесь отсюда.
— Я знаю цену зотлу, — настаивал Алган. — И готов заплатить за него. Такая сделка абсолютно законна. Глания — подконтрольная территория Бетельгейзе. Вы имеете право продать мне зотл, если он у вас есть, капитан. И можете рассчитывать на признательность Бетельгейзе.
Глаза коменданта сделались мечтательными.
— Да, у меня есть зотл, — сказал он. — Действительно, его продажа не запрещена. Раз вы посланец Бетельгейзе, вы это знаете. Мне следовало догадаться, что вы ее тайный эмиссар.
— Я вовсе не тайный эмиссар Бетельгейзе, — перебил его Алган. — Я скажу вам правду, пока вы сами не докопались до нее. Моей ноги ни разу не было на Бетельгейзе. Но мне нужен зотл, и я готов уплатить за него вдесятеро больше того, что он стоит. Откроем наши карты!
— Согласен, — сказал капитан. — У вас есть деньги?
— Нет, — ответил Алган.
Комендант нервно дернулся.
— Вы сошли с ума, — произнес он.
Его рука потянулась к кнопке, скрытой в резьбе стола.
— Подождите. У меня нет денег при себе, но это не значит, что я не располагаю значительной суммой. Моя персона стоит очень дорого. Мне надо двенадцать корней зотла. Оцените их сами.
Комендант задумался. Сумма была огромной.
— Примерно пятьсот кредитов, — сказал он.
— Даю вам пять тысяч, — усмехнулся Алган. — Меня зовут Жерг Алган. Моя голова оценена в эту сумму. Можете проверить секретные сообщения.
Некоторое время они молчали, пристально глядя друг на друга. Потом комендант нарушил молчание.
— Кажется, — сказал он, — вы предусмотрели все. Но, что вы сделаете, если я вас арестую, а зотла не дам?
— Все очень просто. Сумма будет вручена лишь тому, кто схватит меня. Но, если я сам сдамся представителю Бетельгейзе, дело меняется. Существуют два варианта: либо вы ловите меня после отчаянного преследования и получаете вознаграждение, либо я сдаюсь, и вы не получаете ничего.
— Вам никто не поверит, — возразил капитан, закусив губу. — Они скорее поверят мне, чем вам.
— Конечно, — согласился Алган. — Но они еще больше поверят детектору лжи. Ему я буду вынужден сказать правду. Станет ясно, что я действительно сдался. А вас привлекут к ответственности за лжесвидетельство. Если вы примете мои условия, я никогда не окажусь перед детектором лжи. Закон разрешает преступнику отказаться от испытания детектором лжи, как бы ни были тяжки обвинения против него. Мне терять нечего.
— Где гарантия того, что вы не попытаетесь обмануть меня после ареста?
— Гарантии у вас нет. Ваше слово против моего. Я был с вами откровенен, дабы вы поняли, что игра стоит свеч. Кроме того, какой смысл мне обманывать вас? Платит Бетельгейзе, а не я. Вам надо пойти на риск. Дело стоит того, советую — поверьте мне.
— Пять тысяч кредитов, — протянул комендант. — Цена средней планеты. Но, если вы тайный эмиссар Бетельгейзе, будьте вы прокляты.
— За мою голову назначена цена, — напомнил Алган. — Можете проверить.
— Хорошо.
Комендант склонился над экраном, на котором проносились какие-то данные о планетах, положении звездолетов, затем бег информационных сообщений замедлился и появилось изображение Алгана.
Портрет был на удивление реален. Скорее всего, его сфотографировали во время тренировок. Однако снимок принадлежал прошлому. После всех приключений лицо Алгана огрубело и черты стали жестче, взгляд глубоко посаженных глаз приобрел остроту.
Инструкции. Детальное описание. Формулировка обвинения. Изображение корабля, на котором он сбежал с Эльсинора. Сумма, назначенная за его поимку, — ее мог получить любой гражданин Галактики, будь то солдат, офицер или гражданское лицо. Предупреждение красными буквами: «Взять живым. Ни при каких обстоятельствах не стрелять. Скорее всего, не опасен».
— Похоже, вы им очень нужны, — усмехнулся капитан.
— Больше, чем вы думаете. Я им нужен так же, как мне зотл. И по тем же причинам.
— Ну что же. Следуйте за мной.
Алган шел позади капитана. У него было время на размышления. В обвинении ничего не говорилось о тех угрозах, которые он выдвигал против Бетельгейзе. Упоминался лишь захват корабля. И то в довольно сдержанном тоне. Люди с Бетельгейзе явно хотели наложить лапу на Алгана, если ему удастся что-нибудь узнать, раньше, чем его перехватят пуритане. Они пустили Алгана в космос, как пускают в нору терьера, а сами расставили сети у всех выходов, надеясь захватить и его, и спугнутую им добычу.
Но они не знали, что есть еще один выход.
— Предпринимать что-либо против меня бессмысленно, — сказал комендант. — Вы, вероятно, знаете, что на территории порта не действует никакое оружие, если только я не отдам приказ локально снять нейтрализующее поле. Моя охрана вмешается при малейшем подозрительном жесте. Добавлю, за всю долгую историю Освоенной Галактики не было случая, чтобы какая-нибудь, даже отменно вооруженная и хорошо осведомленная группа захватила космопорт.
— Все это лишние слова, — перебил его Алган. — Я явился к вам не для того, чтобы сражаться.
Они переступили порог, дверь бесшумно захлопнулась за их спиной. Часть стены повернулась вокруг своей оси, глазам открылось помещение, где стояла машина для выжимки зотла и лежала куча корней. Алган присвистнул сквозь зубы.
Комендант был настороже, вероятно, он все еще не исключал, что Алган является тайным эмиссаром Бетельгейзе.
— Начинайте выжимку, — нетерпеливо воскликнул Алган.
Он извлек из рюкзака шахматную доску и положил ее на низенький столик. Пододвинул к столику кресло, уселся в него и положил руки на доску, каждый палец на отдельную клетку. Затем убрал руки и всмотрелся в гравюры. Ему показалось — наверно, то была иллюзия, — что они слегка дрожали. Он заставил себя переключиться на посторонние мысли. Он не знал, что еще с ним произойдет. Но это уже не имело особого значения. Он не видел иного выхода. Если это был выход. Он смотрел, как тяжелый поршень давит на корень, и вспоминал Дарк и торговца с Эльсинора.
С начала его путешествия прошло не так уж много дней, но он путешествовал со скоростью света, и за это время на Даркии миновало немало лет.
Живы ли его друзья?
Он посмотрел на неполный стакан, который комендант поставил перед ним, и отодвинул его.
— Добавьте еще один корень. Удвойте дозу.
Комендант подозрительно глянул на шахматную доску.
— А это что такое?
— Я объясню вам позже, — устало ответил Алган.
Еще один корень лег под поршень.
Алган не знал, сколько может понадобиться зотла. Он проводил опыт. Он расценивал шансы на успех как один к девяти.
Алган осушил стакан до последней капли и положил руки на доску. Наугад.
Ничего не произошло.
Он увидел, что комендант с удивлением смотрит на него. Глаза коменданта буквально вылезали из орбит. Его губы шевелились, пытаясь что-то произнести.
Предметы задрожали, краски смешались в одну.
— До свидания, — едва успел выдохнуть Алган.
И исчез.
Вместе с шахматной доской.

8. За барьером мертвых звезд 

Во все стороны тянулось зыбкое и бесформенное серое пространство, которое пронизывали кривые, дрожащие линии. Постепенно они выровнялись и застыли на месте, приобретя четкость и прямизну. Между ними образовались зоны потемнее и посветлее — перед его глазами возникла шахматная доска.
Алган безуспешно пытался стряхнуть оцепенение. Под ногами зияла бездна. В первые мгновенья ему показалось, что он падает в пустоту, затем головокружение прошло — он стоял на бескрайней шахматной доске, и контуры ее с каждым мгновением становились все четче и четче.
Алган, пешка на игровом поле, прыгал из клетки в клетку какими-то замысловатыми ходами. Череп раскалывался от боли, и он никак не мог взять в толк, зачем это делает, но в глубине сознания таилось убеждение в том, что так и надо. Некогда он знал, почему следует совершать эти прыжки, но забыл и не мог вспомнить — головная боль мешала сосредоточиться.
Мозг напряженно работал, инстинктивно рассчитывая что-то, хотя Алган не понимал, как это ему удается. Он пользовался результатами расчетов, но по-прежнему не знал, зачем прыгает по этой шахматной доске.
По-видимому, между его расчетами, головной болью и передвижениями по шестидесяти четырем клеткам существовала определенная связь. Алган удивлялся — всего шестьдесят четыре поля, а доска выглядит бесконечной. Он заблудился в ватном тумане, лишился памяти, его окружал непонятный мир.
— Как твое имя? — громко спросил он.
Но ответа не последовало.
Разум Алгана был поглощен единственным — решением того, на какую клетку перескочить при следующем ходе. Он собрал последние силы. И вдруг мысли прояснились, пробудились спящие области мозга. Его охватило пьянящее чувство победы, хотя он не знал, в чем она выражалась.
В мозгу Алгана созрело некое решение — он возобновил свои прыжки по шахматной доске.
— Как твое имя? — переспросил он.
А что такое имя? Алган понимал, кто-то ставит ему задачи и требует от него правильных ходов, словно заставляя сражаться в шахматы с невидимым противником.
Все определял правильно выбранный ход.
Шестьдесят четыре поля — это так мало, а количество ходов неисчислимо: можно обойти или преодолеть любые препятствия. Но каждый ход требовал невероятно сложных расчетов.
«Мозгу, словно вычислительной машине, — вслух рассуждал он, — приходится решать задачи, поставленные…
Кем?
Никем.
Мною, Жергом Алганом».
Он решил задачу и вспомнил свое имя. Жерг Алган. Тридцать два года. Бунтарь, бросивший вызов Бетельгейзе. В бегах. Только что с помощью шахматной доски покинул Гланию. Выполняет ответственную миссию.
Голова раскалывалась от боли.
«Я брежу», — подумал он.
Пелена серого тумана разорвалась. Он завис в центре черной Вселенной, утыканной блестками звезд, — в пространстве.
Алгану удалось решить загадку шахматной доски. Он пересек космическую пустоту и покинул Гланию. Он извлек корень из уравнения «человек + шахматная доска + зотл». И не сошел с ума. Он снова вступил в контакт с реальностью. Почему он был уверен в истинности своего прозрения? Он плыл в черном пространстве с редкими звездами. Его вдруг охватил ужас бесконечного падения. Но рефлексы, выработанные во время тренировок на Даркии, помогли взять себя в руки.
Он никуда не падал. Когда его глаза привыкли к темноте, он осознал, что сидит в громадном черном кресле из твердого холодного материала перед столом, вырубленным из того же вещества. Столешница представляла собой шахматную доску. Его пальцы лежали на клетках доски. Недвижный воздух был прохладен и живителен. Алган поднял голову и увидел на черном небосводе точечки звезд — их было немного, и они излучали тусклый красноватый свет. Многие из них давно погасли. Казалось, до этих умирающих костров рукой подать. А за ними, в пространстве, на чудовищном расстоянии, сверкали целые облака звезд, сливавшихся в один сияющий мир.
Небо над головой было таким черным, ни малейшей дымки, и он понял — планета лишена атмосферы.
«Меня окружает силовое поле, — решил он. — Оно удерживает в этом океане пустоты ничтожный пузырек воздуха, позволяющий мне выжить. Не исключено, что моего визита ждут с незапамятных времен и гигантская космическая цитадель построена в предвидении моего появления».
Немыслимо было представить, что некая древняя раса, скорее всего негуманоидная, могла разбросать по Галактике огромные станции с единственной целью — облегчить роду человеческому освоение пространства. А может, то была раса людей, чьи древние машины продолжали функционировать после ее гибели?
Он выбрался из кресла и обошел громадный круглый зал. Исходивший откуда-то неяркий свет не мешал видеть звезды.
На гладких черных стенах зала не было никаких украшений. Только прямо напротив стола, за которым он только что сидел, Алган обнаружил все то же изображение шахматной доски с топкими рисунками на каждой клетке.
Рисунки были знакомы Алгану. Только располагались в ином порядке. Он пересек зал, взял свою доску, сравнил ее с изображением на стене и… не обнаружил ни малейшей разницы.
«Неужели мне изменяет память? — подумал он. — Нет, могу поклясться, фигуры на доске переместились сами собой».
Это могло означать, что шахматная доска была моделью Вселенной и решение любой задачи меняло расположение рисунков на ней, а вернее, отражало перемещения в пространстве.
Мгновенно ли происходило перемещение или растягивалось на века? Он не мог определить продолжительность собственного перелета, но знал, для него путешествие совершилось в очень короткий срок. Он провел рукой по щеке — щетина почти не отросла. «Постарела ли Даркия? Сколько времени прошло на Бетельгейзе, пока я пересекал невообразимые пространства — тысячи лет или считанные секунды? А если я вернусь в Освоенную Галактику, с кем мне придется иметь дело — с Ногаро или с его отдаленными потомками, забывшими даже его имя?»
Стены зала выглядели глухими. Но замочной скважиной невидимой двери могла быть шахматная доска на стене. Он наугад провел пальцами по ее клеткам — его мозг был занят решением неведомой задачи. Но едва он коснулся центральных клеток, как раздался легкий хрустальный звон. Часть стены над доской повернулась.
Он отшатнулся — там могла таиться ловушка — и заметил в глубине ниши золотистый шар.
Алган сделал шаг вперед и понял, что это сосуд, наполненный янтарной жидкостью. Он узнал вытяжку из кореньев зотла.
«Итак, черные цитадели — ключ к разгадке тайны нерасторжимой связи человека, шахматной доски и зотла. Выпив зотл, человек обретает возможность взглянуть на Вселенную под другим углом зрения, а шахматная доска открывает ему путь в иные миры.
Перемещение происходит немедленно. И без посредства громадных дорогостоящих звездолетов».
Черные цитадели были своего рода космопортами. И если Бетельгейзе была пауком, соткавшим звездную паутину, в которой запуталась Освоенная Галактика, здесь дело обстояло иначе — где-то в Центре Галактики существовал необычный и древний разум. Он ждал, решал и действовал, наблюдая за людьми, осмелившимися проникнуть в запретный лабиринт.
Пока Алган не представлял себе, в какую часть Галактики его занесла шахматная доска. Судя по скудости звезд и глубокой черноте неба, он попал на крупную безжизненную планету на окраине Освоенной Галактики. Ближайшие светила выглядели угасающими или погибшими в результате древнего беспощадного катаклизма. Он припомнил, что старый пилот с Глании говорил о цепи мертвых солнц, которые преграждали путь экспедициям, летящим к Центру Галактики.
В незапамятные времена, еще до зарождения жизни на Земле, здесь пронесся смерч немыслимой энергии и оставил после себя глубокий шрам на плоти космоса. Он резко ускорил процесс старения и умирания звезд. И на пути к запретным районам Центра Галактики возник барьер из белых карликов и красных гигантов. Значит, он оказался ближе к Центру Галактики, чем предполагал раньше. Но близость эта была призрачной, если мыслить в привычных единицах измерения. Свет пробегал путь от Центра Галактики до ее границ за пятьдесят тысяч лет. Люди в звездолетах, уходя в иные измерения, могли в лучшем случае сократить это время в сотню раз. И все же этого не хватало. Алган впервые осознал туманный смысл некоторых самых простых понятий, которыми издавна пользовался человек.
Люди освоили крохотную космическую провинцию где-то на задворках Галактики; они исследовали всего несколько тысяч планет, а ведь их окружали миллионы солнц. По телу Алгана пробежала дрожь. С него разом слетела вся его спесь и самоуверенность человека. Мозг Алгана почти не воспринимал того, что видели глаза — бесчисленные искорки звездных скоплений, затерянные в невероятно обширной Вселенной. Мир оказался слишком сложным и необъятным. Он зажмурился. И вдруг его поразила мысль, что он наделен не менее сложным, чем сама Галактика, механизмом. Он обладал мозгом с миллиардами нейронов, способных реализовать неимоверное количество ассоциаций. Вселенная ставила практически бесконечное количество задач, а люди располагали инструментом, способным решать их, решать и сознательно и бессознательно.
Он взял сосуд и залпом выпил зотл. Напиток освежил пересохшее горло. Алган пересек зал, уселся в кресло, поставил пальцы на шахматную доску и внимательно оглядел небо. Мигая, звезды изменили свой рисунок.
Переход совершился проще, чем в первый раз. Он не ощутил распада, головная боль окончательно ушла. Он висел в сером тумане, а его подсознание управляло движением пальцев по шахматной доске и перемещением тела в пространстве.
Он двигался вслепую. Ему хотелось постичь природу и происхождение таинственных создателей шахматной доски и черных цитаделей. Перескакивая из одного мира в другой, он надеялся в конце концов попасть на планету тех, кто построил цитадели.
Галактика состояла из миллионов солнц и планет, и повсюду могли существовать черные цитадели. В этом случае поиски становились безнадежными.
Он быстро убедился в том, что черные цитадели как две капли воды походят одна на другую. И зал с невидимым куполом, в который он попадал в конце каждого путешествия, всегда был круглым. Но этот купол каждый раз пропускал лучи других солнц, а цвет небосвода менялся.
Один раз ему показалось, что он попал в морские глубины — таким низким и зеленым было небо. Он не видел никаких звезд, кроме огромного тусклого светила. В другой раз планета была невероятно велика. Он оглядел низкие голубоватые холмы, пугающие своей неподвижностью, — ничто не шелохнулось на них и не дрогнуло. Это был мир, где жизнь либо еще не зародилась, либо вовсе была невозможна. Этот мир замкнулся сам в себе и отгородился от Вселенной плотными облачными стенами.
Он покинул его и попал на обломок планеты причудливо петляющий среди созвездий. Он понял, что приближается к Центру Галактики — вокруг сверкали мириады звезд. Казалось, они касаются друг друга и вот-вот столкнутся. Небо отливало золотом, а редкие темные провалы выглядели черными звездами, излучавшими ночь. Новый мир — под пурпурными небесами, словно подожженными близким красным гигантом, торчали руины. Обратившийся в прах дворец не смог бросить вызов времени, против него устояли лишь черные цитадели…
Он со все большей легкостью ориентировался на ограниченном поле шахматной доски. Алган пока не понимал механизма воздействия его мозга на шестьдесят четыре клетки и странные рисунки, которые украшали их. Он не знал, какие способности его мозга включались в работу, но это его не волновало. Он обучился всему — и прыжкам через Галактику, и перемещениям в границах одной планеты. Он мог передвигаться на любые расстояния, запрыгнуть на вершину черной цитадели и выйти в нормальное пространство в любой точке.
Алган замирал в космосе, в сердце звезды, на поверхности пустынного мира, а через секунду укрывался в черной цитадели. И всегда его окружало силовое поле. Он находился как бы и внутри, и вне нормального пространства.
Алган путешествовал, не ощущая ни голода, ни жажды, ни усталости. Он выпал из обычного времени. Его переполняло неведомое до сих пор чувство необычайной полноты ощущений. Его охватила уверенность, что он наконец приступил к выполнению миссии, к которой давно готовился. Он стал хозяином звезд и пространства, превзошел в могуществе и людей Бетельгейзе, и пуритан Эльсинора и десятки их планет. Он совершил то, о чем никто из них не смел и мечтать.
Миры, окованные льдами, и миры, охваченные пламенем, планеты, усеянные алмазными россыпями, и планеты, укутанные песками, планеты болот и планеты пустынь, планеты, укрытые тяжелым одеялом туч, планеты светящихся туманов и планеты лиловых равнин, из края в край покрытых кристаллами, планеты бушующих океанов и планеты без признаков жизни — все это открывалось ему с высоты прозрачных куполов вечных черных цитаделей. Вначале Алган думал, что не покидает гигантского звездолета, который сопровождает его в нескончаемом беге по звездному полю Вселенной.
Он посетил безымянные миры, на которые никогда не ступит нога человека и которые не изменит человеческая цивилизация. Все они обладали своей особой красотой, которая поражала сильнее, чем изображения тех миров, что он некогда разглядывал в книгах, посвященных освоению космоса. На некоторых из них свет искривлялся, а поверхность была изломана чудовищной гравитацией. Но внутри черных цитаделей ничего не менялось.
Его глаза видели гигантские звезды, которые раскаленными шарами висели в пустоте. Их размеры превосходили такие светила, как Рас Альгети или Эпсилон Оригэ, которыми восхищались астрономы героических времен. Один из этапов путешествия привел его к «подножию» невероятного каскада солнц и планет в центральных районах Галактики. Алган совершал одно открытие за другим, наблюдал искривленное пространство, феерическое разноцветье звезд. Здесь, казалось, светилось само пространство, насыщенное газом и космической пылью. Он видел звезды, окруженные кольцами, ловил рассеянные лучи далеких шаровых скоплений, в которых было больше звезд, чем их завоевал человек за всю свою долгую историю, хотя это были лишь капли материи в океане Вселенной.
Восхищение неведомыми творцами черных цитаделей возросло еще больше, когда он понял, что путешествует не только в пространстве, но и во времени, ибо звезды, свет которых он видел на Даркии, свет, который доходил до нее от Центра Галактики за тысячи лет, теперь он видел такими, какими они были несколько лет назад. Неведомая раса создала цивилизацию по меркам Вселенной, и система космопортов, созданная человеком, по сравнению с ней выглядела жалким муравейником.
— Неужели она мертва? — спрашивал он сам себя.
Он нигде не отыскал следов жизни. В пустых залах не было и намека на нее, словно цитадели давно забросили за ненадобностью или построили без всякой необходимости.
И вдруг все изменилось — он нерешительными кругами приближался к Центру Галактики. В воздухе ощущалось незримое присутствие, едва уловимый запах, будто кто-то недавно побывал здесь, оставил след, но исчез за миг до появления Алгана. Черные цитадели, как заметил Алган, все чаще располагались на громадных планетах с водородной атмосферой.
Однажды плиты пола стали сотрясаться. Алган долго ждал, но ничего не произошло. В безмолвии прошли долгие часы, конечности налились свинцовой усталостью. Он двинулся дальше.
Путешествие явно близилось к завершению. Пальцы, казалось, выбирали клетки случайно, а на самом деле — он осознавал это — его мозг решал задачи, не известно кем и как поставленные перед ним.
И вдруг он попал в необычный зал. В стенах были прорезаны широкие проемы. Он выскочил наружу и увидел золотое небо и красно-фиолетовые луга, чем-то похожие на луга его родной планеты. На горизонте тянулись гряды невысоких холмов. Его кожа ощутила жаркое прикосновение лучей тысяч солнц. У него закружилась голова, и он рухнул в мягкую и прохладную траву.
Он понял, что прибыл в тот мир, который искал, в конечную точку своего беспримерного поиска. Он поднял голову на какое-то мгновенье раньше, чем услышал голос.
— Приветствую тебя, дитя, — низкий голос был очень мелодичен.
— Я не дитя, — возмутился Алган. — Я — человек.
— В нашем языке «человек» и «дитя», — ответил голос непререкаемым тоном, — суть синонимы.

9. Бетельгейзе 

Обнаженные стены громадного зала излучали неяркий свет. Вокруг хрустального стола сидели восемь мужчин в серебристых одеждах. Их пальцы украшали тяжелые перстни. Поглядывая друг на друга, люди вели неторопливую беседу. Когда все смолкали, тяжелую тишину зала не нарушал ни малейший шорох.
Зал находился глубоко под поверхностью планеты, обращавшейся вокруг Бетельгейзе. От фундамента Дворца правительства его отделяли двести пятьдесят метров скальной породы и пятьдесят метров стали.
Эти восемь человек распоряжались судьбами Освоенной Галактики.
— Вы слишком молоды, Стелло, — произнес шатен с глубоко сидящими черными глазами. — Об этом мятеже нам известно все. Мы не сторонники применения силы. В нашем распоряжении время.
— Ну и что, — возразил Стелло. Он сидел по правую руку от шатена. — Три случая неповиновения за одну неделю. Корабль в районе Альдебарана, экипаж которого во главе с капитаном занимался гнуснейшей контрабандой. Станция на Ольдебе-5, которая отказывается принять нашего посланца. И наконец, экспедиция окраинных миров, которая не желает покидать планету, где работали наши исследователи. Если так пойдет и дальше, наш флот откажется выполнять приказы и займется пиратством или приступит к колонизации планет-садов в разных концах Галактики. Я настаиваю на принятии энергичных мер для поддержания дисциплины на флоте.
Все головы повернулись к Стелло. В глазах людей мелькали веселые искорки. Собравшиеся были немолоды, но время не оставило следов на тонкой белой коже их лиц и рук.
— Я проголосую против, — сказал черноглазый. — И не потому, что мне претит применение силы. Я против бессмысленного и жестокого уничтожения наших противников. Поверьте, Стелло, если я и опасаюсь за будущее Галактики, то жду неприятностей не отсюда. Вам пока недостает опыта. Мы знавали самые разные времена. От нас отделялись целые звездные системы. Но они всегда возвращались под родную сень. И вовсе не обязательно, чтобы усмирением непокорных занимался военный флот. Существуют и другие методы. Почему вы считаете нежелательной колонизацию отдаленной планеты экипажем какого-либо корабля? Их потомки все равно придут к нам за помощью и защитой.
— Возможно, — нехотя согласился Стелло и поставил стакан на хрустальную столешницу. Он обежал взглядом невозмутимые лица — холодные глаза, тонкие губы и высокие лбы мудрецов.
— В нашем распоряжении практически неограниченные средства, — вступил в разговор Альбранд. — И, несмотря на это, Стелло, мы на удивление бессильны. Стремясь поддерживать порядок в Освоенной Галактике, мы давно превратились в самых могущественных тиранов в человеческой истории, но пространство и время воздвигли почти непреодолимый барьер между нами и теми, кого мы хотели бы покарать. Не знаю, как назовут нашу эпоху будущие историки. Надеюсь, о нас станут судить лишь по нашим намерениям. Мы мечтаем вручить людям всю Галактику.
— Мы знаем это, Альбранд, — ледяным тоном произнес Ольриж, чья рыжая шевелюра была известна экипажу любого корабля Бетельгейзе. — Мы также знаем, какое удовольствие вы получаете от управления этой галактической империей, хотя вас не удостаивают, как королей, императоров и диктаторов прошлого, овациями и положенными по рангу почестями. Я наблюдаю за вами почти три столетия, а последнее время вы только и разглагольствуете о высокой миссии. Не иначе, к вам подкралась старость.
— Замолчите, — прошипел Альбранд. Его пальцы дрожали от гнева, но лицо оставалось бесстрастным. — У меня амбиций не больше, чем у вас. Мне приносит удовлетворение моя работа администратора. Мною движет не жажда почестей, а жажда блага роду человеческому.
— Вы готовы на все, лишь бы называться всемогущим хозяином Освоенной Галактики.
— Вы сами мечтаете об этом, Ольриж.
— Не будем опускаться до склок, — вмешался черноглазый. — Разве не известно, что худшие опасности заложены в нас самих? Неужели за века жизни вы ничему не научились? Что стоят ваши идеалы и амбиции, если вы не умеете хранить молчание? Или перед лицом необозримого пространства, которое надо освоить, мы все не равны? Наша воля помогла людям перешагнуть через многие этапы развития. А вы своими бессмысленными пререканиями ставите под угрозу всякое дело. Я знал вас, Альбранд, в те времена, когда с ваших уст не сходило слово мир, а вас, Ольриж, когда вы мечтали дать людям могущество и свободу…
— Мы слишком далеки сегодня от прежних идеалов, — прервал его Стелло. — Что разумного мы сделали? Имеет ли смысл наша тайная власть? Не лучше ли бесхитростная анархия первых лет освоения пространства, чем установленный по законам логики железный порядок?
— Что с вами, Стелло? Вы уже забыли о карательных экспедициях, о репрессивных мерах, за которые только что ратовали? В вас поселилось сомнение? — усмехнулся черноглазый.
— Не знаю. Но меня не покидает предчувствие, что наша империя развалится. Переживу ли я ее? Вряд ли. Я существую только ради нее. Я в меньшей мере принадлежу себе, чем последний из матросов корабля, на котором несколько лет назад облетел наши недавно открытые планеты. Я не сплю по ночам, думая о покоренных мирах и горстке живущих на них людей, о том, с какой легкостью могут порваться связи с ними. Человечество может погибнуть, и тогда нам, Бессмертным, мозгу цивилизации, не пережить гибели всего организма. Быть может, из страха мы прибегаем к насилию?
— Вы слишком увлекаетесь философами прошлого, — проворчал Альбранд. Остальные молчали, думая о своем.
— В словах Стелло есть доля истины, — наконец, проговорил Фулн, положив на холодный стол тонкие худые руки. — Мы — хозяева, но что мы стоим без нескольких миллионов бессмертных, которые бороздят Галактику, и без хранящих информацию электронных машин, которые зачастую старше нас. Порой мне кажется, что нас взяли на службу Машины, которые ведут за нашей спиной свою собственную тайную войну, и так продолжается извечно.
— Вы заговариваетесь, Фулн! — воскликнул Альбранд. — Машины предлагают, а выбор делаем мы, хотя миллиарды людей считают, что их судьбы вершит Машина. Стоит ли напоминать о первых бессмертных, которые разобрались в сути проблемы задолго до вашего рождения — они решили спрятаться за безликой Машиной и править людьми скрытно, ибо знали, люди с большей охотой подчинятся неукоснительным приказам Машины, чем себе подобных, даже если последние бессмертны. Машины в Бетельгейзе символизируют единение Освоенной Галактики, а мы обеспечиваем это единение.
— Возможно, это и так, — согласился Фулн. — Возможно. А на основании чего мы принимаем решения? На основании информации, которую поставляет Машина. А если информация кем-то тщательно отфильтрована? Если Машина находится под чьим-то тайным контролем? Хотя бы под контролем одного из нас.
— Проблема древняя как мир, — тихо начал черноглазый. — Я не помню заседания, когда бы ее не обсуждали. И ни разу мы не пришли к согласию. Беда бессмертных в том, что опыт сделал их подозрительными, а они желают ясности в любом вопросе. Но это, увы, невозможно.
— Не суть важно, кто принимает решение, — воскликнул Стелло. — Мы преследуем определенную цель. И это главное в нашей деятельности.
Воцарилось молчание.
— Нам ее никогда не достигнуть, — мрачно изрек Ольриж.
Бессмертные переглянулись.
— А хотим ли мы ее достигнуть? — спросил черноглазый. — Когда центральная власть обосновалась на Бетельгейзе и бессмертные заняли ключевые посты, основной, но тщательно хранимой в тайне целью было превратить человеческую расу в расу бессмертных, способных бросить вызов Вселенной и в союзе с временем, или наперекор ему, освоить самые отдаленные закоулки пространства. Изменилась ли эта цель?
— Нет, — ответил Ольриж.
Все согласно закивали.
— А осталось ли желание достигнуть ее? Хотим ли мы уравнять с собой всю человеческую расу? Не уверен. По-видимому, произошли социологические сдвиги, которые создатели централизованной власти не предусмотрели. Род человеческий разросся в пространстве в гигантский организм, и, как справедливо отметил Стелло, каждая планета суть его клетка, а Бетельгейзе — голова. Мы рады тому, что задаем организму цели и обеспечиваем его законами. И не хотим его распада даже ради появления высшей формы организации. Мы противимся его смерти, ибо умрем вместе с ним, и стремимся поддержать его в настоящем виде как можно дольше.
— Ну и что, — возразил Ольриж. — Стоит ли напоминать, почему не удалось достигнуть цели сразу? Сначала пришлось решать второстепенные проблемы. Бессмертие для всей расы одновременно могло поставить под угрозу будущее человечества. Наши предшественники справедливо опасались перенаселения, голода, войн! Освоенная Галактика в то время была не столь обширна, а человечество еще не созрело для бессмертия. Далеко ли мы ушли от них?
— У нас нет уверенности в правильности наших решений, — усмехнулся черноглазый, — и мы никогда не обретем ее. Мы покорили или исследовали огромное количество годных для жизни планет, но еще больше планет ожидает нас в будущем. Человечество тончайшей паутиной опутало звезды, но все наши победы окажутся бессмысленными, если в ближайшее время в нашем распоряжении не окажется нужного количества людей.
— Так созрело человечество или нет? — напомнил Ольриж.
— Даже обсуждая этот вопрос до скончания веков, мы не придем к единому мнению, — сказал черноглазый. — Когда-то кто-то решил, исходя из определенных критериев, которые сейчас мы отвергли бы за несостоятельностью, что бессмертные пришли к зрелости, а остальное человечество нет. Однако мы не изменили критериев для вербовки новых бессмертных. Некогда было решено, что бессмертие останется тайной, строго охраняемой тайной. Но удастся ли сохранить тайну вечно? Не лучше ли открыть ее до того, как это сделают другие?
— На что вы намекаете? — осведомился Ольриж.
— Нам удалось сохранить бессмертие в тайне, введя поистине драконовские меры по ее охране. Во многом нам помогло удлинение времени — многие из нас неоднократно путешествовали со скоростью света. Но где гарантии, что так будет всегда? А если в Освоенной Галактике появится новая группа бессмертных и она решит оспаривать наше главенство?
— В такой ситуации человечество, которое мы знаем, погибнет, — заметил Фулн.
На привыкших сохранять невозмутимость лицах отразилось смятение.
— Пока нам удавалось преодолевать такого рода кризисы, — Ольриж был категоричен.
— Пока, — подчеркнул черноглазый. — Но сколько времени это будет продолжаться?
— Что вы предлагаете? — осведомился Альбранд.
— Бессмертие всему человеческому роду, и как можно быстрее.
Все замолчали. Стелло осушил свой стакан. Ольриж нервно сцепил пальцы.
— Я против, — наконец медленно проговорил он. — В данный момент я не вижу никакой опасности, ее просто нет.
— Вы уверены в этом? — ехидно спросил черноглазый.
— Предпочитаю, чтобы мне на нее указали пальцем. В Галактике сейчас царит спокойствие. Информация подтверждает это.
— Информация к нам поступает от Машины. Вы забыли о словах Фулна?
— Домыслы!
— Как знать!
— У нас нет врагов, которых вы могли бы назвать.
— У нас их десятки, Ольриж. Вы, наверно, спали все последние годы? А пуритане на их десяти планетах?
Ольриж расхохотался.
— Призраки. Мы раздавили их раз и навсегда лет пятьдесят назад. Теперь они знают, в чьих руках сила и кто вершит Историю.
— Может статься, что за пятьдесят лет они забыли о горечи поражения. Не спорьте, Ольриж. Вы совершаете ошибку, когда мыслите категориями бессмертных. В жизни обычного человека десять лет — немалый отрезок времени, а за полвека сменяются два поколения. Не уверен, что мы, бессмертные, сможем пережить поражение подобно простым смертным. Стоит нам раздавить одну волну непокорных, как на смену ей поднимается новая; мы же никогда не забываем полученных уроков. Каждое наше поражение окончательно и бесповоротно. Их поражения столь же преходящи, как и жизнь. Эльсинор никогда не расстанется с мечтой о гегемонии. Недавно там введены новые строгости по отношению к инородцам. Поведение эльсинорцев до странности беспокойно. Иногда они вспоминают о вещах, которые мы сочли несущественными, и не оставляют надежды там, где мы полагаемся на расчеты. Любой, с нашей точки зрения, пустяк может привести к падению империи.
— Их могущество незначительно по сравнению с нашим.
— Да, но вчера, а вернее, полвека назад этого не было. Их государство может возродиться.
— Мы их раздавим вновь.
— Или проиграем.
— Абсурд.
— Я предвидел ваше возражение, Ольриж. Пора перестать считать себя всезнающими и всемогущими. Мы можем потерпеть поражение. И мне не хочется, чтобы наше поражение обернулось гибелью Освоенной Галактики. Я хочу подарить бессмертие всему человечеству, хотя не надеюсь убедить вас, Ольриж. Но вспомните о словах Стелло, о его страхе присутствовать при гибели гигантского организма, над которым мы властвуем. Вас обуревают те же страхи. Все мы пытаемся подавить в себе один и тот же ужас. Если нам, правителям, суждено исчезнуть, наше исчезновение должно произойти по собственной воле.
— Надо дать человеку власть над всей Галактикой, — предложил Стелло. — Понадобятся годы, если не века, чтобы добраться до внешних границ этого островка в необъятном пространстве Вселенной.
— Мы доберемся до них, — сказал черноглазый, — если нам хватит времени. Мы добьемся поставленной цели, только дав бессмертие всем людям, хотя их не так уж много. Но отбросим эту сторону проблемы. Мне почему-то кажется, что нам не хватит времени. У нас множество недругов внутри Освоенной Галактики. А кроме них могут существовать и внешние враги.
— Какие?! — одновременно воскликнули Стелло, Фулн и Альбранд. Остальные удивленно раскрыли глаза.
— Представьте на мгновение, что пуритане, несмотря на все наши усилия, овладели тайной бессмертия. Катастрофа, не так ли? Рушатся все наши планы. И как бы не были слабы десять планет пуритан сейчас, через сто лет они смогут бросить нам вызов. До сих пор пуритане продлевали жизнь с помощью полетов в космос. Они посылали своих людей на кораблях со скоростью света на месяцы или годы, и те, вернувшись через десятки лет, а то и веков, обеспечивали связь межу прошлым и будущим. Люди из прошлого могли заставить своих потомков выполнять планы, разработанные несколько веков назад. И все же эти люди были ограничены в своей деятельности продолжительностью жизни обычного человека. Они слишком рано умирали. Теперь они мечтают о другом. Они стремятся обрести реальное бессмертие. И обеспечить непрерывность связи между прошлым и будущим в том виде, как ее осуществляем мы.
— А как они решат проблему бессмертия? Мы уничтожили их лаборатории, а ученых направили по ложным путям.
— Стелло, вы никогда не задумываетесь над тем, почему тайна бессмертия так долго остается тайной? Было время, когда подобные секреты невозможно было сохранить при самой тщательной охране. Это время не так уж удалено от сегодняшнего дня, но знаете, что лежит между тем временем и нашим? Пространство, и более ничего! Мы сумели сохранить тайну, создав космический барьер между мирами. И никто не может преодолеть его без нашего согласия. Поэтому так трудно прилететь на Бетельгейзе и так трудно улететь с нее. Смутные слухи кое-где возникали, но в Освоенной Галактике бродит столько легенд, что люди перестали в них верить.
То пространство, которое сейчас выступает нашим союзником, завтра может обернуться противником. Оно позволяет нам находиться в изоляции, но одновременно изолирует иные миры и может охранять иные тайны. А если пуритане получили обещание помощи извне и все их надежды связаны с ней?
— Внешняя помощь? — удивился Фулн.
— Именно так. Вам ничего не говорит имя Жерг Алган?
— Почти ничего, — ответил Стелло. — Если не ошибаюсь, оно играет важную роль в мифологии пуритан.
— Они сражались с этим именем на устах полвека назад, — сказал Альбранд. — Но мне кажется, он уже лет двести числится среди покойников.
— Хотелось бы получить доказательства его смерти, — вздохнул черноглазый, — ибо пуритане поднимают голову, утверждая, что он вернулся.
— Они ищут опору своим надеждам в легендах, — презрительно бросил Ольриж.
— Вполне вероятно, — согласился черноглазый. — Но не так давно Жерга Алгана видели и на Бетельгейзе.
— У вас пристрастие к поискам рационального зерна в легендах, Ногаро. Вы просто-напросто мифоман, — усмехнулся Ольриж.
Черные глаза Ногаро обежали серые стены подземного зала. На прочнейших плитах крохотными буковками — их не сотрет и время — были выгравированы имена всех бессмертных. Но их имена не покрывали и тысячной части стен. А ведь они отражали историю всей Освоенной Галактики. Будущая история Галактики могла и не состояться.
— Постарайтесь убедить меня в своей правоте, Ольриж, — сказал Ногаро.
Бетельгейзе. Жерг Алган вышел из ледяной тьмы пространства, зажмурился, потом открыл глаза и сразу узнал место, где оказался. Он стоял перед сплошной хрустальной стеной, усеянной математическими символами, позади которой мигали глаза гигантских компьютеров. Он был во Дворце правительства. Над его головой плыл громадный красный шар, символ Бетельгейзе.
Зал был пуст. Когда он посетил его в предыдущий раз, зал кишел народом. Тогда он вошел через главную дверь в толпе визитеров с тысяч разных миров. Они явились поглазеть на Великую Машину, которая распоряжалась их жизнями. Алган прибыл сюда вторично, на этот раз в качестве посланца — ему было поручено добиться решения проблемы у ее истоков.
На единственной обитаемой планете системы, где размещались Дворец правительства и Машина, стояла ночь, ибо только ночью, когда смыкались створки бронзовых врат, величественной копии всех врат, которые открывали доступ в белостенные космопорты, зал пустел.
Датчики могли обнаружить присутствие Алгана в большом зале. «Машина, наверно, уже нашла оптимальный план защиты», — подумал он. Но его это мало заботило. Алган присел на корточки и всмотрелся в плиты пола. Странно, что за долгие века, которые прошли с момента возведения Дворца правительства, никто не удосужился обратить внимание на рисунок, образованный черными и белыми плитами.
Шахматная доска. Шестьдесят четыре громадные клетки.
И на каждой клетке паутинкой вился узор — фигуры, стершиеся от времени и обуви несметных орд посетителей.
Алган не стал их разглядывать. Он рассмотрел их в прошлый раз. У него были иные цели! В его душе кипели ненависть и радость скорого триумфа.
Но к ним примешивалась еще и верность данному слову.
В прошлый раз он появился на Бетельгейзе, выбрав пустынную лужайку в глубине одного из парков, окружавших город. Он вынырнул из ночи и вдруг увидел гигантский город. Этот город мог соперничать с черными цитаделями и чудесами мира звезд. Бетельгейзе была апогеем человеческого гения и безумия. Все лучшее, что создала Освоенная Галактика, корабли Правительства доставляли сюда.
Алган расслабился. За два века он научился без труда преодолевать пространство. Он полной грудью вдохнул свежий воздух. Принюхался к запахам травы и влажной земли. Затем бесшумно двинулся в сторону города.
Алган внешне ничем не отличался от обычного человека. Но организм его был более совершенным. Наставники переделали и улучшили его — сердце билось медленнее, резко возросла выносливость. Алган мог менять свой метаболизм, способен был выживать в труднейших условиях, умел зарубцовывать раны. Против него были бессильны микробы и вирусы. Даже смерть забыла о нем. Он стал Бессмертным.
Купола и шпили сверкали в жарких лучах красного солнца. Над головой в утреннем мареве проносились звездолеты — видно, неподалеку находился космопорт. Очертания кораблей почти не изменились. Но это не удивило Алгана, его поразила Бетельгейзе.
Его тело путешествовало и во времени, и в пространстве. Около двух веков миновало с той поры, как он покинул Освоенную Галактику. И почти два века прошло на Бетельгейзе. В этом не было ничего необычного — после создания светолетов многие люди путешествовали во времени. Но мало кто достигал Бетельгейзе. Бетельгейзе, по человеческим меркам, лежала вне времени.
Алган спокойно шел по аллеям безлюдного парка. Его не волновало, что на него обратят внимание. Вероятность того, что его могут узнать, была ничтожно мала.
В парке росли необычные зеленые растения. Вот уже двести лет, как он не видел деревьев.
Он попытался припомнить Дарк, равнины и моря родной планеты, своих друзей, джунгли и лабиринты грязных улочек, теплый металл зажатого в ладони оружия, пот, струящийся по телу в знойный день, и ледяное дыхание зимней ночи.
Все умерло.
«Неужели все это существовало на самом деле? — подумал он. — Сны».
Под сапогами поскрипывал песок. Этот звук когда-то раздражал его — он мешал при беге за ускользающей добычей по песчаному пляжу и в пустыне. За двести лет песок не изменился. На любой планете он был и оставался песком. Песок — все, что остается от дворцов и гор.
Дарк, Эльсинор, пуритане растаяли в густом тумане времени, о котором напоминал скрип влажного песка. Однажды ему захотелось увидеть людей, еще раз пройтись по улицам Дарка, побродить по лавочкам Эльсинора.
И он сделал это. Он понесся из одного конца Галактики в другой. Но любопытство быстро угасло.
Дарк выглядел крысиной норой, а Эльсинор — медвежьей берлогой. Два века изменили и миры, и города, но он все же узнал их.
Изменился и сам Жерг Алган — он стал человеком пространства. Его городами были сверкающие во тьме космической ночи звезды. Он немного жалел людей, которым надо было прятаться на дне океанов из ватного воздуха. На Эльсиноре он узнал, что его имя сделалось священным для пуритан всех десяти планет. Но проблемы обычных людей отныне не волновали его. Он гордился тем, что стал человеком пространства. Но Алган не походил на тех скитальцев космоса, что носятся среди звезд под ненадежной защитой стальных скорлупок. Они слепы, испуганны и бессильны противостоять опасности извне…
Алган освоил свою новую обитель — космос, он мог выбрать любой путь в пространстве, перепрыгнуть с клетки на клетку звездного поля, решить тончайшую задачу расчета траектории. Он готовился поставить мат королю противника — Бетельгейзе. Он сознавал, что является всего лишь пешкой на звездном поле, но эта мысль не унижала его. Напротив, он гордился этим.
Когда-то он был просто человеком.
Теперь стал послом наставников.
Сквозь кроны деревьев блестели купола и шпили города. Но их подавляла громада Дворца правительства. Алган прошел парк, не встретив ни единой души. В городе он смешался с толпой, теснившейся на движущихся дорогах. На лицах людей отражались их радости, печали, отвращение, страхи. Он пожалел этих людей.
Скоро все изменится.
Он думал о городах, которым суждено умереть, о звездолетах, чьи двигатели стихнут навсегда, о людях, которые обретут бессмертие. Время городов, звездолетов и обычных людей миновало. Он вдруг понял, что всегда желал этого, предчувствуя эпоху, когда потеряют смысл города, корабли, космопорты, громоздкая и дорогостоящая организация людской власти, быстро текущее время и смерть. Было странно видеть это кипение жизни и знать, что его окружают мертвые реалии; смерть их диктовалась суровой необходимостью.
Такое уже случалось. В других районах Галактики и в других галактиках. Время космических провинций и обычных людей истекало. Они считали себя хозяевами жизни, хотя сознавали собственные недостатки и ограниченные возможности. Люди всегда утверждали, что были венцом развития жизни, но они ошибались…
Вместе с толпой он двигался в сторону Дворца правительства. Вокруг высились прекрасные здания. Он ощущал их красоту, как палеонтолог, восхищающийся могуществом исчезнувших видов и совершенными сочленениями их конечностей, которые все же не спасли животных от гибели.
Гигантская площадь перед дворцом была одним из чудес Вселенной, сравнимым разве что со звездами и черными цитаделями. Подвижные дороги серебряными реками текли в металлических берегах. На хрустальных цоколях высились исполинские статуи, отлитые из той же неразрушимой бронзы, что и врата космопортов, их лица были обращены в небо и, казалось, следили за молниями звездолетов. Ростом они соперничали с горами, а руки, воздетые к светилу, могли удержать звездолет средних размеров. Позади них вздымались странные скульптуры, абстрактные переплетения кривых со световыми лучами — так человек представлял себе Вселенную, сложнейшую систему, которую не в силах была описать даже математика. Система не имела ничего общего с реальностью, но поражала своим изощренным многоцветьем. Алган открывал для себя отлитую в стекло и металл символику освоения космоса человеком. Здесь были уравнения, описывающие рождение, жизнь и смерть звезд, уравнения бесконечной пляски частиц и столкновения волн. Восхищение человека окружающим миром сливалось с его пониманием, а искусство рождалось из науки.
Алган миновал гигантский портик и невольно зажмурился — под хрустальным куполом нестерпимо ярко сверкал символ Бетельгейзе — громадный пурпурно-огненный шар. Блеск его был таков, что Алгану показалось, будто шар несется прямо на него. Приглядевшись к сверкающему солнцу-карлику, он заметил под ним белый эллипсоид — макет Галактики.
Алган усмехнулся. Человек так долго считал себя властелином Галактики, что свыкся с мыслью об окончательной победе над ней.
Движущиеся дороги кончались у входа в главный зал. По белым и черным плитам, на каждой из которых мог разместиться звездолет, Алган устремился к хрустальной стене, отделявшей посетителей от Машины.
Зал был рассчитан на то, чтобы поразить воображение посетителя. Здесь хранились архивы Освоенной Галактики, а Машина жонглировала миллионами данных.
В главном зале побывало множество путешественников — он был местом паломничества. Представители покоренных миров встречались здесь с таинственной Машиной, здесь сталкивались прошлое и будущее, бесчисленные визитеры — варвары окраинных миров, грамотеи древних систем, моряки, бороздящие пространство из края в край, солдаты Бетельгейзе, пришедшие взглянуть на охраняемое ими святилище, архитекторы, восхищенные чистотой линий гигантского хрустального купола, торговцы, явившиеся на поклон к Машине, которая обеспечивала порядок, люди всех рас и цветов, самого разного роста и ума, носившие самые изысканные и самые простые одежды. Они пожирали взглядом гигантские металлические колонны, толкались и, словно муравьи, стремились к Машине, чтобы спросить ее и выслушать ответ.
Чудо Машины состояло в том, что она знала всех и каждого и отвечала на любой вопрос. И хотя это было повседневное чудо, которое обеспечивали логические цепи, способности Машины обрастали легендами и подкрепляли древнюю веру в справедливость ее власти над миром.
Историки заявляли, что с древнейших времен существовали машины, которые помогали людям принимать решения. Машина Бетельгейзе была логическим завершением в длинной цепи запоминающих и счетных устройств, которые создал человек. Историки утверждали, что эту Машину сотворили не столько в помощь человеку, сколько ради его замены в сложном деле управления Освоенной Галактикой, беспрерывности которого нельзя добиться по причине смертности человека.
За хрустальной стеной, делившей громадный зал надвое, виднелась небольшая часть Машины.
Большинство посетителей считали, что эти гигантские мигающие лампы, магнитная память, вращающиеся цилиндры, искрящиеся и пульсирующие экраны, соединенные медными нервами, и были Машиной. Но не столь наивные и более образованные посетители понимали, что Машина занимает куда большее пространство, чем огромный зал дворца, что ее знания хранятся в сумрачных глубинах, а решения принимаются вдали от нескромных людских взглядов.
Сюда поступала информация из всей Галактики. Она одновременно занималась прошлым, настоящим и будущим.
И только редкий человек понимал, что Машина была гигантской ширмой, декорацией, предназначенной для сокрытия чьей-то необъятной власти, но об этом никто не решался говорить вслух. Особенно Машине.
Алган рассек толпу, топтавшуюся на черных и белых плитах, и, подойдя вплотную к прозрачной стене, увидел кабинки, откуда можно было обратиться к Машине. О них знала вся Освоенная Галактика. И не было ни одного ребенка на самых отдаленных мирах, который бы не мечтал войти в кабинку, чтобы задать решающий вопрос и получить исчерпывающий ответ. Но в большинстве своем люди вырастали, взрослели, старились и умирали, так и не осуществив своей мечты.
В хрустальной стене размещались сотни кабинок. Алган вошел в одну из них и оказался лицом к лицу со своим отражением. Он вгляделся в глаза двойника. «Ищите ответ в глубине своей души», — таков был девиз Машины.
Все шумы разом исчезли. Он стоял наедине с самим собой — отражением в глубине светящегося пространства. Удлиненное худое лицо с заострившимися чертами и горящие холодным огнем глаза. Таким себя он еще не видел. И никогда еще так быстро не билось его сердце и не вздымалась грудь. Он облизнул пересохшие губы и хотел было заговорить, но решил подождать, надеясь, что Машина нарушит молчание первой. И вдруг понял, что Машины нет, что ее не существует вообще, что есть лишь его отражение и что именно оно будет отвечать на его вопросы.
— Итак, — осведомилась Машина, — что вы желаете знать?
У нее был безликий голос.
Алган задумался и решил задать ритуальный вопрос, вопрос, который срывался с уст миллионов еще живых или уже умерших людей, хотя каждый, кто задавал этот вопрос, исподволь чувствовал, что унижает оракула.
— Какое препятствие я должен преодолеть? — спросил он.
— Одиночество, — без промедления ответила Машина.
«Интересно, она отвечает так всем или только мне?» — подумал Алган.
Одиночество. Он уже два века не размышлял над этим. Почти два века.
— Мое имя Жерг Алган, — произнес он. — Ты знаешь меня?
— Да, — ответила Машина спустя секунду. — Вы родились двести лет назад. Вы не должны находиться здесь в данный момент.
— Да? А почему? — спросил Алган. — Можешь ли ты сказать, откуда я прибыл?
Он знал, что этим вопросом посеет панику и растерянность на Бетельгейзе. И терпеливо ждал ответа.
— Нет, — ответила Машина. — Не знаю. Но могу навести справки.
— Не делай этого, — успокоил ее Алган. — Лучше попробуй догадаться, куда я направляюсь.
Он улыбнулся своему отражению и исчез.
И вот он снова стоял перед Машиной. Она, казалось, спала. Хрустальная стена была почти черной, в ее глубине мигало всего несколько огоньков. Мягко светились математические символы.
Ненависть и предвкушение победы переполняли его душу, ибо близилось последнее сражение. Он поспешно направился к одной из кабинок.

10. За хрустальной стеной 

— Двести лет, — пробормотал Стелло.
— Да, двести лет, — повторил Ногаро.
Его лицо посуровело. Он положил руки на стол и обвел взглядом присутствующих.
— Значит, он бессмертен, — сказал Стелло.
— Думаю, да, — подтвердил Ногаро.
И снова все замолчали. Они вдруг ощутили страх. Страх перед безоружным незнакомцем, вдруг возникшем из пространства.
— Может, он совершил долгое путешествие на светолете? — неуверенно спросил Альбранд. — Несколько лет полета со скоростью света…
— Нет, — отрезал Ногаро. — Машина утверждает — он исчез около двухсот лет назад в районе Глании, крохотной планетки на окраине центральных провинций.
— И больше его никто не видел?
— Никто. Но полвека назад некоторые из попавших в плен эльсинорцев — именно тогда завершился разгром пуритан — сообщили, что встречали его. Но их слова не нашли подтверждения.
— Быть может, пуритане погрузили его в анабиоз, чтобы использовать в подходящий момент? — осведомился Ольриж.
Ногаро отрицательно покачал головой.
— Как он прибыл на Бетельгейзе? — спросил Вольтан, один из самых старых по возрасту членов совета. Он был старше Ногаро. — Машина знает это?
— Нет, — ответил Ногаро. — Она утверждает, что он прибыл не на корабле.
Они снова замолчали. Пропала уверенность в своей правоте. Все то, чего они добились за несколько веков, испарялось, растворялось, обращалось в дым, и будущее представлялось смутным и неясным. Они впервые испугались надвигающихся событий.
— Помощь извне, — проворчал Ольриж. — Вы о ней только что говорили.
— Единственный логический выход, — холодно ответил Ногаро. — Кроме меня, никто из присутствующих с Жергом Алганом не встречался. Двести лет назад он был человеком со странностями. Остался ли он человеком сегодня? После двух веков отсутствия.
Он поджал губы. Страха он не испытывал, но его терзало неутоленное любопытство. Он знал, почему скрылся Алган, и знал, что поиск Алгана завершился успехом.
«Что же он нашел в Центре Галактики?» — спрашивал себя Ногаро.
— Сообщите нам все, что вы знаете, Ногаро, — потребовал Стелло.
Ногаро повернул голову и в упор посмотрел на него.
«Стоит ли им говорить? — думал он. — Стоит ли признаваться, что я действовал на собственный страх и риск и тем самым, быть может, поставил под угрозу Освоенную Галактику. Стоит ли доказывать, что есть более важные проблемы, чем спасение Галактики? А если промолчать? Пусть думают что хотят. Знает ли Машина о моих делах? Впрочем, промолчу ли я или нет, история Галактики от этого не изменится. Кто-то должен был решиться на подобный шаг. Не ясно только, что открыл и кем стал Жерг Алган».
— А не мог он передать тайну бессмертия пуританам? — спросил Стелло.
— Не знаю, — ответил Ногаро. Лицо его осунулось от усталости. Долгая жизнь была приятна, она позволяла осмотреться, выяснить неизвестное, принять верное решение, познать новое. Но одновременно в человеке копилась усталость, усталость от бесконечной череды лет. Жить было бы прекрасно, если бы человека окружал простой, ясный и безмятежный мир.
Он вдруг осознал, что из глубин его существа поднимается ужас.
«Неужели я так стар? — спросил он себя. — Может, мы виновны в том, что заставили человека топтаться на месте, а Галактику обрекли на застой?».
— Не знаю, — повторил он. — Вы придаете этому значение? О пуританах я вспомнил лишь для того, чтобы обострить ваше восприятие. Их активность в настоящий момент совсем сошла на нет. Главное не это — инициатива ускользает из наших рук, а корабли становятся бесполезными! На наших границах объявился другой разум, другая цивилизация, и она владеет тайной бессмертия. Ее представители способны бесконтрольно перемещаться в нашем пространстве. Благо это или крах? Вот почему я требую бессмертия для всего человечества.
— Я по-прежнему против, — сказал Ольриж. — Наше могущество пока неколебимо. Мы пока еще здесь хозяева.
— Кто такой этот Жерг Алган? — спросил Вольтан.
— Лет двести назад, — заговорил Ногаро, — я еще не входил в Совет, а был посланцем, одним из тех миллионов бессмертных, которые обеспечивают власть Бетельгейзе над самыми отдаленными мирами. Я был из тех, кто слушает и передает. Тогда я и встретил Жерга Алгана. Это случилось незадолго до его исчезновения. Мы сдружились. Ему тогда было лет тридцать, и всю свою молодость он провел на родной планете, на Даркии. Его обманом завербовали в экипаж корабля, летевшего на Эльсинор. Алган произвел на меня хорошее впечатление своей энергией, волей, умом. Мне хотелось, чтобы он стал одним из нас, но он ненавидел Бетельгейзе, поскольку придавал большее значение прошлому, чем настоящему. Он все называл своими именами и отождествлял власть Бетельгейзе с тиранией.
Я подыскивал человека, способного заняться одной деликатной проблемой, которая не давала мне покоя. Я изучил дело Алгана и счел его кандидатуру подходящей. Те проблемы, которые мы решаем сегодня, стояли и тогда, но все виделось нам в ином свете. Мы искали следы другой цивилизации. По некоторым сведениям, интересующая нас зона лежала в Центре Галактики. Я горел желанием снарядить туда экспедицию, это мое желание не угасло и по сей день. Но за нами следили пуритане Эльсинора, они боялись, что мы найдем средство подорвать их экономику. Они располагали некоторой неизвестной нам информацией. Я подстроил все так, что Алгана послали как бы обе стороны, совместно, потому-то торговцы Эльсинора и десяти планет пуритан хвастали его помощью.
Мы неоднократно отправляли экспедиции к Центру Галактики, но все они закончились провалом. Пропали бесследно. По Галактике ходили самые невероятные легенды. Мне казалось, что настало время заняться их серьезной проверкой.
Но я был всего лишь посланцем и не имел полномочий доверить руководство экспедицией Жергу Алгану. Времени на получение согласия Совета и Машины не было. Я решил помочь Алгану угнать корабль. У меня была возможность привлечь к сотрудничеству власти космопортов. Когда мы сели в Эльсиноре, я подготовил операцию.
Однажды ночью Алган бежал из отеля, оглушил техника, угнал звездолет и был таков. Вначале он отправился на Гланию, где надеялся напасть на след погибшей экспедиции. Он подобрался к центральным областям Галактики и вдруг исчез.
— При каких обстоятельствах? — спросил Стелло.
— Никто толком не знает, что произошло, — ответил Ногаро. — Он разбил корабль при посадке на Гланию, по-видимому, из-за ошибки в управлении и отправился в космопорт пешком. Он добрался до него — тут показания всех свидетелей сходятся — и долго беседовал с капитаном порта, но никто не видел, чтобы он покинул его апартаменты. Если он вышел, то не известно как. Также не известно, куда он направился.
— Что сообщил капитан по поводу этой встречи? — осведомился Ольриж.
— Ничего, он покончил с собой, ибо упустил беглого преступника.
— Может, Алган умер в тюремном тайнике на Глании? — предположил Альбранд.
— Нет, — ответил Ногаро. — Я провел тщательное расследование. На планете Алгана не было. Обнаружены были лишь отпечатки его пальцев на пустом стакане из-под зотла.
— Где нашли стакан?
— В кабинете капитана. Уже после его самоубийства. Там установили, что отпечатки принадлежат человеку по имени Жерг Алган, но выводов сделать не сумели. Даже я узнал об этом много позже.
— Странная история, — протянул Вольтан. — Не люблю странных историй. Они никогда не кончаются добром. А может, все это ровным счетом ничего не значит и мы волнуемся понапрасну? Не верю, чтобы один человек мог поставить под угрозу существование Освоенной Галактики, даже будь он трижды бессмертным. Времена одиночек давно миновали. Когда-то я встречал опасных людей, очень опасных, но не теперь… Их порода вывелась, да и времена изменились.
— Что еще вам надо, чтобы вы поверили в опасность и затряслись от страха?! — вне себя крикнул Ногаро. — Мы все слишком стары, вот отчего нас уже ничто не пугает.
«Пусть случится то, что должно случиться, — подумал он. — Я сделал все, что мог. Пусть люди сами занимаются своими делами. Знать бы, что их ждет».
Его мысли вернулись к Алгану. Человек, затерявшийся среди звезд и обретший бессмертие, мог быть очень опасен.
— Мне больше нечего добавить, — сказал он. — Я требую в кратчайшие сроки разработать план, который станет основой нашей дальнейшей деятельности. Бессмертие для всех. Надеюсь, еще не поздно.
Члены Совета переглянулись, на их лицах, отмеченных патиной лет, он прочел усталость, привычную скуку и страх.
— Вам известно мое мнение, — жестко сказал Ольриж.
— Я против, — едва слышно промолвил Стелло.
— Нет, — сказал Фулн.
— Нет, — одновременно произнесли Альбранд, Вольтан и Люран. Они говорили редко, предпочитая мысль действию. Годы давили им на плечи.
— Может, вы и правы, — подвел итог Ногаро. — Надеюсь, вы не совершили ошибки.
— Повестка заседания исчерпана? — спросил Ольриж. — Можно его закрывать?
— Вам действительно лучше остановиться на принятом решении, пока вы не придумали чего-нибудь похуже, — с горькой иронией сказал Ногаро.
Альбранд шевельнулся.
— Наверно, следует заняться поисками этого Жерга Алгана.
— Он вне пределов нашей досягаемости, — возразил Ногаро.
— А Машина?
— Машина ничего не знает. Вы думаете, меня самого не интересует, что находится за пределами Освоенной Галактики?
— Оставьте этот тон, Ногаро, — вмешался Вольтан. — В конце концов, у истоков угрожающей нам опасности стояли вы.
— Кто-то должен был взять ответственность на себя, — парировал Ногаро.
— Не все ли равно, — воскликнул Ольриж. — Голосование закончилось.
Вольтан повернулся к нему.
— Не спешите, Ольриж. Перед нами целая вечность. Мне хотелось бы кое-что спросить у Ногаро.
— Слушаю вас.
— Что это за легенды, о которых вы упоминали?
— Уместно ли здесь говорить о них? — с сомнением в голосе сказал Ногаро. — Легенды есть легенды.
— Говорите.
— В них упоминались гигантские цитадели на планетах у наших границ. Говорилось о таинственной разумной расе, которой никто никогда не видел, о шахматной доске. Но все это легенды. Я долго изучал их и в какие-то частности поверил. Однако ничего путного из этого не вышло.
— Ничего путного? — удивился Вольтан. — А бессмертие Алгана?
— В легендах много внимания уделялось тому, что было до человека и что будет после него. Они изобиловали странными предсказаниями. В них утверждалось, что человечество избрало ложный путь. Они намекали на наличие цивилизации в Центре Галактики.
— Какой? — усмехнулся Ольриж.
— Той, что способствует эволюции человека, — ответил Ногаро. — Я отправил Алгана на поиски этой цивилизации. Если он вернулся, то, скорее всего, будет говорить от ее имени.
— Кто я? — спросил он.
— Жерг Алган, — ответила Машина.
— Да будет так.
Алган разглядывал свое изображение, плывущее в глубине едва освещенного пространства, словно мираж. Руки его дрожали, и он никак не мог унять дрожь. Он достиг конечной цели своих поисков. Он видел звезды, покорил пространство и время и, наконец, добрался до Бетельгейзе.
Поиск был долгим. И сейчас, как и предсказывала ему в прошлый раз Машина, одиночество хищной птицей обрушилось на него. Прошло много лет. Он переступил границы времени, и ему удалось выжить. Вселенная навсегда сохранит для него привкус пепла и прошлого. Как бы ни сияли звезды, их лучам не пронзить плотный туман утекших мгновений.
«Человеческое существо, — сказал он сам себе, — в моем лице завершило долгий древний поиск, и через несколько часов или дней все люди ощутят привкус пепла, вспоминая о проделанном пути.
Что станет с Машиной? А с дворцом на Бетельгейзе, с гигантскими статуями вдоль эспланады, с изящными звездолетами в портах?»
— Вы хотите задать мне еще один вопрос? — спросила Машина.
Алган ответил не сразу. Он разглядывал свое отражение. Продолговатое мрачное лицо, тонкие губы, темные, сверкающие глаза. «Интересно, считает ли Машина себя красивой, вложили ли в нее конструкторы чувство прекрасного»? — неожиданно подумал он, а потом задал вопрос.
— Кто твои хозяева, Машина?
Этот вопрос давно жег ему губы, но задать его он мог, лишь обретя душевный покой.
— Люди, Алган, — без промедления ответила Машина.
«Может ли Машина быть неискренней? Может ли она лгать?» — подумал он и сам же себе ответил, что лгать умели только люди.
— Послушай, Машина. Я сообщу тебе истину. Ты — пустое место, нуль. Ты всего лишь декорация. Понимаешь ли ты это? Я хочу видеть твоих хозяев, Машина. Скажи им обо мне.
— Я не могу вам ответить, — произнесла Машина.
Голос ее был по-прежнему невозмутим, ровен и безличен.
«Любопытный опыт — допрашивать Машину и уличать ее в невежестве. А может, Машина умеет лгать? Ее не собьешь с толку и не проверишь на детекторе лжи».
Машина была и лучше, и хуже людей. Если она умела лицемерить, то такой ее сделали люди, но ее лицемерие было конструктивным качеством. Моральная оценка исключалась.
«А как обстоит дело с людьми? — задумался Алган. — Разницы не может не быть. Машина лжет не ради собственных интересов; она лжет, поскольку ее построили для сокрытия некоторых аспектов истины. Люди же лгут, преследуя собственные цели.
Может ли Машина солгать? Сомнительно. Но вероятно. Может ли Машина оказаться в конфликтной ситуации и перестать следовать определенным правилам, обычно обязательным под страхом разрушения?
Может ли Машина разрушить сама себя? Или допустит конфликтную ситуацию и разрешит ее, выбрав поведение, не соответствующее логике? К примеру, невротического характера».
Люди находились в конфликтных ситуациях постоянно. Они стремились к определенной цели, но путь их был усеян помехами. Одни, столкнувшись с непреодолимым конфликтом, кончали с собой. Не срабатывал инстинкт самосохранения. Другие становились жертвами невроза. Каждый человек жил под угрозой потери душевного равновесия.
Говоря машинным языком, в поведении людей наблюдались сбои.
— Поберегись, Машина, — сказал он, — будет лучше, если ты ответишь мне.
Алган не мог заставить себя говорить с ней, как с человеком. Он ткнул кулаком в холодную зеркальную поверхность. Послышался легкий звон, и все стихло. Так он справиться с Машиной не сумеет.
— Я не могу вам ответить, — повторила Машина.
— У меня послание к твоим хозяевам, Машина, — начал он. — Скажи им об этом. Скажи, что я хочу с ними говорить. Скажи, что я явился из Центра Галактики. Скажи, что меня послал Ногаро, если это имя им что-нибудь говорит.
— Мои хозяева — люди, — повторила Машина.
«А если Машина откровенна со мной? Может, ее построили так, чтобы она никогда не знала тех, кто управляет ею?»
Он никак не мог представить себе людей, скрывающих свое могущество в течение многих поколений за столь совершенной и действенной маской.
«А вдруг они откажутся встретиться со мной, не захотят меня слушать?»
— У меня есть к тебе вопрос, Машина.
— Слушаю вас.
— Как я прибыл сюда? Как оказался на этой планете?
— Не знаю. Подождите. Сейчас проверю.
Он ждал несколько секунд.
— Вы мне уже задавали этот вопрос. Почему вас так волнует ответ?
— Я хочу только доказать тебе, что ты не все знаешь.
— Ни один механизм не может претендовать на исчерпывающее знание, — возразила Машина. — В мои функции не входит знание всего. Я должна запоминать и учиться. Хочу задать вам вопрос. Как вы прибыли на эту планету?
— С помощью шестидесяти четырех клеток, — ответил Алган.
— Ясно. Мне не хватает информации, но передо мной открываются новые варианты решений. Например, в пространстве могут существовать другие, сходные со мной машины.
— Может быть, — уклончиво ответил Алган.
— Шахматная доска — самое слабое звено в цепи моих рассуждении, — сказала Машина. — Она может играть множество ролей, но ни одна из них не является решающей.
— Эта проблема интересует тебя, Машина?
— Меня ничто не может интересовать в общечеловеческом смысле. Я построена для решения ряда задач. В том числе и этой.
— Я знаю решение, Машина, — сказал Алган, — и принес его твоим хозяевам. Сообщи им срочно об этом.
Прошло несколько мгновений. Неужели и эта попытка провалится, придется отступить и прибегнуть к иным средствам? Он надеялся, что Машина окажется связующей нитью между ним и гипотетическими хозяевами Освоенной Галактики. Его уверенность была поколеблена.
— Я не знаю иных хозяев, кроме людей, — заговорила Машина. — И не могу решить поставленную тобой задачу, человек. Однако мои инструкции предусматривают подобный случай. Я не понимаю их, но применю. Может, ты прав, и некоторые из людей являются моими прямыми хозяевами. Но в моем сознании нет упоминания о них. Попытаюсь обратиться к подсознанию.
«Конфликт, — подумал Алган. — Наконец-то я спровоцировал конфликт. Машину научили игнорировать некоторые моменты, но оставили указание на необычную ситуацию, и теперь решение отдельных задач, которые она решала в соответствии с основными инструкциями, требует отказа от алгоритмов, заложенных при обучении. Но предусмотрен ли мой случай?».
— Ты должен сам решить свою задачу, человек, — наконец, нарушила молчание Машина. — Я не в состоянии помочь тебе. Мои инструкции требуют, чтобы я пропустила тебя. Впервые!
«Может ли Машина быть многоликой, иметь состоящую из независимых частей память? Неужели одна ее часть служит для ответов людям, а другая работает на гипотетических хозяев Освоенной Галактики? Есть ли координационный центр для принятия окончательного решения?»
— Желаю успеха, человек, — напутствовала его Машина.
Отражение Алгана задрожало. Поверхность зеркала сморщилась, словно вода под легким дуновением ветерка. В глубине светящегося пространства возникло черное пятно. Оно впитывало в себя свет, разрасталось и постепенно поглотило отражение Алгана. Пятно заполнило почти всю поверхность зеркала, словно образовался вход в непроглядную тьму ночи.
Это была дверь.
Он сделал шаг вперед, и тут же его окутала тьма. Он протянул руки вперед, затем развел их в стороны, но его пальцы встретили пустоту. Он стоял в центре необъятной черной равнины.
— Иди вперед, — сказала Машина.
«Западня?» Он был готов при малейшей опасности мгновенно оказаться за миллионы километров отсюда. Алган знал, что попал в место, о котором знает лишь горстка людей. Он вспомнил слова Ногаро о Бетельгейзе. «Гигантский паук, раскинувший свою паутину во времени и пространстве и цепляющий свои клейкие нити за звезды».
Он проник в логово паука и вспомнил о пауках-птицеедах, которые затягивают вход в свои норы «шелковым» пологом. Здесь пологом было хрустальное зеркало.
Пол под ногами Алгана дрогнул и понес его вперед. Он не мог определить скорости движения, но знал, что движется в нужном направлении. Он ждал этого момента двести лет.
Эскалатор остановился. Дальше следовало идти пешком. Строители дворца не доверяли машинам до конца. Видно, они знали, что те могут подвести.
Дворец был крепостью. Его создатели мыслили военными категориями. Они думали не только о людях, но и о возможных пришельцах со звезд.
Жерг Алган улыбнулся.
Строители дворца начитались и наслушались сказок о флотах пришельцев, которые обрушиваются на планету, о их фантастическом оружии, но не предполагали, что наступление поведет один-единственный человек.
Он быстро пошел вперед. Потянулась анфилада громадных залов, и Алган понял, что вышел за пределы дворца.
Двойной ряд треугольных колонн поддерживал округлый свод. Пол заглушал шаги, и ему казалось, что он погружается в безмолвие.
Вдруг Алган заметил, что оказался в зале без выхода. Он был невелик и совершенно пуст. Алган огляделся, пытаясь найти потайную дверь, и обратил внимание на круг в центре зала. Едва он встал на него, как круг ухнул вниз, во тьму.
«Неужели я первым иду по этому пути?» Его ноги коснулись твердой поверхности. Он сделал осторожный шаг вперед. В черной стене, прямо перед ним, возникла светящаяся черта. Она быстро расширилась, и он, прищурив глаза, разглядел зал, залитый жемчужно-пепельным светом.
Его сердце екнуло. В центре зала за круглым хрустальным столом сидели восемь мужчин в серебристых одеяниях. Он подошел ближе и внимательно оглядел их. Лица сидящих поражали выражением какой-то неведомой усталости.
Все молча смотрели на него.
Взгляд Алгана остановился на одном лице. Он не верил собственным глазам. Ему были хорошо известны эти глубоко посаженные черные глаза и умное лицо с горькими складками у рта.

11. Звездное поле 

— Ногаро! — воскликнул он.
— Я ждал вас, Жерг Алган, — отозвался Ногаро.
Алган приблизился к столу. Его внимание привлек усмехающийся рыжеволосый человек со сверкающими глазами.
«Так вот кто правит Освоенной Галактикой! А куда делись торговцы Эльсинора?». Его взгляд вернулся к Ногаро. Значит, Ногаро был бессмертным. Вся эта восьмерка была бессмертной, а потому держала в руках Галактику. Торговцы Эльсинора открыли для себя другой способ бессмертия — путешествия со скоростью света, но подлинными бессмертными были только эти люди.
Алган помнил, что некоторые странности в поведении Ногаро привлекли его внимание еще при первой встрече. Теперь становилось понятным, почему все относились к нему с особой почтительностью.
— Итак, вы — Бессмертный, — произнес один из присутствующих, повернувшись в сторону Алгана.
— Как и вы, Ногаро, — ответил Алган. — Это многое объясняет.
— Гораздо больше, чем вам кажется, Алган, — заговорил Ногаро. — Этим объясняется стабильность нашей цивилизации, сумевшей устоять при жесточайших конвульсиях истории. Мы кое-что значим, Алган. Нас можно сравнить с мозговыми клетками, которые живут, пока жив организм, а наш организм — наше общество. Мы надежно спрятались — ведь и мозг человека защищен черепной коробкой. И все же вы нас отыскали, Алган.
— После слишком долгих блужданий.
— Зачем так много лишних слов, Ногаро, — проскрипел Ольриж. — Допросите его. Думаю, он искал нас не ради того, чтобы выслушивать историю бессмертных.
— Наверно, это будет небесполезно, — возразил Ногаро.
— И вы все это время скрывали свое бессмертие! — воскликнул Алган.
Его охватила злоба. Ненависть, которую он долго копил в себе, расплескалась и стала чем-то менее конкретным и более холодным.
— Итак, вы преуспели в своих поисках? — спросил Ногаро.
— Безусловно, — ответил Алган.
— Вы достигли Центра Галактики?
— Да.
Восемь пар глаз впились в него. Алган почувствовал, что в горле застрял сухой комок.
— С какой целью вы вернулись спустя двести лет?
— Я принес вам послание.
Ему было неприятно чувствовать на лице их липкие взгляды. За долгие годы он отвык от общения с людьми и теперь не испытывал удовольствия от беседы с этой восьмеркой.
— От кого? — удивился Ногаро.
— Всему свое время, — Алган не спешил. — Потерпите, вы узнаете все.
— Не пытайтесь ввести нас в заблуждение, — вступил в разговор Альбранд. — Вы выполнили трудную и опасную миссию. Мы признательны вам за это. Но не пытайтесь обвести нас вокруг пальца.
Алган расхохотался.
— А зачем мне это нужно? — голос его немного охрип.
— Вы изменились, Алган, — сказал Ногаро. — Что с вами приключилось?
— Да, я действительно изменился. Отныне я бессмертен, как и вы. Но вас не очень волновало то, что я могу измениться. Согласитесь, вы ведь воспользовались мной ради достижения собственных целей.
— У меня не было выбора. Вы пошли на риск.
— Я не имею к вам претензий и ни в чем не упрекаю. Прежде я, наверно, припомнил бы все обиды. Но не теперь. Я даже благодарен вам. Но вам трудно понять почему.
— Отчего же, Алган? — сказал Ногаро. — Я ведь тоже прожил долгую жизнь. Я был и остаюсь вашим другом.
— Теперь это не имеет значения. Пришло время перемен.
— Вы обрели бессмертие? — вмешался Ольриж.
Алган искоса глянул на него.
— И бессмертие, и кое-что еще.
— Каким образом вы перемещаетесь в пространстве? — не унимался Ольриж. — У вас есть звездолет? Звездолет, превосходящий в скорости наши корабли? Как наши детекторы могли упустить его.
— У меня нет звездолета. Вы узнаете, как я перемещаюсь. — Он перевел дыхание. — Я сообщу это и вам, и всем людям.
Воцарилось тяжелое молчание. Восемь бессмертных переглянулись.
— Если вы сделаете это, Освоенной Галактике придет конец, — проговорил после общего молчания Стелло. — Вы понимаете это?
Алган кивнул.
— И вы думаете, мы позволим вам поступать как заблагорассудится? — крикнул Ольриж. — Не думайте, что вы выиграли партию, став бессмертным.
— Вы все еще считаете, что я говорю только от собственного имени? — осведомился Алган. — Думаете, мое личное существование играет какую-нибудь роль? Я пришел, чтобы предупредить вас. И только. Как друг.
— Это ультиматум? — спросил Вольтан.
— Разве я выдвинул какие-то условия?
— Итак, легенды оказались не так далеки от истины! — вмешался Ногаро.
— Они были несколько неполны, — улыбнулся Алган.
— Шахматная доска?
— Вы узнаете все. Все. И сможете пользоваться ею, как и я. Именно это знание я и принес вам. Вам и всем остальным людям.
— Люди еще не созрели для этого, — проговорил Люран. — Только когда они обретут зрелость, мы дадим им бессмертие.
— Почему? Бессмертие и шахматная доска не главное. Главное то, что я должен вам сообщить.
— Мы слушаем вас.
— Подождите немного. Может, у вас есть еще ко мне вопросы?
Они снова переглянулись.
— Значит, в Центре Галактики существует некая форма жизни, — начал Ногаро.
— Да.
— И цивилизация?
— Да.
— Более развитая, чем наша?
— Все зависит от смысла, который вы вкладываете в слово «цивилизация». С вашей точки зрения, цивилизация означает форму общественной организации, которая вписывается в определенное пространство и меняется в течение времени. То, что существует там, коренным образом отличается от всего, что вы можете вообразить.
— Они… враждебны?
— Вы хотите сказать, враждебны по отношению к человеку? С какой стати? И зачем им тогда нужно было бы посылать меня к вам?
Ольриж вскочил с места и, опершись о стол, наклонился вперед.
— Вы враг, — изрек он. — Некогда вы были человеком. Но что-то вас преобразило. Вы как раковина, приютившая инородца. Вы пробрались сюда с целью уничтожить нас. Но мы не позволим себя одолеть.
Он сунул руку в прорезь своего одеяния и извлек оттуда тонкий блестящий предмет. Из острия вырвался золотистый луч и уткнулся в грудь Алгана.
— Нет, — усмехнулся Алган. — Те, кто послали меня, дали мне защиту от вашего оружия. Вы бессильны уничтожить меня. Я же могу вырвать оружие из ваших рук и обратить его против вас. Я считал вас мудрее…
— Может, перейдем к изложению цели вашего визита? — спросил Стелло.
— Не уверен, что вы готовы воспринять мои слова, а потому начну с того, чем занимался эти двести лет. Я созерцал космос и любовался звездами, я избороздил Галактику вдоль и поперек, я побывал в таких далях, о которых вы и понятия не имеете, я видел свет и время, которые волнами разбегались от меня по безбрежному океану Вселенной. Все это принадлежит и вам. Когда ощущения переполнили меня, мне открылось истинное предназначение человека — он обязан покорять Вселенную голыми руками, но не в одиночестве.
— А с кем? — выдохнул Ольриж.
— Всему свой черед. Все, что я видел и пережил, станет частью вашего опыта. Но, чтобы получить право на это, следует кое-что узнать.
Он увидел, как дрожат их лежащие на столе руки, как мерцают в глазах тревожные огоньки.
— Первая часть моего послания проста и коротка. Но, боюсь, вам понадобится немалый срок, чтобы осмыслить ее.
Он отступил на шаг и глубоко вздохнул. Воздух наполнил его легкие. Алгана вдруг охватила печаль.
— Одна фраза, — вымолвил он. — Люди суть дети.
Он расслышал шепот Ногаро.
— Я знал это. Я всегда предполагал нечто подобное…
— А те, кто послал вас… наши родители? — с трудом выдавил Стелло.
— Если хотите, — ответил Алган. — Представьте себе расу, которая мыслит категориями не лет, веков или тысячелетий, а миллионолетиями, расу, для которой рождение, жизнь и смерть звезды сравнимы с продолжительностью жизни отдельного индивидуума. Ее коллективный разум сконцентрирован в Центре Галактики. Эта раса желает освоить окружающее пространство… Нет, вернее будет сказать, что она намерена раскинуть покров жизни, тепла и разума на окружающую ее пустоту. Ей хочется достичь самых отдаленных скоплений звезд, сверкающих в невообразимой дали. Эта раса могла использовать звездолеты, как это сделали вы, но предпочла избрать иные средства, которые лучше соответствуют ее пониманию пространства и времени. Она решила приобрести соратников, которые помогли бы ей преодолевать пространство.
Эта раса разработала план освоения Галактики, рассчитанный на миллионы лет. И реализует его с уверенностью и спокойной расчетливостью, поскольку бег времени мало затрагивает ее. Представители этой расы с большими трудностями перемещаются в обычном пространстве, но все же они преодолели все препятствия и так же, как это сделали позже люди, рассеяли повсюду зерна своей цивилизации.
В отдаленном прошлом они заложили на миллионах миров основы жизни, создали условия для ее развития. Началось ожидание. По их меркам, прошел короткий отрезок времени, хотя человеку он бы показался неимоверно долгим. И в миллионах «пробирок» забурлила жизнь. Вокруг Центра Галактики возникли очаги жизни, одни животные царства сменялись другими, многое не получилось из-за того, что изменились условия, но в целом план развивался успешно. В некоторых «пробирках» появилась нужная форма жизни. От простейших произошли многоклеточные, растения способствовали зарождению животных, млекопитающие вытеснили рептилий. Цепь жизни становилась все сложней. И в конце концов сформировался человек. Это произошло не в одной точке Галактики, а на миллионах планет в результате долгой эволюции.
Человек двинулся вверх по лестнице прогресса, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Каждый следующий этап был короче предыдущего. Постепенно человек освоил часть Галактики, но он по-прежнему не догадывался, что в безднах пространства существуют родственные формы жизни. Бездны пространства, разделяющие разные человеческие сообщества, сегодня становятся все уже, и любая экспедиция может случайно пронзить тонкую пленку неизвестности, оказавшись в тех районах, где жизнь бьет ключом. Когда человеческие сообщества воссоединятся, план будет завершен. Начнется новый этап — появится качественно иное сообщество разумных существ. Расстояния исчезнут. И люди обретут то, к чему бессознательно стремятся всю жизнь.
Но примут ли они свою судьбу как должное? Именно на этот вопрос ответить всего труднее. Ведь на протяжении тысячелетий люди строили свою автономную цивилизацию.
Они немного отклонились в сторону, а теперь их следует направить по верному пути, дав им бессмертие — ключ к решению любых задач, которые ставит перед нами необозримое пространство.
Люди пытались решать эти проблемы доступными им средствами. Они создали себе помощников в виде электронных машин, и те помогли им. Но одна проблема осталась нерешенной. Они не знали, кем были, не знали своих истоков, не понимали, почему рвутся от одного мира к другому, бегут из вчера в завтра. Но стоило одному человеку — мне повезло, таким человеком оказался я — попасть в районы, где обосновалась та раса, о которой я говорил, как многое встало на свои места. Отныне люди будут решать задачи себе по плечу и навек избавятся от невроза.
Какая их ждет судьба? Их ждет судьба, к которой они подготовлены наилучшим образом. Им предстоит решить задачу, которую они уже научились более или менее верно решать. На первый взгляд мои слова могут показаться вам нелепостью, но они касаются сути вещей.
Алган помолчал и, усмехнувшись, продолжил.
— Люди многое могут. Они способны выжить практически в любых условиях, умеют перемещаться в пространстве, отчасти лечить себя… На досуге они играют в шахматы, занимаются решением шахматных задач. Но, оказывается, шахматы имеют еще и совершенно иное назначение, а зотл помогает пробудить в человеке спящие способности.
Доска из шестидесяти четырех клеток позволяет реализовать миллиарды комбинаций, которые соответствуют миллиардам перемещений в пространстве. Как только человек осознает свои способности, он освободится от пут современных представлений о мире. Зотл активизирует мозговую деятельность человека и необходим ему как хлеб и вода. Зотл вышел из той же пробирки, что и человек, но происходит с тех планет, куда люди не могли добраться раньше положенного времени. Тайну своего происхождения и путешествия в пространстве они должны были узнать не сразу. Сначала человеку надлежало набраться опыта и построить свою цивилизацию. И только после этого он мог открыть зотл и использовать его свойства.
Таким образом, решение задач на шахматных древних досках, встречающихся в Освоенной Галактике, соответствует определенному перемещению в пространстве. Здесь нет никакой магии. Человеческий мозг позволяет совершать перелеты от звезды к звезде, но для этого надо овладеть некоторыми мыслительными процессами. Клетки доски указывают четкие координаты. Каждая клетка соответствует одному измерению. Решение шахматной задачи — выбор маршрута, и, как только он выбран, человеческое тело, самый совершенный из звездолетов, переносится из мира в мир по почти нулевой траектории практически мгновенно. Понять эту механику не трудно, поскольку она использует давным-давно открытые принципы. На них работают звездолеты. Но здесь процесс доведен до совершенства.
Миллионы лет назад раса, о которой я говорю, построила черные цитадели, нечто вроде наших космопортов. Она рассеяла по Галактике специально подготовленные шахматные доски и ждала до сегодняшнего дня. Теперь она с нашей помощью сможет добраться до границ Вселенной.
— Это бесчеловечно, — изменившимся голосом сказал Стелло.
— Не уверен, — возразил Жерг Алган. — Вы считаете более человечным хранить бессмертие для горстки избранных? Вы считаете человечной вербовку людей для исполнения ваших замыслов? Вы считаете человечным то, что люди гибнут в ядовитых болотах на какой-нибудь планете под предлогом расширения Освоенной Галактики? А ведь именно теперь мы становимся подлинными властелинами времени и пространства. Мы — люди космоса, хотя вечно воевали с ним. Завтра он покорится нам.
— Мы перестанем быть хозяевами своей судьбы! — крикнул Ольриж.
— А были ли вы ими? Вы считаете так оттого, что распространяли свою власть на миллионы людей.
Воцарилось молчание. Ногаро обвел взглядом стены зала. «Тысячи имен. Тысячи имен бессмертных, и вот эта цепь разорвана. Стоит ли сожалеть об этом?».
— Звездное поле, — произнес он. — Черные цитадели. Значит, все было правдой.
— Все было правдой. И на этой планете, в сотнях метров под вашими ногами, под слоем наносов и отложений погребена одна из цитаделей. Вы могли случайно наткнуться на нее. Случайность ли, что пол большого зала Машины воспроизводит шахматную доску с ее фигурами? Случайность ли, что меня послали к Центру Галактики, а один из эльсинорцев вручил мне старинную шахматную доску?
Время хаоса миновало, — тихо продолжал Алган. — Не думаю, что мы утратили свою человеческую суть. Мы вышли на верный путь после долгих блужданий в потемках. Сеть цитаделей нужна для начала. Завтра люди обойдутся без них, передвигаясь по неисчислимым дорогам пространства.
— Что бы ни случилось, — сказал Ногаро, — я иду с вами. Я хочу увидеть Центр Галактики собственными глазами. Хочу стать свидетелем того, как преобразится человечество.
— Люди — дети, — вымолвил Стелло. — Я никак не могу свыкнуться с этой мыслью.
— У вас есть на это время, — рассмеялся Алган. — Свыкайтесь с нею, гуляя среди звезд.
Ольриж стукнул громадным кулаком по хрустальной столешнице.
— Все вы — банда предателей, — заорал он, — а те, кто послал вас, Алган, сборище трусов. Я раскусил вас. Они послали вас в надежде, что мы сдадимся не пикнув и падем к их ногам, поверив в красивые легенды. Я не верю вам.
— От вас никто этого и не требует, — отрезал Алган.
— Мы не позволим вам и шелохнуться, — голос Ольрижа сорвался на визг. — Настал день, который предвидели наши предки. Нам придется сражаться. Я не жалею об этом. Пусть будет война, Алган. Мы в ней победим. Идите и обрадуйте своих нанимателей. Мы не боимся их. Они не обратят нас в рабов только потому, что живут в той же Галактике, что и человек.
— Войны не будет, — сухо оборвал его Алган. — Война никогда не решала проблем человека.
Он подошел к столу и поочередно вгляделся в каждого из восьмерых. И вдруг они ощутили, что повисли в воздухе. Стены подземного зала сотрясла дрожь. Сила тяжести исчезла. У Ольрижа перехватило дыхание. У Люрана мелко затряслись руки. Глаза Стелло округлились от удивления. Только лицо Ногаро осталось непроницаемым.
— На всей планете изменилась гравитация, — объяснил Алган. — Меня научили и этому. Я могу пригвоздить ваши звездолеты к земле. Войны не будет. Неужели вы думаете, что люди пойдут за вами, отказавшись от бессмертия и истинной власти над Вселенной?
— Но кто они такие? — спросил Ногаро. — Они похожи на людей? Как они выглядят? Бессмертны ли они?
— Нет, — ответил он, — они не вечны. Они — смертные существа. Вы их видите еженощно. Человек испокон веков обращал к ним свои взоры. Это — звезды.
Он на мгновенье умолк, задумавшись о том, что скажет дальше. Лица присутствующих выражали ужас, неверие и облегчение одновременно. В голове Алгана уже давно сложились нужные слова и фразы. Он вынашивал их в себе, путешествуя в пространстве, касаясь в полете комет и туманностей, исследуя Вселенную, будущую обитель человека.
— Звезды, а вернее, обитатели звезд, которые рождаются, живут и умирают вместе со светилом. Эта странная жизнь возникла несколько миллиардов лет назад в момент первоначального взрыва проатома. Она постепенно стянулась к Центру Галактики, стала очагом разума, который болезненно жаждал осветить и согреть ледяную пустыню, окружавшую его со всех сторон.
Раса была одинока, и ее одиночество люди не могут понять и разделить. Ей хотелось общения с себе подобными не только с помощью световых лучей, ведь существуют столь далекие звезды и галактики, что свет не достигает их. Тогда-то и родился план умножения жизни, в котором люди, разумные соратники и друзья, станут как бы кровью звезд, бегущей по венам пространства, с тем чтобы отодвинуть границы мрака и хаоса. Человек будет исследовать иные галактики Вселенной, пока не угаснут ее звезды. А когда она уснет ледяным сном, люди понесут славный факел своего звездного бытия в другие Вселенные.
Человек впервые дорос до Вселенной. И теперь можно, не испытывая страха, бороться с мраком.
Скоро нам предстоит встреча с другими человечествами, мы увидим миры, где они обитают, и вместе понесем факел разума…
Он перевел дыхание и увидел на их лицах первые проблески понимания.
— Мы пока еще дети. Пора расстаться с детством. Небо с мириадами сверкающих звезд принадлежит нам. Мы слишком неожиданно переступили порог широко распахнутых врат пространства и зажмурились, вступив в его необъятные просторы. Наступила иная пора — эра зрелости человека. И открыть ее довелось нам.

Жерар Клейн. Время не пахнет (перевод А. Григорьев) 

Моим родителям, бросившим меня в Реку Времени

Там, где господствует эго, должна властвовать совесть.
Д-р Лагаш

1 

Громадный черный прямоугольник, казалось, излучал мрачный, почти невидимый свет – Служба времени Альтаира готовила отправку третьей за год экспедиции. Ветераны помнили времена, когда экспедиции снаряжались значительно реже. Надумай они сопоставить факты, их непременно обеспокоили бы участившиеся путешествия во времени. Но здесь не принято было задавать лишних вопросов и они не задумывались над тем, что не относилось к их непосредственной работе. На Альтаире каждый занимался только своим делом.
Инженеры Службы времени обеспечивали настройку мультитензоров пространства Горовица с точностью до шестнадцатого знака после запятой. Начинали работу машины. Затем инженеры приступали к тонкой настройке вручную, и успех зависел только от их умения. А оно граничило с искусством. Никто не думал об опасности, хотя риск был необычайно велик из-за невероятного количества энергии, которого требовало успешное завершение операции. Нельзя безнаказанно манипулировать силами, способными нарушить стабильное равновесие времени и пространства. В большинстве своем жители Альтаира-2, единственной обитаемой планеты в системе, считали, что последствия ошибки сведутся всего лишь к потере коммандос и тем самым к гибели семи человек. О вероятности такого исхода старались не вспоминать – смерть для них была редким и неприятным событием. К тому же подготовка каждого члена коммандос темпоральных исследований и воздействий обходилась чрезвычайно дорого.
Федерация объединяла около шести тысяч миров. Но альтаирцы не ведали истины. В тайну были посвящены только Арх, члены его совета и инженеры Службы времени. Они знали, что в лучшем случае ошибка приведет к нарушению будущего Альтаира-2, а это чревато катастрофой для всей Федерации. В худшем случае – катаклизм уничтожит часть Галактики, и разрушительная волна покатится до границ Вселенной. Но инженеры Службы времени не совершали ошибок. Они не допускали даже малейшей их возможности, а потому не предпринимали мер для ликвидации гипотетических последствий. Этим занимались другие. На Альтаире-2 все обязанности были строго определены.
Инженеры Службы времени имели дело с тончайшими структурами Вселенной. Объяснить на словах характер воздействия, какое оказывают искривители на пространство Горовица, невозможно. И, разговаривая с непосвященными, инженеры прибегали к аналогии. «Представьте себе, – говорили они, – Вселенную в виде воздушного шарика. Мы находимся в некой точке на его внутренней поверхности. Приложив значительную энергию в определенном направлении, мы можем локально деформировать шарик и проткнуть в нем крохотное отверстие, которое позволяет выбраться наружу. Если деформация недостаточна, вы рискуете застрять в стенке шарика, и вас оттуда не извлечь никакими силами. При избыточной деформации в шарике может возникнуть постоянное отверстие. В этом случае шарик либо медленно опадет, либо лопнет».
В этот момент объяснявший обычно делал паузу и внимательно оглядывал слушателей. Гиды редко обманывались в своих ожиданиях – туристы из центральных миров при этих словах неизменно теряли всю свою самоуверенность. Они глядели на черный прямоугольник, дверь в Абсолютное Вневременье, как на омерзительную гадину. Они не знали, какой конец страшнее – мгновенный ли взрыв, который перемелет Вселенную в пыль элементарных частиц, или медленный распад Вселенной, из которой, как из проколотого иголкой шарика, потихоньку утекают в никуда пространство, материя, время. Выбор оказывался невелик – лопнувший мыльный пузырь или опавший детский шарик. Одна только мысль об этом не сулила приятного. Но, уверенные в своем могуществе, которое они отождествляли с могуществом человечества, жившего в освоенной части Галактики и уже посылавшего свои корабли к иным звездным скоплениям, они предпочитали закрывать глаза на то, что кажущаяся незыблемой Вселенная, их обитель, обладает устойчивостью и прочностью мыльного пузыря или воздушного шарика. Подобные сравнения унижали их. Им не нравилось также, что в распоряжении инженеров Службы времени имеются чудовищные силы. Но они понимали – это вызвано необходимостью. Для утверждения своего могущества правители Федерации должны были подчинить себе время, и, подчиняя его, они все отчетливей сознавали, сколь хрупок его носитель – Вселенная. Постоянная опасность была непременным спутником Федерации.
Глядя на посетителей, инженеры Службы времени только усмехались. Для них опасность была отвлеченным понятием в отличие от конкретного понятия искривителей, абстрактную идею которых человек усваивал долгие века, хотя ему помогали совершеннейшие компьютеры. Инженеры знали, что черный прямоугольник служит дверью. По эту сторону двери простирался континуум с мириадами галактик, состоящих из мириадов звезд, которые в свою очередь состояли из мириадов частиц. По ту сторону двери лежало ничто.
Непостижимое ничто. Никакой информации о природе Абсолютного Вневременья не существовало. Дверь открывалась в первозданный хаос, в отрицание пространства, которое предшествовало первому мгновению существования Вселенной, первому сверхатому, взрыв которого привел к ее появлению. Вот почему эта дверь позволяла попасть в любое место, в любой миг истории Вселенной. Но имелись определенные условия, которые суживали возможности перемещения во времени и пространстве. Однако границы были достаточно емкими, чтобы вместить значительно больший промежуток времени, чем вся история человечества.
Поэтому коммандос темпоральных исследований и воздействий ныряли через эту дверь в ничто, в Абсолютное Вневременье, и оказывались в иных мирах либо в прошлом, либо в будущем.
Дабы воздействовать на время. Дабы изменить прошлое или будущее. Дабы обеспечить Федерации могущество, которое непрестанно подтачивалось временем, и исключить малейшую вероятность ее гибели.

Семь человек коммандос вошли в зал. Увешанные снаряжением комбинезоны делали людей неразличимыми. Детекторы, оружие, инструменты, которые они несли на себе, позволяли им выжить практически в любых условиях – и в сердце звезды, и в пустоте, разделяющей галактики. Их не пугал ни один противник. Им ничего не стоило уничтожить целый мир, выстоять против космического флота. Генераторы ордзи-излучения позволяли им видеть сквозь толщи гор. Генераторы поля давали возможность летать над планетой на любой высоте с почти неограниченной скоростью. Симбиотические комплексы обеспечивали им питание и дыхание на любом исходном сырье. Их могущество можно было сравнить с могуществом мифологических богов.
Но самым эффективным инструментом были их нервная система, знания, тренированность. Даже оказавшись наг и гол в самых неблагоприятных условиях, член коммандос имел больше шансов остаться в живых, чем любой другой житель Галактики. Тайна этого крылась во врожденных особенностях каждого, подмеченных выборщиками, и в длительном самосовершенствовании.
Они мгновенно оценивали любую ситуацию, отражали любую угрозу. Во всяком случае, ту, с которой они сами или их предшественники сталкивались в своих путешествиях. Их концепция мира исключала возможность поражения. Даже поодиночке они были практически неуязвимы. А их было семеро.
Эта семерка не раз боролась со временем и его ловушками и стала единым целым. И сейчас она снова готовилась переступить порог в прошлое неизвестного мира ради процветания Федерации, ради того, чтобы ничто не могло угрожать ее могуществу даже в далеком завтра.
В семерку входили координатор Йоргенсен, Арне Кносос, Марио, Ливиус, Шан д'Арг, Эрин и Нанский. Номинально руководил семеркой Йоргенсен, но на практике она не нуждалась в командире. Она работала сама по себе, как хорошо отлаженный механизм.
Ни один из членов семерки не отличался узкой специализацией. В коммандос темпоральных исследований и воздействий каждый мог с равным успехом заменить другого. Когда начинались первые путешествия во времени, коммандос составлялись из различных специалистов, но результаты оказались плачевными, а часто и катастрофическими. Любой узкий специалист беспомощен вне рамок своих знаний и возможностей.
Мало кто завидовал их статусу специалистов широкого профиля. Какими обширными и разнообразными ни были их знания, они не позволяли им соперничать со специалистами в конкретной области. Их способности, взятые в отдельности, были посредственными, но в комплексе поражали своей уникальностью. Редкий человек мог по достоинству оценить многогранность их черт и знаний. В глазах большинства людей, гордых своей узкой специализацией, члены коммандос выглядели монстрами. А члены коммандос умели подавлять в себе неприязнь ко всем тем, кто с оговоркой принимал их право быть полноправными создателями цивилизации, чье будущее они защищали. Они ни с кем не делились своим богатым опытом; их замкнутые лица с поджатыми губами редко меняли свое выражение, и никто не знал, какие чувства их обуревают. Их стихией были самые невероятные и неожиданные ситуации.
Семерка решительно направилась к черному прямоугольнику. Инженеры Службы времени удалили из зала всех посторонних. Проследовав по сложному лабиринту, начертанному на полу, семеро людей ступили на прямоугольник, и их окутали голубые сполохи пламени.
По периметру черного прямоугольника вспыхнула оранжевая полоса. Семерка отправлялась в прошлое планеты, которую ее члены никогда не видели и названия которой не слышали до вчерашнего вечера, когда их ознакомили с порученной им миссией. Существовало строгое правило: никого и ни о чем заранее не предупреждать. Они должны были быть всегда готовы отправиться в путь. И всегда могли отказаться от выполнения данной миссии. Они не знали, кто принимает решение об их посылке в тот или иной мир, в ту или иную эпоху, но это их не волновало. Они получали точные инструкции и беспрекословно выполняли их.
Чернота прямоугольника вспучилась и непроглядным туманом потекла вверх по ногам. Тьма постепенно поглотила их и тут же обернулась белой вспышкой столь пронзительной яркости, что могла ослепить любого наблюдателя, не успевшего закрыть глаза.
Свет быстро пошел на убыль – черный прямоугольник и стоявшие на нем люди исчезли. Дверь Вселенной захлопнулась – семерка отправилась на планету Игона в созвездии Сфинкса, ход истории которой им надлежало изменить.

Накануне старта Йоргенсен отдыхал в студии своего приятеля Арана на планете Игор-2. Он с интересом наблюдал, как художник работает над новой скульптурой. В прозрачном блоке вещества колебались цветные объемные формы, похожие на бледный сигаретный дымок, тающий в недвижном воздухе, или на разводы от упавшей в чистую воду капли чернил. Аран создавал невероятные пространственные комбинации в сероватых тонах. Его произведения украшали красивейшие здания Федерации.
– Мне нравится твоя профессия, – не раз повторял Йоргенсен. – Глядя на тебя, хочется заняться тем же. Твои творения надолго переживут тебя. Ты – счастливый человек. Удивительно, как твое произведение меняется при каждом прикосновении пальцев.
Скульптор поднял голову и усмехнулся.
– Я придаю форму дыму, а ты – времени. Что важнее? Я живу в мечтах, а ты в действии. Что лучше?
Йоргенсен не ответил. Он не отрывал взгляда от творения друга. Абстрактные контуры будили в душе тревогу, тревогу сменяло умиротворение, какая-то едва ощутимая радость. Он чувствовал, что скульптуры Арана оказывают на него какое-то необъяснимое действие. Ему хотелось понять его природу. Йоргенсен посмотрел на свои руки. Сильные, костистые, ловкие, они не способны были ни на что подобное. Они умели владеть оружием, но не могли очертить изящный контур. Йоргенсен часто ловил себя на мысли, что любит наблюдать за работой Арана потому, что в глубине души хочет делать то же самое.
Йоргенсен был высоким, худощавым человеком. Наголо выбритый череп подчеркивал худобу его немного скуластого, сурового лица с очень светлыми глазами. Горькие складки в уголках тонкогубого рта говорили о давней усталости. Он не находил удовлетворения ни в себе самом, ни в мире, где он жил. Он любил свою странную профессию за то, что она помогала ему бежать от самого себя. Он часто задавал вопросы, и с изрядной долей скептицизма сам же отвечал на них, завидуя спокойной уверенности Арана.
– Меня постоянно мучает один вопрос, – наконец решился Йоргенсен, – не слишком ли односторонне мы действуем. На некоторых планетах получают развитие какие-то цивилизации. Кто-то решает, что на определенной стадии они могут стать опасными для Федерации. Тогда на сцену вступаем мы. Наше вмешательство меняет ход их истории. Мы, конечно, стараемся остаться незамеченными. Но миры, которые мы покидаем, уже никогда не достигнут расцвета, а потому никогда не станут соперниками Федерации. Нет, я не формирую время. Я стерилизую его. Я его ограничиваю. Я его ампутирую, обрубаю его живые ветви.
– Стоит ли терзаться? – мягко возразил Аран. – И я в своих произведениях нередко устраняю некоторые возможности, хотя и сожалею о потерях. Но они нарушили бы равновесие и в конце концов красоту целого. Федерация контролирует время по праву сильного. Она поддерживает порядок во всей Галактике. И предупреждает войны. Разве ради этого не стоит приостановить развитие одной-двух неведомых цивилизаций?
– Не знаю, – неуверенно буркнул Йоргенсен. Он привык быть со скульптором предельно откровенным. В другом месте он, возможно, на это и не решился бы, чтобы не вызвать подозрений у агентов Арха. Он наклонился к окну, которое опоясывало мастерскую. Местность снаружи поражала дикостью и буйством природы. Но только несведущего. На самом деле она была плодом ухищрений мастера-садовника. У горизонта небо подпирали высокие горы, по склонам которых сползал фиолетово-красный лес; его сменяла бескрайняя саванна, зелень оттеняла голубизну трех рек. Кое-где возвышались разрозненные купы деревьев. Само жилище Арана окружали цветущие луга. То здесь, то там легкими прыжками проносились и исчезали вдали быстроногие антилопы. Невидимое красное солнце заливало розовым светом небо, окрашивало пурпуром вершины гор. Весь этот пейзаж навевал удивительное чувство покоя, хотя на самом деле был чужд планете.
Здесь даже горы были другими.
– Меня многое беспокоит, – вновь заговорил Йоргенсен. – Я столько успел повидать. Самые разные миры. Я прощупал их прошлое и предугадал будущее. И все ради того, чтобы уничтожить. Каждый из миров менялся или стремился к перемене. Лишь Федерация с незапамятных времен остается неизменной и недвижной, как стоячее болото. Почему?
– Тебе известно изречение Арха: «Федерация – проявление зрелой уравновешенной цивилизации. Она достаточно могущественна, чтобы предотвратить всякий кризис, старение и смерть, которые для любой эфемерной цивилизации гибельны. Она стабильна – и в этом ее сила».
– Мне это известно. Однако прав ли Арх? Не защищает ли он свою собственную власть? Все меняется в этом мире – от твоих творений до звезд. Лишь Федерация застыла в своей неизменности. И эту ее стабильность создаем мы, солдаты времени, бросая к ее ногам освежеванные туши юных миров.
Пальцы Арана легко скользили по его детищу, и каждое прикосновение меняло форму цветных струек дыма внутри. Жесты скульптора исключали случайность. Аран вдруг выпрямился.
– Хочешь знать мое мнение? – резко спросил он. – Думаю, поведение Федерации пагубно. Убежден, она допускает ошибку, контролируя время. Возможно, она тем самым предотвратила свою старость, но одновременно она и убила в себе жизнь. Мы не имеем права ради собственного процветания искажать будущее других миров. Другие миры имеют полное право жить и развиваться. Знаешь ли ты, что моему искусству уже сотни лет и оно неизменным прошло через века? Думаешь, я не устал повторять одно и то же? Думаешь, я не в силах создать нечто новое? Я ведь творец, а не просто специалист, каких плодит наша Галактика для любого рода деятельности. Даже для искусства. А как хочется уйти от этого неизменно повторяющегося совершенства. Что из того, что в Федерацию входят тысячи обитаемых миров? Все равно в ней пахнет затхлостью. Иногда, глядя на это небо, я чувствую, что попал в тюремную камеру. А затем заставляю себя улыбнуться и вновь берусь за работу, заново обретаю счастье от занятий своим делом.
Послышался мелодичный звон.
– Слушаю, – откликнулся Аран.
– Мне нужен Йоргенсен, – отрубил мужской металлический голос.
– Слушаю, – отозвался Йоргенсен. Он знал, кому принадлежит этот голос. Знал, что последует дальше. Радость охватила его, мышцы рук непроизвольно напряглись.
– Вам поручена новая миссия, – сообщил голос. – Завтра вы отправляетесь на планету Игона для проведения коррекции ее истории. Возвращайтесь на Альтаир.
– Буду вечером.
– Прекрасно. До свидания.
Йоргенсен повернулся к Арану.
– Игона. Никогда не слышал о такой планете. Коррекция истории. Любимый эвфемизм.
– А вот и ответ, – сказал Аран. – Федерация не терпит конкуренции. Ее право – право сильнейшего.
– Я могу отказаться, но не откажусь. В этих миссиях смысл моего существования. Как смысл твоего – в твоих скульптурах.
Внизу появился ребенок – дочка Арана. Она играла с красным мячом, современным чудом техники. Сложные механизмы позволяли мячу кружить вокруг ребенка и ускользать от него в момент, когда, казалось, игрушка уже в руках. Сложность игры можно было регулировать. Изредка мяч допускал ошибку и позволял приблизиться к себе. Девчушка заливисто смеялась и пинала мяч ногой. Он откатывался и возвращался.
Игру изобрели несколько веков назад, но интерес к ней не остывал.

Накануне старта Арне Кносос занимался рыбной ловлей на Гидре. Его страстью было море. Он знал подводную флору и фауну сотен планет лучше, чем их рыбоводы. Глиссер скользил по волнам. Арне сам разработал и построил его с помощью роботов. В конструкции было множество хитрых решений. Он мог мгновенно выдвинуть две тончайшие мачты с прозрачным парусом – из древних книг он узнал, что человеческие цивилизации тысячелетиями использовали ветер в качестве движущей силы. Потом секреты такого плавания канули в Лету. Арне Кносос заново изобрел паруса и наслаждался, один на один меряясь силами с ветром и морем. Случалось, отключив двигатель, он сутками носился по волнам, отдавшись прихоти течений и ветров. Его концепция времени во многом зависела от общения с морем.
Между путешествиями во времени Кносос чаще всего жил на Гидре, одной из редких планет Федерации, полностью покрытой океаном. В морских безднах скрывалось несколько городов, жившие на доходы от туризма и разведения редких водорослей. Но Кносос избегал появляться там, разве только когда иссякали запасы пищи. Кносос любил одиночество.
Он с удовольствием погружался в океанские бездны, исследовал морское дно, осматривал коралловые рифы, наблюдал за стаями разноцветных рыб и иногда охотился на морских гигантов. Но никогда не превращал он охоту в бессмысленную бойню. Каждый его трофей был добыт в честном бою. Однажды в глубоководной расщелине он выиграл схватку с гигантским кольчатым червем и с тех пор, несмотря на странности своего образа жизни, пользовался на Гидре особым авторитетом.
Сегодня на корме его глиссера красовалось название почти всеми забытого произведения – «Одиссея». Он плыл в пелене густого тумана. Детекторы прощупывали туман и воду, чтобы исключить столкновение с судном из морских глубин. Арне предавался мечтам.
Резкий звук вернул его к действительности.
– Кносос, – раздался безликий женский голос.
– Да, – отозвался он.
– Завтра вы отправляетесь на Игону. Срочно возвращайтесь на Альтаир.
– Хорошо.
Он нажал клавишу на щитке управления. Парус сложился, телескопические мачты бесшумно скрылись в корпусе суденышка. Глиссер ринулся вперед, едва касаясь воды.

Марио в равной степени увлекался музыкой, математикой и женщинами, а поэтому часто путешествовал. Накануне старта на Игону ему удалось примирить все три свои страсти в районе Проциона. На планете Энгеран-3 проходил фестиваль синтетической оперы. Там-то он и повстречал Ору, пленительную певицу-блондинку. Сам Марио был черняв и коренаст. Пронзительный взгляд и высокий покатый лоб не делали его красавцем, но в обаянии ему нельзя было отказать. Он знал это и умело пользовался своим даром.
В коммандос он попал случайно. Марио родился на одном из центральных миров во влиятельной семье, близкой к семье Арха, и карьера его с самого рождения казалась предрешенной. Но нравы правителей Федерации пришлись ему не по вкусу. Некоторое время он без особых целей скитался по Галактике, участвуя время от времени в математических турнирах, коллекционируя интрижки и развивая музыкальный вкус. Но даже это безделье утомило его. У него не было специальности, да он и не хотел ее приобретать. Немалое состояние оберегало его от любых невзгод, кроме скуки, которая к тридцати годам буквально задушила его. Ему предложили несколько почетных должностей, но он отказался от них. Однажды случай свел его с Йоргенсеном, и они сдружились. Два года спустя Йоргенсен предложил ему место в коммандос. Не желая расставаться со свободой и мало веря в то, что ненавистная ему Федерация нуждается в защите, он долго колебался. Но все же последовал за Йоргенсеном. Новая роль пришлась ему по вкусу – здесь опасность имела свой конкретный смысл.
Возвратившись в номер, он сразу заметил озабоченное лицо Оры. Она без улыбки ожидала его, прислонившись к мраморной колонне. Марио сразу понял, что это значит. Он обнял ее и спросил, не успев поцеловать:
– Миссия?
Она молча кивнула. Он взлохматил копну ее золотистых волос, не чувствуя никаких сожалений. Его вновь охватило знакомое чувство триумфа. Он уже был далеко от Оры.
– Игона, – сказала она. – Я даже не знаю, где это. И в атласе ничего не сказано. Какой-нибудь мирок на окраине Галактики?
– Уж не какой-нибудь, – возразил он, – коли требуется наше вмешательство.
Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он чувствовал жар ее прильнувшего к нему тела.
– Ты вернешься?
– Конечно, – в его голосе не было большой уверенности.
И откуда ей было взяться? Никто и ничто не могло надолго захватить Марио, кроме темпоральных коммандос.

Накануне старта Ливиус бродил по предместьям Шенграна в поисках собутыльников, драки или любого другого скандального дела. По натуре своей Ливиус был авантюристом. Вкус к опасности и насилию привел его в темпоральные коммандос. Его не волновали высокие принципы. Он жил согласно собственным инстинктам. Ливиус родился на одном из бедных и перенаселенных миров и, наверное, занялся бы пиратством или иными темными делишками, не предложи ему выборщики иную долю. Он покинул родную планету раз и навсегда и свободное время проводил в больших городах старых миров, не заботясь о своей репутации. Он знал, что профессия защитит его от агентов Арха и нередко злоупотреблял этим. О его схватках с полицией ходили легенды. Когда он бывал в хорошем расположении духа, ему хватало разбить десяток роботов, чтобы внести, как он говорил, оживление в свою скучную жизнь. Он не связывал себя семейными узами, выбирал друзей на один день и не сожалел о расставании с ними. Когда этот высокий, сутулый и угловатый человек с лицом, покрытым шрамами, которые он отказывался удалить с помощью биопластических операций, появлялся в тавернах, в них тут же поднимался радостный шум. Он любил успех, но презирал льстецов. Себя он считал одиноким волком и терзался лишь в те моменты, когда снисходил до жалости.
В тот вечер его грызла скука. Ливиус хотел было угнать корабль с астродрома, обманув роботов-охранников, и ради острых ощущений промчаться на нем вместе с приятелями вблизи солнца. Но как-то вдруг эта затея показалась ему детской забавой. Он ощущал зуд в руках. Близился кризис. В такие дни его томило неосознанное желание либо принять участие в необычном путешествии в другую галактику, либо вернуться на родную планету. Тогда даже нежные руки шенгранских женщин не могли вывести его из глубокой тоски, а психологов к себе он никогда не подпускал. Это его состояние однажды ощутили на себе агенты Арха: он убил одного из них, но скандал замяли. Агентов Арха не любили, да и заменить их было легче, чем членов коммандос.
Из кармана донесся резкий звук. Ливиус достал передатчик.
– Ливиус? – спросил робот.
– Он самый.
– Вы можете принять участие в миссии или отказаться от нее, – сообщил робот, четко выговаривая слова. – В случае согласия завтра отправляетесь на Игону.
– Кто командир? – хриплым голосом осведомился Ливиус.
– Координатором назначен Йоргенсен.
– Согласен.
Лицо Ливиуса просветлело.
– Да будет благословенно имя Арчимбольдо Урцайта, – тихо пробормотал он.
– Простите? – поинтересовался робот.
– Ничего. Я отблагодарил некоего Арчимбольдо Урцайта.
– Мне не известен ни один живой человек, носящий это имя, – проговорил робот. – Но пять веков назад существовала историческая личность с таким именем. Доктор Арчимбольдо Урцайт разработал математический принцип и провел первые практические опыты по путешествиям во времени.
Роботы не упускали случая щегольнуть своими знаниями, и это бесило Ливиуса. Он весьма сожалел, что кибернетики сочли необходимым снабдить роботов небольшой долей разума.
– Именно его я и имел в виду, – сказал Ливиус и не без злорадства подумал, какое смятение вызвал в мыслительных цепях робота.
Робот помолчал, затем после паузы проговорил:
– Я регистрирую ваше согласие. Да будет вечным величие Арха.
На Шенгран опускался вечер. В терминах универсального времени у него было в запасе еще двадцать часов. Он посмотрел на небо, где уже зажглись искусственные луны. Двадцать четыре уровня улиц сплелись в громадной сверкающий лабиринт. Из подвесных садов исходил пьянящий запах. Над астродромом темной гигантской тенью висел пузатый коммерческий корабль с потушенными ходовыми огнями.
– Ну что ж, пойдем выпьем на последний сегир во славу старика Арчимбольдо Урцайта, – громко проговорил Ливиус, расправляя складки плаща.

Шан д'Арг утверждал, что прибыл из Солнечной системы, мифической колыбели человечества. И как ни удивительно, акты гражданского состояния подтверждали его слова. Он немало гордился своим происхождением, утверждая, что некогда его род пользовался известностью на Соль-4, как тогда называли Марс. Он уже дважды участвовал в экспедициях за пределы Галактики, сражался против кристаллов Капеллы, истреблял мыслящих насекомых Сириуса, которые в результате непонятной мутации смогли покинуть свой родной мир и стали расселяться по всей Галактике. Дело предполагалось решить с помощью коммандос темпорального воздействия, но оказалось, что мутация была следствием вмешательства одной из коммандос. Не желая рисковать, Федерация решила сбросить на «зараженные» планеты миллионы роботов и нескольких воинов. Люди шли на верную смерть. Но Шан д'Арг сумел остаться в живых.
У Шан д'Арга была желтая кожа и раскосые глаза. Антропологи считали его редчайшим представителем одной из древнейших рас. В нем в полной чистоте сохранились ее признаки. Это было большой редкостью – в Федерации первичные расы смешались настолько, что стерлись все соматические различия. Правда, по мере расселения в разных мирах появились новые отличия. Излучения солнца, состав воздуха, гравитация, климатические условия – вот долговременные факторы формирования новой расы.
Шан д'Арг увлекался историей, с его уст не сходили названия битв и имена забытых героев. Он говорил об античности Солнечной системы как о благословенной эпохе, когда люди сражались с радостью и страстью. Ему хотелось подобно им владеть мечом, топором, пулеметом. Он искусно управлялся с древним оружием. Ему случилось на Танатосе принять участие в турнире гладиаторов, но он вернулся оттуда, исполнившись отвращения, ибо не разделял вульгарного вкуса к убийству.
Накануне старта на Игону он томился в неясном ожидании у себя дома среди оружия, книг, блоков магнитной памяти. Когда его терпению пришел конец, он вызвал Альтаир.
– Хочу отправиться с миссией, – коротко потребовал он.
– Завтра отбывает одна из них, – ответил робот. – Но выборщики не предусмотрели вашего участия. Однако я могу предложить вашу кандидатуру.
– И побыстрее, – сухо приказал Шан д'Арг.
Он с нетерпением ждал ответа, занимаясь точкой меча – столь тонкую работу он не доверял автоматам. Услышав ответ, он вздохнул полной грудью:
– Ну что ж, Игона так Игона.

Эрин, молчаливый гигант с непокорной копной рыжих волос, накануне старта шел на приступ труднейшей вершины Тиморгских гор на Зефионе-6. Голубоватое поле энергетического шлема защищало его лицо от холода и позволяло нормально дышать даже в разреженном воздухе больших высот. Он шел по гребню гладкой, как стекло, черной скалы, на которой ему помогали удерживаться присоски на ботинках. Преодолевая ледяные порывы ветра, он медленно приближался к острому, словно игла, шпилю, который вознесся над горным массивом. Эрин уже начал ощущать усталость. В глазах рябило от легких туристических летательных аппаратов, которые весь день носились вокруг. Когда-то он и сам любил кружить на них над горами, но теперь предпочитал радость неторопливого продвижения, чувство усталости и триумф нелегкой победы. Он брал с собой лишь минимум снаряжения.
Стоя над горами, он упивался ощущением могущества и безмятежного спокойствия. Он часто рисковал в космосе, проносился в опасной близости от звезд, приближался к планетам с такой скоростью, что они в мгновение ока вырастали на экране из булавочной головки в необъятный шар, на котором проступали очертания континентов, тени горных хребтов и города, похожие на светящиеся шляпки гвоздей. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем чувством, которое обуревало его на покоренной вершине – он ощущал принадлежность к окружающему миру и, застыв между небом и землей, в полком безмолвии созерцал проделанный путь.
Горы нигде так и не покорились человеку окончательно, и только загнанный на задворки души страх перед ними заставлял туристов кружить вокруг них под надежной защитой техники. Эрин относился к горам с опаской и уважением. Он понимал, почему народы древности селили своих богов на самых недоступных вершинах и карабкались к ним, проникшись смирением.
Он знал, что тысячеметровый обрыв имеет куда большую протяженность, чем миллион километров в космосе. Космос смазывает расстояния, излечивает от головокружения, уничтожает глубины, выстраивает звезды в одну линию, словно пешки на шахматной доске. Летающие туристы и не подозревали, сколько тайны и страха в каждой расщелине, трещине, отвесной стенке, качающейся скале, утонувшем во мраке откосе.
Эрин уже собирался расположиться на ночь у подножья островерхой вершины, когда в наушниках прозвучал негромкий сигнал.
– Эрин слушает.
– Миссия на Игону. Отбываете завтра вместе с Йоргенсеном.
– Хорошо, – ответил Эрин и бросил взгляд на вершину. Он еще вернется сюда. А она подождет. Ждала миллион лет, подождет и еще немного.
– На Альтаире следует быть сегодня вечером.
– Это невозможно. Я нахожусь в горах Тиморг, в двух сутках ходьбы от ближайшего передатчика материи. У меня нет летательного аппарата. Однако даже с ним мне пришлось бы добираться несколько часов. Но вы можете прислать за мной корабль. Он подберет меня здесь и немедленно переправит на Альтаир.
– Я постараюсь.
Не пришлось ждать и нескольких минут.
Гигантская масса Патрульщика материализовалась над головой Эрина. Федерация не скупилась на расходы, если дело касалось членов коммандос. Корабль бесшумно возник из пространства. В его брюхе, словно глаз, распахнулось отверстие, куда и всосало Эрина. Он еще не успел отдышаться, как Патрульщик уже покинул систему Зефиона.

Нанский был одержим космосом. Накануне старта на Игону он находился на борту своей фотонной яхты в поясе астероидов малоизвестной системы. С ним вместе были его жена Нелле и двое сыновей. Оба подростка настолько свыклись с путешествиями в космосе, что не теряли присутствия духа даже во время нейтринной бури.
Они занимались поисками корабля, который потерпел крушение несколько веков назад, во времена расцвета навигации в пространстве. Нанский надеялся найти корабль и переправить его в музей космических судов, который давно организовал у себя дома, в системе Тлон.
Нанский знал, что благополучие Федерации зиждется на передатчиках материи, которые позволяли мгновенно пересылать людей и грузы на любую планету. Он понимал, что упадок классической космической навигации вполне логичен и отражает нормальный исторический процесс. Ведь Федерация неуклонно превращалась в гигантский город размером в пол-Галактики, обитатели которого с каждым годом все больше теряли ощущение огромности расстояний, разделяющих звезды, поскольку для перехода из одной солнечной системы в другую требовалось лишь переступить порог передатчика.
Нанский не хотел мириться с подобным отрицанием космоса. Он жил ради него, как Йоргенсен – ради мучивших его вопросов, как Марио – ради музыки, как Ливиус – ради разгула, как Кносос – ради моря и как Шан д'Арг – ради звона оружия.
Время было другим измерением. Оно позволяло Нанскому заново открывать космос.
Вызов Альтаира приняла Нелле. Она переживала за мужа каждый раз, когда он отправлялся в очередную экспедицию, о которых почти не говорил, хотя не имел секретов от жены. Ее страшила не угрожавшая ему опасность, а его пребывание там, где существовал соблазн встречи с молодой цивилизацией, имеющей развитый космический флот. Она так до конца и не поняла Нанского. Он был человеком скрытным и мог однажды, оседлав комету, навсегда удалиться к иным берегам. Она понимала, что рискует, когда пятнадцать лет назад выходила за него замуж. И все это время она таила страх в себе, хотя каждая миссия Нанского заново пробуждала ее тревогу.
Нелле в двух словах пересказала сообщение мужу. Он проницательно посмотрел на нее.
– Как поступим? Могу тебя оставить здесь?
– Мы продолжим поиск. Ведь ты скоро вернешься.
– Не уверен. Лучше возвращайся на Тлон. Сюда прилетим позже.
Все было сказано. Она ни разу не пыталась отговорить мужа отказаться от участия в темпоральных экспедициях. Фотонная яхта перешла в подпространство и вынырнула в космосе вблизи планеты, где стоял передатчик материи. Нанский поцеловал жену и покинул яхту. Он метеором пронесся через атмосферу в автономной шлюпке и сел рядом с Центром межзвездных путешествий. Стояла глубокая ночь, и гигантский купол Центра сверкал в свете искусственных лун.

Так все семеро почти в один и тот же час универсального времени перешагнули порог передатчика материи и оказались на Альтаире в одном зале. Они явились из разных концов Галактики благодаря изобретению тысячелетней давности, сделанному в эпоху, когда еще не существовало Федерации.
Лишь Йоргенсен и Нанский знали, что значат передатчики материи для Федерации. Но только Йоргенсен задавался вопросом, а не создается ли сходная сеть связи во времени между веками, сеть, которая обеспечит единство сложенного из тысяч миров галактического города не только в пространстве, но и во времени.

2 

Год? 3161.
Место? Планета Игона, которая вращается вокруг ничем не примечательного желтого солнца.
У Йоргенсена мелькнула невольная мысль, что ему суждено родиться через двести пятьдесят лет в нескольких десятках световых лет отсюда. Но он не мог окончательно убедить себя в этом. Он существовал в Настоящем. И не допускал, что в его родном мире его еще нет, а живут давно забытые предки. И в то же время он знал, что так оно и было. Даже если разум находил подобную ситуацию совершенно невероятной.
– Принцип первый, – цедил Йоргенсен, почти не разжимая губ. – Путешествие во времени возможно лишь при одновременном перемещении в пространстве на достаточно большое расстояние, чтобы не внести интерференции в причинную ткань Вселенной.
Это была физическая истина. Хотя первый принцип не совсем точно выражал ее суть. Но был близок к ней. При любом путешествии во времени возникали интерференции. Но, поскольку расстояния между точкой старта и точкой финиша были велики, с интерференцией можно было не считаться.
«Логично, – подумал Йоргенсен. – Если было бы возможно вернуться в свое собственное прошлое, прошлое родного мира, изменения, привнесенные в его историю этим возмущающим возвратом, создали бы ряд парадоксов. Писатели, жившие в эпоху начала освоения времени, любили жонглировать такими возможностями. Они выдумывали путешественников во времени, которые убивали своих предков и тем самым переставали существовать, а вследствие этого не могли совершить роковое путешествие и снова оказывались в мире живых и так далее и тому подобное.
Но реальность исключала парадоксы. Писатели, если можно так выразиться, оставались на бобах. В свое собственное прошлое вернуться было нельзя, а потому и исключалась возможность его изменения. Вернее, путешествие было возможным, но для этого следовало преодолеть сопротивление континуума, что требовало чудовищного количества энергии, равного тому, которое будет израсходовано на создание новой вселенной со всеми изменениями, внесенными в ее причинную ткань.
Реальность допускала путешествие во времени при наличии определенных условий. Между двумя удаленными мирами почти нет причинных связей. Все происходит, как если бы речь шла о двух независимых вселенных. А потому возможно, затратив количество энергии, необходимое для компенсации этого «почти», перенестись в прошлое или будущее одного из этих удаленных друг от друга миров».
Второй принцип – причинная ткань конкретного мира может быть представлена в качестве конуса, вершина которого устремлена в прошлое, а основание находится в будущем. Первое следствие: чем глубже надо проникнуть в прошлое, тем больше интерференции вносится в глобальную структуру причинности и тем выше расход энергии на путешествие. Второе следствие: чем дальше в космосе находится точка старта, тем глубже можно проникнуть в прошлое исследуемого мира. Третье следствие: при определенном количестве затрачиваемой энергии точка прошлого планеты, в которую может попасть путешественник во времени, есть функция расстояния между этой планетой и точкой старта.
Именно поэтому центром Федерации был выбран Альтаир. Ближайшие к нему миры держались Федерацией в крепкой узде. И коммандос производили коррекции истории на большом отдалении – либо в центре Галактики, либо на ее противоположном краю.
– Я появлюсь на свет через двести пятьдесят лет, – тихо повторил Йоргенсен. – Мне известна история Федерации на три века вперед, до самого моего рождения. Что будет дальше, я не знаю. Но, быть может, в данный момент в Галактике есть путешественники из далекого будущего, которые знают, что будет после нас, после Федерации, и в глазах этих людей далекой цивилизации мы выглядим просто варварами. Если бы мы могли встретить их, узнать будущее, узнать, чем завершится наше путешествие на Игону!
Третий принцип категорически исключал такую возможность. «Любое путешествие в будущее, а если говорить шире, любое общение с будущим требует затрат энергии больших, чем ее истрачено за все время существования континуума. Ибо положение путешественника во времени определяется не по отношению к абсолютной системе отсчета, а относительно точки его старта. А значит, искажения и интерференции, вносимые в цепь причин и следствий, могут оцениваться лишь относительно точки старта».
Третий принцип был самым простым. Это был перенос на структуры времени принципов относительности, которые в глубочайшей древности сформулировал, по мнению одних, Пифагор, а по мнению других, – Эйнштейн.

Игона выглядела гостеприимной. Они стояли на поляне, окруженной зарослями гигантских грибов. Никаких животных. Красная почва, голубое небо. Ласковое солнце. Спокойный влажный воздух.
Нанский и Марио занимались установкой темпорального маяка, чтобы отыскать вход в Абсолютное Вневременье и вернуться в свой век на Альтаир. Остальные молча, настороженно наблюдали за ними. Но лица их этого не обнаруживали.
Когда маяк был закончен, его замаскировали под обычную скалу – если кто-то пройдет мимо, ничего не заметит, а коснувшись, получит легкий удар током.
– Далаам, так называется город, в котором нам предстоит действовать, – начал Йоргенсен, когда члены коммандос собрались вокруг. – Он находится в десятке километров к северу отсюда. Тропинка, которая ведет вниз, к подножью обрыва, где раскинулся город, проходит рядом. Но мы не пойдем по ней. Лучше как можно дольше оставаться незамеченными.
Он на мгновенье замолк и критически оглядел снаряжение своих товарищей. Он проводил осмотр трижды еще до того, как покинуть Альтаир, он доверял своим людям, но малейшая небрежность могла свести на нет их шансы на успех.
Соседний гриб с резким хлопком выбросил в воздух тучу спор. Вся семерка мгновенно бросилась врассыпную, схватившись за оружие. Затем, сунув оружие за пояс, они медленно вернулись на прежнее место. Пурпурный туман, повисший над грибом, напомнил Йоргенсену спирали в скульптурах Арана. На губах Марио играла ироническая улыбка.
– Уже нервничаем! А что будет через неделю?
Остальные промолчали.
– Войдем в Далаам пешком, – сказал Йоргенсен. – Так мы привлечем меньше внимания и лучше познакомимся со страной. Использовать оружие и защитные поля разрешаю лишь в крайнем случае. Если нам придется разлучиться, сбор в этой точке. Те, кто вернутся первыми, обязаны ждать остальных в течение трех месяцев. Затем могут возвращаться на Альтаир. Связь с Игоной будет прервана, и ее практически не удастся восстановить. Опоздавшие навечно останутся пленниками этого мира.
Все согласно кивнули. Эту возможность они учитывали в любом путешествии. Случалось, целые коммандос намеренно оставались в прошлом, хотя это было категорически воспрещено из-за серьезных нарушений причинной ткани. Но Федерация практически не располагала средствами наказать тех, кто растворялся в глубине времен.
– Не думаю, – добавил Йоргенсен, с трудом выдавив из себя улыбку, – что эта экспедиция столкнется с существенными трудностями. Скорее всего, нас ждет приятное времяпровождение.
– И даже драчки не предвидится? – с надеждой в голосе спросил Ливиус.
– Надеюсь, нет. Туземцы пользуются репутацией мирных людей.
– Однако через четыре-пять веков грозят Федерации великими опасностями? – осведомился Марио.
– По-видимому, если их техника быстро развивается. Я знаю не больше вашего. Это заботы прогнозистов. Они, не вдаваясь в подробности, указывают нам, какие операции следует осуществить. Для меня сущая загадка, какими неприятностями грозит Федерации такой мир, как Игона.
– Быть может, мы узнаем это, – заметил Шан д'Арг. – Хотя, судя по сообщенным нам сведениям, эти люди до противности миролюбивы. У них богатый язык, но в нем практически отсутствуют термины, относящиеся к оружию. Они даже не знают, что такое война.
Семерка двинулась в путь. Шан д'Арг и Ливиус шли во главе. За ними следовали Йоргенсен и Марио. Арне Кносос прикрывал левый фланг, а Нанский – правый. Замыкал шествие Эрин.
Они шли, лавируя меж гигантских грибов. Дважды сменили направление, чтобы отойти от тропы – простой проселочной дороги с глубокой колеей. Шан д'Арг презрительно сплюнул сквозь зубы.
– И этих людишек боится Федерация, – пробурчал он.
– Бывали и быстро прогрессирующие миры, – возразил Марио. – Федерация предпочитает не рисковать.
– Я-то думал, что они по меньшей мере овладели атомной энергией и начали запускать в космос корабли.
– Не стоит судить о развитии цивилизации по проселочной дороге. Вы прекрасно знаете, что их техника в зачаточном состоянии. Или вы невнимательно отнеслись к информации?
– Ну, на память не жалуюсь, но ума не приложу, зачем мы сюда явились.
– В наши функции это и не входит.
«Как бы не так, – хотел было возразить Йоргенсен. – Если мы не будем вникать в события, кто сделает это за нас? Специалисты? Куда им. Мы, наверно, единственные, кто может системно оценить проблему, постичь суть вещей, ведь наше восприятие не ограничено шорами узких знаний».
Но промолчал. Они обсуждали эту тему уже сотни раз.
Выйдя вторично на тропу, они едва не столкнулись с аборигеном, трусившим верхом на какой-то местной зверюге. Это был тучный человек преклонного возраста, его удлиненный череп казался длиннее из-за громадной лысины. На нем была коротенькая туника, не закрывавшая болтавшихся по бокам животного ног. Его «конь» имел приплюснутую голову с двумя треугольными глазами, длинную шею рептилии и короткий темно-голубой мех. Животное семенило на шести странно сочлененных ногах. С первого взгляда трудно было определить, относилось ли оно к живородящим или яйценосам или способ его размножения был столь же необычен, как и облик. Абориген явно был человеком. Маловероятно, чтобы эволюция на этой планете породила гуманоида, скорее всего, цивилизация на Игоне возникла после крушения звездолета. Уцелевшие пассажиры размножились и заселили эту мирную планету.
Семерка прижалась к земле, спрятавшись за грибами. Животное помотало головой влево и вправо, но не остановилось. Всадник выглядел весьма довольным собой. Он беззаботно глядел в небо и не заметил бы семерку, даже если бы она пересекла тропу перед самым его носом. Пришельцы из будущего успели заметить, что глаза животного двигались независимо друг от друга.
Вскоре абориген скрылся из виду.
– Он направляется в Далаам, – шепнул Йоргенсен.
– Похоже, торговец, – добавил Ливиус.
– На Игоне нет торговли, – поправил его Марио.
– Так нам сказали. Но не бывает планет, где нет купли и продажи.
– Существует Игона, – продолжал настаивать Марио.
– Прежде чем поверить, следует проверить, – возразил Ливиус. – Эти ребята из разведки считают себя всезнайками, а в половине случаев ошибаются. Вспомните-ка Мизар. Они утверждали, что техника туземцев не превышает уровня К-. А на самом деле оказалось, что они добрались до верного Д+. Просто туземцы предпочитали глинобитные хижины баракам из железобетона, пластической стали и стекла.
– Ошибка была исправлена, – заметил Марио.
– Исправили ее мы. В последний момент.
Они снова двинулись вперед. Грибной лес стал редеть, а сами грибы едва превышали человеческий рост. Семерка продолжала путь с предосторожностями.
Уже была видна граница плато. Вдали, по ту сторону гигантского разлома, в легком тумане проглядывала скалистая вершина. Далаам лежал внизу, в каньоне, и пока оставался невидимым.
Солнце спустилось уже к самому горизонту, когда они вышли на край обрыва. Период обращения Игоны вокруг своей оси составлял сто девяносто два стандартных часа, и им следовало привыкнуть к длинным дням и ночам. Они сделали большой круг, чтобы оставить тропу в стороне. Здесь местность была совершенно открытой. Позади них над грибами плавал красноватый туман, ленивый ветерок разгонял его.
Нападение застигло их врасплох. Они не успели ни броситься на землю, ни увидеть оранжевую вспышку – их окружило жаркое пламя. Но снаряжение сработало быстрее рефлексов. Энергетические щиты закрыли их до того, как излучение достигло опасного уровня. На шлемах с клацаньем раскрылись и пришли во вращение антенны датчиков, призванных установить источник термоизлучения.
Атака длилась не более сотой доли секунды.
Ливиус с кривой ухмылкой достал оружие.
– Успокойся, – крикнул Йоргенсен, – ты даже не знаешь, где они!
Стрелки индикаторов невозмутимо вращались с той же скоростью, что и антенны, не собираясь замереть. А ведь оружие такой мощности должно было иметь мощный генератор из металла, излучающий громадную энергию. Засечь такую штуку было проще простого. Но датчики не показывали ничего.
Люди даже не знали, в какой стороне укрыться. Конечно, энергетические щиты могли прикрыть их от любого излучения, но тратить запасы энергии, еще не вынудив противника нанести решающий удар, было неосмотрительно.
– Однозначного вывода сделать нельзя, – категорично заключил Шан д'Арг. – Либо на нас никто не нападал, и мы стали на сотые доли секунды жертвой галлюцинации, оказавшей воздействие на наши датчики, либо излучатель находится на расстоянии более тридцати километров, а это мало вероятно. Возможно, наш противник располагает миниатюрным адекватным снаряжением, которое практически нельзя засечь. Последняя гипотеза ничуть не менее фантастична, чем предыдущие. Подобным оружием в весьма ограниченном количестве располагает только Федерация. Оно предназначено для темпоральных коммандос и некоторых патрулей космической службы. Для его изготовления требуется уровень А+, то есть уровень развития передовых миров Федерации.
– Поищем укрытие, – предложил Нанский. Ему было явно не по себе. Его никто не считал трусом, но термоизлучение потрясло его. Отправляясь на Игону, он не допускал вероятности нападения. К тому же против них впервые использовалось могучее оружие. Он никогда не разделял прекраснодушной уверенности остальных в техническом превосходстве Федерации. Ему приходилось находить в космосе корабли, конструкция которых была ему совершенно непонятна, а происхождение и возраст неизвестны, и это не могло не давать пищи для размышлений. В космосе явно существовали, а может, и существуют цивилизации, уровень развития которых ни в чем не уступает Федерации.
– Зачем? – спросил Йоргенсен, следя за Ливиусом, срывов которого всегда побаивался. – Щиты работают, а противник с легкостью отыщет нас в любом укрытии. Мы же не знаем ни где они, ни кто они.
– Думаю, будет разумным считать противника жителем данной планеты, и он прекрасно осведомлен о цели нашего прибытия, – с расстановкой произнес Арне Кносос. – Никто не стреляет по незнакомым людям без предупреждения, даже если они носят непривычную одежду. И только обитателям этой планеты есть смысл уничтожить нас.
Они уселись в кружок. Энергетические щиты светились непривычно ярко.
– На Альтаире появился предатель, – решительно заявил Ливиус. – Кто-то продал им оружие и сведения о нашей миссии.
Марио расхохотался.
– Среди твоих друзей слишком много уголовников, и ты привык смотреть на мир их глазами. Игонцы сами могли создать такое оружие.
– Значит, ошиблась разведка, присвоив им уровень К+.
– Возможно. Развитие Игоны могло быть весьма быстрым. Когда собирала свои сведения разведка? Пятьдесят или сто лет назад? А мы действуем на несколько десятков лет позже. Некоторые миры за такой промежуток времени успевают многое.
– Из твоих слов, Марио, вытекает и другое, – процедил Нанский. Его лицо посерело, черты заострились. – Они умеют перемещаться во времени. И перемещаются в пределах своей планеты. А потому знают, зачем мы явились.
– Глупости, – проворчал Эрин.
Йоргенсен поднял руку.
– Вы что-то хотите сказать, – спросил он, поворачиваясь к Нанскому.
Астронавт кивнул. Его руки слегка дрожали. Он глубоко вздохнул, приоткрыл рот, но никак не мог заставить себя заговорить.
– Существует одно предположение, – наконец решился он. – Никто из вас не решается выдвинуть его. Представьте, что наш противник явился не с Альтаира и он не уроженец Игоны. Он может представлять совсем иную цивилизацию.
– Невоз… – начал было Ливиус, но слова застряли у него в горле. Он уставился на Нанского. Потом медленно обвел взглядом лица остальных – скептические улыбки не могли скрыть ужаса.
«Такую возможность трудно представить, однако в глубине души каждого из нас поселился страх, – подумал Йоргенсен. – Только Нанский мог выдвинуть такую гипотезу, уж он-то знает космос. Другие просто не в состоянии допустить, что в Галактике может существовать иная межзвездная цивилизация, кроме Федерации. Всякий раз, отправляясь в экспедицию, мы задаем себе один и тот же вопрос: „Кто нас ждет, настоящий противник или нет? Может быть, этот противник уничтожит нас и тем самым преподнесет горький урок Федерации“.
Враг из космоса.
Или из времени.
– Нам надо избрать новую тактику, – сказал Йоргенсен. – Наши инструкции предполагали уничтожение ключевых пунктов Далаама и психологическую обработку некоторого количества аборигенов. Но теперь возникла принципиально новая ситуация.
Он отвечал за коммандос. В обычных условиях каждый из них знал, что должен делать. Но сейчас наступил кризис.
Он вдруг ощутил, как одиноки и беззащитны они, несмотря на свое вооружение и могущество. Сейчас Федерация ничем не могла им помочь. Надо было самим спасти собственную жизнь и обеспечить успех экспедиции.
Йоргенсен принял решение. Они снова двинулись в путь, но избрали иной боевой порядок. Они рассыпались по местности, удалившись на несколько сотен метров друг от друга. Время от времени они вглядывались в оставшийся позади грибной лес.
Они достигли края плато, нависшего над глубокой расщелиной. Туманная дымка скрадывала детали.
Они подошли к самому обрыву и расположились в защитном порядке. Антенны на шлемах непрерывно вращались.
Йоргенсен лег на землю на самом краю пропасти и заглянул вниз. Рядом с ним стоял Эрин – носки его ботинок были буквально в миллиметре от пустоты.
Судя по картам, они вышли прямо к Далааму. Он должен был лежать у подножья.
Йоргенсен поискал глазами город – его не было. Он ожидал увидеть строения, улицы, машины, оживленную сутолоку. А внизу был лишь голубовато-оранжевый лес с пятнами полян. Деревья были настоящими великанами, некоторые экземпляры достигали трехсотметровой высоты.
Йоргенсен сменил настройку бинокля. Расстояние словно исчезло. Перестали мешать хлопья тумана. Йоргенсену казалось, что он парит над вершинами деревьев. Его внимание привлекло какое-то белое пятно – оно выделялось на фоне леса и земли. Строение. Неподалеку еще одно. И еще. Город постепенно обретал очертания.
Лес не просто скрадывал контуры города – он был его частью. Туземцы вырастили лес прямо в городе – у Йоргенсена исчезли всякие сомнения в этом. В остальной части ущелья не было даже признаков деревьев. В полученных ими данных о лесе не упоминалось. Там говорилось об обычном городе, характерном для формации полеводов и животноводов. Деревья в момент сбора информации еще не существовали.
«Сколько времени надо дереву, чтобы достигнуть трехсотметровой высоты? – спросил себя Йоргенсен. – Пятьсот, тысячу лет?».
Он еще раз переключил бинокль. Теперь он видел сквозь густую листву леса. Он словно опустился на дно ущелья. И сделал удивительное открытие – города как такового не существовало.
Йоргенсен встал и подозвал Марио.
– Что скажешь?
Марио пожал плечами. Он жевал питательную таблетку.
– Не будь этого солнца, рельефа и растительности, полностью соответствующих разведданным, я бы сказал, что мы не туда попали. Слишком много несоответствий.
– И город, – добавил Йоргенсен. – Он находится на указанном месте, но совсем не похож на город.
– Ну и что? – саркастически хмыкнул Марио. – А собственно говоря, что такое город?
«В самом деле. А что такое город? – задумался Йоргенсен, пытаясь осмыслить отсутствие упорядоченности в расположении белых домиков, скрытых под сенью деревьев. – Место для совместной жизни множества людей? Комплекс расположенных по единому плану зданий, монументов и площадей?».
Он видел города более чем на сотне планет. Подземные города, города-небоскребы с многоэтажными улицами, подводные города и даже города в открытом космосе. Первобытные деревянные города и ультрасовременные города из стали и стекла. Но у всех у них была одна общая особенность. Улицы. Словно сеть или система капилляров.
В Далааме не было улиц. Только тропинки между домами, которые никуда не вели. Отсутствовало и подземное движение. Датчики обнаружили бы его. Движения вообще не было. Изредка они видели туземца, который неспешно трусил по тропинке, исчезал в густой тени у самого ствола дерева, затем появлялся снова или не появлялся вовсе. Обычно туземец шел с пустыми руками. И цель его перемещения оставалась неясной.
Не было в Далааме и памятников. И ничего, что хотя бы отдаленно напоминало официальное здание, общественное сооружение, мэрию, завод или даже просто хлев. Не просматривались дороги, по которым в город извне доставлялись бы продукты и промышленные товары. И никаких полей ни вокруг города, ни под деревьями.
Йоргенсен попытался прикинуть, сколько человек жило в этом лесу. Его аппаратура не позволяла заглянуть внутрь жилищ. У них были слишком толстые стены. Видно было с полсотни домиков, каждый из которых мог приютить пять-шесть человек. Лес раскинулся на несколько десятков квадратных километров. В Далааме могло жить тысяч пятьсот. Если не миллион.
А им сказали двадцать пять тысяч. В крупнейшем городе Игоны! Двадцать пять тысяч людей, занятых возделыванием земли, разведением скота, охотой. Никакой торговли. И никаких деревьев.
Сведения явно были ложными.
Йоргенсен выпрямился. Чистое небо. Солнце почти не сдвинулось. События на Игоне казались невероятными. Но реальность весомее любых, даже самых достоверных сведений.
Они ощутили движение земли под ногами через четверть секунды после того, как сработали датчики, и отпрянули от края пропасти. Вибрация усилилась. Противно заныло в лодыжках.
Йоргенсен понял, что последует дальше. Он подал знак «Прочь от края». Кнососа подвела нерасторопность. Трещина разверзлась раньше, чем он отшатнулся от бездны. Весь край обрыва рухнул в пустоту.
– Инфразвук, – рявкнул в наушниках голос Марио.
Кносос падал вместе с громадным обломком скалы. Когда скорость падения достигла угрожающего предела, автоматически включился антигравитационный парашют. Кносос завис над ущельем, глядя, как катятся вниз громадные камни. Когда до остальных донесся грохот, они бросились к краю пропасти. Обвал чудом не затронул лес.
А может быть, не чудом?
Кносос парил внизу, словно паук на паутинке. Затем он включил двигатель, медленно взмыл вверх и опустился рядом со всеми. Он улыбался, но в его лице не было ни кровинки.
– На этот раз пронесло, – выдохнул он.
Вторая атака была столь же внезапна, как и первая. Йоргенсен с тоской прикинул, какое по счету нападение сломит их дух. Морально они небыли подготовлены к обороне, за исключением, наверное, молчаливого Эрина с его стальными нервами.
Йоргенсен вдруг сообразил, что слышит в наушниках голос. Говорил Марио, остальные внимательно следили за его речью.
– …не были в настоящей опасности. До сих пор наши системы защиты срабатывали как надо. Если противник действительно осведомлен о наших целях и средствах, сомнительно, чтобы он стремился нас уничтожить. Это, скорее, похоже на предупреждение. Эдакий ультиматум – покиньте планету, иначе вам несдобровать. Думаю, нас хотят просто-напросто запугать.
Голос Марио был спокоен. Его слова, словно ледяной душ, окатили остальных, и Йоргенсен почувствовал, как тают его собственные страхи. По правде говоря, ни он сам, ни его компаньоны настоящего страха не испытывали. Их смятение объяснялось другим – они попали в центр невероятных событий, никак не вязавшихся с полученной информацией. Обстановка была выше их понимания. И посланца всемогущей Федерации, отправленного на захудалую планетенку, это не могло не унижать.
Йоргенсен снова посмотрел на город. Кое-что начало проясняться. Казалось, низкие строения объединены в группы от восьми до двенадцати домиков, связанных тропками. Группы между собой соединяли петляющие меж деревьев дорожки. Издали это все казалось формацией из гигантских живых клеток.
Поведение туземцев по-прежнему ставило в тупик – большую часть времени они разгуливали с пустыми руками и, похоже, не подозревали, что такое работа. У них не было даже никакого разделения труда. Более того, жители Далаама, казалось, вообще не имели профессий.
«Как живут туземцы? Где добывают пищу? Кто одевает их?»
Люди выглядели беззаботными – большего Йоргенсен с тысячеметровой высоты уловить не мог.
Быть может, в Галактике Игона наилучшим образом соответствовала понятию рая? Чиновники Арха обосновали необходимость «коррекции истории» Игоны «агрессивными и воинственными устремлениями ее обитателей». Это совершенно не вязалось с тем, что наблюдал Йоргенсен. Но официальные соображения Арха редко совпадали с истинными. Они просто позволяли излишне щепетильным членам коммандос не испытывать угрызений совести. Единственное, что двигало Архом, было укрепление собственной власти.
Принципы «коррекции истории» были на удивление просты. В первые времена вмешательство коммандос было чисто материальным – физическое уничтожение неугодных людей, городов и целых планет. Но с веками появились иные способы воздействия. Коммандос обрабатывали коллективную психику общества. Они вводили в подсознание некоторого количества индивидуумов понятия, мнения, иными словами, «архетипы» мышления, которые через несколько десятилетий проникали в коллективное подсознание. И тогда вспыхивали войны, процветающие цивилизации загнивали по неведомым причинам. И никто не подозревал, что зародыши их гибели были привиты им десятилетия назад коммандос темпорального воздействия. Чаще всего эти зародыши представлялись безобидными мелочами, но, развиваясь, оборачивались социальным раком.
Таким чудовищно-безжалостным, невидимым и неотразимым оружием пользовалась Федерация в своей неправой борьбе с будущими конкурентами.
«Это – преступное оружие», – говорил себе Йоргенсен, наблюдая спокойную и счастливую жизнь далаамцев. В тщательно опечатанной металлической коробке, которая лежала в одном из его карманов, хранились записи для гипнотического внушения разрушительных идей. Ему захотелось выхватить эту коробку и забросить подальше. Но он не мог решиться на это. Его слишком долго воспитывали в духе верности Федерации.
«Что думают другие? Марио, по-видимому, все понимает, об этом говорит его снисходительная улыбка. Ливиус подчинился без рассуждении. Кносос – загадка, лицо редко отражает истинные эмоции этого человека. Остальных заботит собственно действие, а не цель, которую оно преследует».
Марио тронул Йоргенсена за плечо.
– Что будем делать?
– Меня мучает тот же вопрос, – ответил Йоргенсен.
Он обдумал все. Существовал лишь один выход, который на время разрешал все проблемы. «Неизвестно, согласятся ли остальные с моим решением», – подумал он.
– Надо возвращаться на Альтаир. Считайте это отступлением. Возникло слишком много новых факторов. Я не уверен в эффективности предложенного мне плана. Гипнотическое внушение может вызвать у туземцев непредвиденную реакцию и принести больше вреда, чем пользы. Быть может, туземцы способны создавать мозговой барьер. Я не могу брать на себя ответственность за возможный провал.
Здесь он лгал самому себе. И боялся, что другие прочтут правду на его лице. Он пытался понять, разгадал ли Марио истинную подоплеку его решения.
– Это означает, что на первом этапе туземцы одержали победу, – усмехнулся Марио. – Мы оставляем их будущее в покое. Они сумели посеять в наших душах достаточную панику, чтобы поколебать нас.
– Туземцы или кто-то другой, – тихо напомнил Йоргенсен.
– Вы верите в тезис Нанского?
– Не знаю, – признался Йоргенсен. – Но если он обоснован…
Марио глубоко вздохнул. Он старался казаться невозмутимым, но его снедало беспокойство.
– Понятно, – наконец выговорил он. – Я считаю ваше решение мудрым. И присоединяюсь к нему. Пусть ситуацию разберут люди Арха.
Йоргенсен облегченно вздохнул. Пока он одержал победу. Но он недолго радовался ей.

Небо над их головой было пустым и светилось, словно внутренняя поверхность раковины. На Игоне не водилось птиц.
Ливиус уже в третий раз упрямо повторял одно и то же:
– Такого еще никогда не случалось. Никогда ни одна коммандос не отступала.
– Неверно, – ледяным тоном перебил его Йоргенсен. – Сто двадцать семь лет назад одна из коммандос вернулась, не выполнив программы. Ее члены единогласно решили, что вероятность успеха равна нулю. Именно такое решение я вам и предлагаю принять сегодня.
Марио, Кносос и Нанский присоединились к нему. Ливиус был против. Эрин молчал. Шан д'Арга мучила нерешительность, он колебался между желанием рискнуть и чувством верности Йоргенсену.
– Мы станем посмешищем Федерации, – сказал Ливиус.
– Но это лучше, чем вызвать ее гибель.
Ливиус разъярился.
– Меня ничем не напугаешь.
Лицо Нанского исказилось от гнева.
– Замолчи, – глухо сказал он. – Мы сотни раз доказывали, что не относимся к разряду трусов. Я боюсь лишь одного – допустить оплошность.
В разговор вмешался Шан д'Арг.
– Ливиус, я солдат. И ухожу от опасности, кляня себя за трусость. Но Йоргенсен прав. Дело касается не только нас. Есть Федерация. И есть туземцы.
Лицо Йоргенсена просветлело. Еще один голос. Эрин присоединится к большинству. Осталось убедить одного Ливиуса.
– Можешь оставаться здесь, Ливиус, – отрезал Йоргенсен. – Веди войну в одиночку. Либо согласись с большинством. Ты имеешь право выбора.
И тут же Йоргенсен сообразил, что допустил промах. Из-за волнения он сказал больше, чем хотел.
– Мы вернемся, – добавил он. – Мы отправляемся за новыми директивами. Следует предупредить Федерацию о наличии хорошо вооруженного противника. И обо всех изменениях. Мы не капитулируем. Времени у нас хватает и для отступления, и для победы.
Ливиус смотрел в землю и играл оружием. Он бросил взгляд в направлении Далаама. Деревья по-прежнему скрывали неведомую реальность. Он вспоминал о прошлых экспедициях, об империи полуразумных ящериц, которую они развалили на планете джунглей Бании, о кристаллах-математиках, которые свели с ума узальских гуманоидов на Ломире. Каждый раз задача была простой и конкретной. Здесь же не было никакой ясности. Его коробило от сознания, что он бежит от неразгаданной тайны.
– Будь по-вашему.
С его лица не сходила горькая усмешка.
Споры гигантских грибов покрыли землю толстым ковром красноватой пыли. Люди шли молча, держа оружие наготове. На шлемах вращались антенны датчиков. Йоргенсен ощупывал небольшую металлическую коробку. Далаам победил. Но жители его, казалось, вовсе и не подозревали о своей победе.
– Мы столкнулись с оригинальным обществом, – проговорил Марио. – У них, похоже, нет ни правительства, ни экономики, ни централизации. И в то же время они способны защитить себя. Интересно, что случилось бы, попытайся мы уничтожить лес?
– Думаю, мы потерпели бы крах, – задумчиво ответил Йоргенсен.
– Мне тоже так кажется. Город выглядел таким спокойным, а жители и не подозревали о нашем присутствии. И одновременно от леса веяло какой-то силой. И пока я смотрел на лес, мне было не по себе.
Остальные почти хором согласились.
– Вы считаете, что на нас пытались оказать психологическое воздействие? – спросил Нанский у Марио.
– Не исключено. Датчики не сработали. Но мы в принципе защищены от любой формы внушения. У меня сложилось впечатление, что лес скрывает что-то очень ценное, живое и могущественное, и мы не вправе уничтожать это. Интуитивное ощущение. Не больше.
– Я тоже ощущал нечто подобное, – согласился Йоргенсен.
– Прежде я никогда ничего похожего не испытывал, – признался Марио. – Может, иногда, слушая симфоническую музыку. Чувство, что ты на пороге какого-то нового, неизвестного мира, в сущность которого до конца не проникнешь и к которому никогда не будешь принадлежать. Скорее всего, гнев Ливиуса вызван именно этим обстоятельством.
Ливиус шел в одиночестве, в стороне от других. Вдруг в наушниках взревел сигнал датчика, и все мгновенно застыли на месте.
– Там, – Ливиус махнул рукой в сторону двух грибов.
В красном тумане спор что-то двигалось. Несомненно, это был человек, но очертания его фигуры были неясными, словно он шел под защитой энергетического щита. Все бесшумно бросились врассыпную, пытаясь окружить незнакомца. Йоргенсен потерял их из виду, но благодаря датчикам знал точное местонахождение каждого.
– Может, наберем высоту? – предложил Ливиус. Голос его дрожал от возбуждения.
– Ни в коем случае. Оставаться на земле.
Это мог быть следивший за ними туземец. Но тогда почему так долго безмолвствовали датчики? «Туземец обнаружил себя сознательно», – подумал Йоргенсен.
Если это был туземец.
Первый разряд пронесся белой молнией, сбив шляпки с десятка вспыхнувших грибов. В небо взвились клубы красного дыма. Автоматически включилась защита.
– Не стрелять, – крикнул в микрофон Йоргенсен в момент, когда раздался второй энергетический залп. Разряд попал прямо в Ливиуса. Его шит налился белизной и снова стал невидимым, сыграв свою защитную роль.
Все семеро кинулись за туземцем. Заросли грибов становились реже, началась зона обвалов. Они часто теряли друг друга из вида, но датчики точно указывали положение каждого. Еще немного, и они настигнут беглеца.
– Взлет? – заорал Ливиус.
Йоргенсен колебался. Они могли включить антигравитационные блоки и пролететь над лабиринтом скал. Но тогда они станут уязвимыми, а у незнакомца вполне могло быть мощное и опасное оружие. Кроме того, они сразу открывали противнику свои тактические возможности. Рассудительность требовала хранить козыри до решающего хода.
– Давайте! – наконец решился Йоргенсен.
И почти тут же услышал яростный вопль Ливиуса.
– Мой блок не работает. Попробуйте свои.
Йоргенсен машинально нажал крохотную кнопку у пояса. Но вверх не взлетел. Он огляделся. В воздухе не было и остальных.
– Нейтрализующее поле, – крикнул Марио. – Ребята весьма сильны.
В его голосе слышалась нотка удовлетворения. Он оценивал ситуацию, как игрок.
И почти тут же он выстрелил. Энергетический разряд был средней силы, чтобы не убить, а оглушить беглеца. Выстрел попал в цель, но человек не остановился и скрылся за скалой.
– Щиты, – отчаянным голосом выкрикнул Нанский.
Йоргенсен кинул взгляд на бегущего впереди Марио. Защитного ореола у него не было. Йоргенсен не мог видеть собственный энергетический экран, но, бросив взгляд на контрольную шкалу на правом запястье, понял, что тоже остался без защиты.
Неведомый противник затеял с ними опасную игру.
Но не похоже, чтобы он стремился их уничтожить. Лишить их защитных экранов – значит, располагать более совершенной технологией и практически неиссякаемым источником энергии. Такой мог уничтожить их с самого начала. А он стремился их запугать. Может, это элементарный садизм? А может, желание доказать, что ни одно их оружие не причиняет ему ни малейшего беспокойства?
– Прекратить преследование, – приказал йоргенсен.
– Попался, – раздался голос Марио в наушниках.
Марио выстрелил два раз. Йоргенсен не видел, как он стрелял, но отчетливо слышал легкий треск разрядов.
– Я прикончил его, – произнес Марио.
Но раздались новые залпы, и один разряд пронесся так близко от Йоргенсена, что на мгновенье ослепил его. Он бросился на землю, затем вскочил на ноги и пустился бежать туда, где исчез Марио. Вскарабкавшись на скалу, он увидел внизу небольшую ложбину. Йоргенсен скользнул вниз и замер, оглушенный безмолвием. Некоторое время он стоял в полном отупении, глядя на бешено вращающиеся стрелки датчиков. Ему вдруг стало понятно, что такое заблудиться. Он вспомнил, как давным-давно, еще в детстве, заблудился на Игоре-2. И хотя планета была мирной и ему ничто не угрожало, все звуки приобрели какой-то зловещий оттенок. Он шел вперед, ни разу не остановившись до самой зари. Отец отыскал его на берегу реки. Он ничего ему не сказал. Так и не перемолвившись ни словом, они вернулись домой.
Йоргенсен отогнал воспоминания. С большим трудом он вскарабкался на противоположный откос. Снова скалы. Он взобрался на самую высокую. Он никого не видел, наушники онемели. Он слышал лишь стук собственного сердца.
Стоит ли бояться? Если бы их хотели уничтожить…
Вдруг он заметил в расщелине Марио. Он махнул Марио рукой, но тот его не заметил. Йоргенсен бесшумно подошел к нему, стараясь не наступать на округлые камешки. Жарко припекало солнце, а комбинезон перестал предохранять от его лучей.
Марио не отрываясь смотрел на что-то лежащее позади скалы. Йоргенсену не надо было задавать вопросов, чтобы понять – произошло что-то невероятное. Йоргенсен подошел к Марио вплотную, но тот даже не повернул головы. Ему пришлось отодвинуть Марио в сторону, чтобы понять причину такого оцепенения.
Убитый был распростерт у подножья скалы. Ни один робот-хирург не смог бы вернуть его к жизни. Залп практически перерубил человека пополам.
На трупе была форма темпоральных коммандос. Но не это было главным.
Он как две капли воды походил на Марио.

Они с трудом передвигали ноги.
– Вы уверены, что мы идем правильно? – спросил Йоргенсен.
Эрин кивнул. Датчики отказали. Их единственной надеждой на спасение был темпоральный маяк. Если его удастся активизировать… Они сохранили при себе бесполезное теперь оружие. Мышцы налились усталостью. Из-под шлемов струился пот. «Мы уязвимы, как младенцы, – усмехнулся про себя Йоргенсен. – Беззащитны. Обнажены перед лицом неведомого и могущественного противника. И столь же безоружны, как, похоже, и жители Далаама».
Эта мысль поразила Йоргенсена. Может, именно в этом крылся ключ к разгадке? Может, это и хотел внушить им невидимый противник? В предыдущих экспедициях их противники не имели и шанса на успех. А коммандос действовали под защитой своих энергетических щитов, шлемов, термокомбинезонов. Их постоянно охранял кокон из аппаратуры. Они могли летать над континентами и океанами, общаться через толщу гор, они ежесекундно знали, где находится каждый член коммандос, где установлен темпоральный маяк, где расположен нужный город. Они всегда верили в себя и в свое оружие.
Но не сейчас. И не здесь. Сейчас и здесь, на Игоне, они были наги и безоружны. Всегда между членами коммандос и реальностью стояли машины. Иногда, ради спортивного интереса, они убирали их. Но машины были всегда рядом, готовые прийти на помощь, выручить, спасти от боли, усталости, смятения. Они никогда не вступали в настоящую драку. За них сражались машины, а им казалось, что они управляют ими. Федерацию охраняли машины, и люди верили, что, не будь их, они жили бы в постоянной опасности.
Но не сейчас и не здесь.
«Жители Далаама знают, что такое настоящая борьба», – с горечью думал Йоргенсен, и его мнение разделяли остальные. Они шли молча, опустив головы, борясь с жаждой (система регенерации воды тоже отказала), жарой и усталостью. «Жители Далаама преподают тебе урок, не спрашивая твоего согласия. Может, они хотят изгнать тебя со своей планеты. А может, желают, чтобы ты спустился к ним, под сень их дерев?».
Они оставили тело Марио-2 на месте гибели, поспешно осмотрев его. Сомнений не оставалось. Это был Марио. А другой Марио шел вместе с ними. Там, в герметичном мешке, остался абсолютный двойник Марио, с теми же отпечатками пальцев, теми же шрамами. Более тщательного обследования они сделать не могли – их инструменты не функционировали. Но иных доказательств и не требовалось. Они знали, с чем столкнулись.
С абсолютной идентичностью двух организмов.
Быть может, и существовали различия на клеточном уровне, но играло ли это сейчас какую-то роль? Во Вселенной не может одновременно существовать два совершенно идентичных предмета или существа, но в данный момент и в данной точке существовали два идентичных Марио. Различие между ними было небольшим. Один из них оказался проворнее и убил другого. Однако идентичное оружие у обоих не было отрегулировано на смертельную дозу. Сейчас один Марио лежал в герметичном мешке, а другой боролся с жаждой и усталостью.
«С кем из них я покинул Альтаир?» – спрашивал себя Йоргенсен, стараясь не глядеть в сторону товарища. – С кем из них я говорил о Далааме? С тем, кто умер? Тогда с нами идет лже-Марио, убивший одного из нас. А может, это мы одержали верх над противником? Или уничтожили призрак, предназначенный ввести нас в заблуждение?».
Все хранили угрюмое молчание. Ведь если идущий рядом Марио враг, они могут снабдить его информацией, которая обернется против них. Марио не протестовал против решения Йоргенсена. Необходимость его была очевидной.
Инженеры Службы времени и выборщики смогут решить задачу, если коммандос удастся вернуться на Альтаир.
Йоргенсену вдруг захотелось, чтобы их постигла неудача. У него мелькнула новая мысль. А не разыграли ли здесь, на Игоне, с ними мизансцену, дабы облегчить проникновение на Альтаир, в цитадель Федерации, вражеского агента, шпиона, посланного для раскрытия тайн путешествий во времени? Но в этом предположении отсутствовала логика. Невидимый противник показал свое очевидное могущество. И Йоргенсен не сомневался – такому врагу ничего не стоило незаметно просочиться на любую планету Федерации. Возможно, он не мог попасть туда в нужный ему год. Тогда невидимка стремится выйти к истокам наших коррекций времени, чтобы в свою очередь воздействовать на будущее Федерации.
Йоргенсена терзали сомнения.
– Я не узнаю местности, – сказал он. – Вот эти грибы были слева. Теперь они должны быть справа.
Эрин упрямо покачал головой.
– Нам осталось идти с час. Может, часа два. Но мы идем верно. Поглядите на горы.
Вся семерка доверилась его умению ориентироваться в горах. Если они пройдут мимо маяка, то не отыщут его и за десять лет. Красные споры скрыли все их следы.
«Час на размышления», – подумал Йоргенсен. Он попытался представить себе произведения Арана – тонкие хитросплетения дымчатых спиралей, принимающие окончательную форму под руками скульптора. Ему казалось, что они отражали образ времени, образ их судьбы, образ Игоны.
И любой щелчок извне мог изменить линии их судьбы.

3 

Эрин поднял руку, и Йоргенсен сразу узнал поляну. Близилась ночь. Она продлится девяносто шесть часов, а за столь долгое время сильно похолодает. Их генераторы энергии не функционировали. Термоустройства комбинезонов отказали. Они рисковали погибнуть от холода, если не сумеют вернуться на Альтаир.
Да, это была поляна, на которую они прибыли несколько часов назад. Ливиус и Кносос рванулись вперед, несмотря на невероятную усталость. Один Шан д'Арг сохранил свою быструю, упругую походку.
– Стойте, – крикнул Йоргенсен.
Все замерли на месте.
Йоргенсен потер лоб. Ему не нравилось то, что надлежало сделать.
– Марио. Бросьте оружие на землю, – приказал он твердо. – Расстегните пояс. Шлем можете оставить.
Марио медленно повернулся к нему. Потом улыбнулся. Его лицо было серым от пыли, под глазами чернели круги.
– Я вас понимаю, – произнес он. – Вы мне не доверяете и не уверены, враг я или нет.
– Я не имею права рисковать.
Йоргенсен расправил плечи, погладил правой рукой рукоять мертвого оружия. Закатное солнце бросало на его лицо красные блики. Марио устало уронил оружие к ногам. Затем открыл магнитную застежку пояса, и тот соскользнул на землю. Встроенный генератор энергии, антигравитационный блок, ядерные гранаты, симбиотический комплекс – все не работало, все превратилось в мертвый груз. Однако пояс служил еще и символом беспредельного могущества посланцев Федерации. «Теперь предел этому могуществу установила Игона», – подумал Йоргенсен. Он понимал чувства Марио, если тот был своим.
– Ливиус.
– Слушаю, – отозвался тот с недовольной гримасой.
– У вас сохранился кинжал?
Вопрос был излишним. Ливиус никогда с ним не расставался. Он был единственным в коммандос, кто искусно владел этим древним оружием. Он умел и метать его, и драться им. Даже Шан Д'Арг побаивался его ножа.
– Конечно, – ответил Ливиус, отбросив со лба прилипшие волосы.
– Будете следить за Марио, – Йоргенсен избегал смотреть на них. – При малейшем подозрительном жесте убейте его. Вы поняли? Повторите.
Ливиус посмотрел на Марио, потом на Йоргенсена и снова на Марио.
– При малейшем подозрительном жесте-убить его, – едва слышно выговорил он.
Остальные молчали. Их сапоги были запорошены красной пылью спор.
– Попробуем вернуться на Альтаир. Маяк прямо перед нами. Вы понимаете, что я не могу рисковать. Если подлинный Марио мертв, а с нами его копия, то в момент активации маяка его оружие заработает, и он, перестреляв нас, в одиночку отбудет на Альтаир и…
Он не кончил фразы.
– Я понимаю, – заговорил Марио. – На вашем месте я поступил бы точно так же. У меня нет средств доказать, кто я на самом деле.
«Никто из нас не может доказать, кто он, – вдруг сообразил Йоргенсен. На лбу его проступили бисеринки холодного пота. – Никто. Во время погони каждый из них на какие-то мгновения оставался один. Быть может, под одной скалой лежит труп Ливиуса, под другой – Кнососа, под третьей – Нанского, а под четвертой… У не могу доверять ни одному. И в состоянии ответить лишь за себя. А если я ошибаюсь и в самом себе?».
Он не решился поделиться своими соображениями.
– Идите первым, Марио, – приказал он, с трудом сглотнув слюну.
Марио повернулся и, переставляя одеревеневшие ноги, двинулся вперед. Ливиус, подобрав с земли оружие и пояс, пошел за ним следом. Остальные нехотя тоже тронулись с места. Небо слева горело адским пламенем, и только вершины гор сияли белыми шапками.
Замаскированный маяк высился посреди поляны. Йоргенсен облегченно вздохнул и едва сдержался, чтобы не рвануться вперед, подобно Кнососу и Ливиусу. Он уже не надеялся отыскать поляну и боялся, что маяка на ней не окажется.
Он приблизился к скале, провел ладонью по шероховатой поверхности и почувствовал легкий укол тока. Кончиками пальцев он нащупал выступ, за которым пряталась клавиша контакта. И нажал на нее. Но ничего не произошло. И прекратилось покалывание в пальцах.
Йоргенсен стал торопливо ощупывать выступ.
– Ливиус, – он пытался совладать с собственным голосом, – передайте мне оружие Марио.
Поймав брошенный пистолет, Йоргенсен ударил рукояткой по выступу – что-то могло заклинить.
Оружие со звоном отскочило от камня. Йоргенсен ударил сильнее. Болели все мышцы. Нестерпимо хотелось вновь услышать резкий и четкий альтаирский говор. Скала крошилась, летели осколки. Йоргенсен с остервенением колотил по камню. Наконец, обессилев, он повернулся к товарищам. Слова были лишними. Маяк стоял на прежнем месте. Но дверь на Альтаир захлопнулась. Замаскированный под скалу маяк, неизвестно отчего, стал камнем.
Марио, по-видимому, все понял и расхохотался. Их, как маленьких, обвели вокруг пальца. Они спрятали маяк, а противник отрезал им путь к отступлению, превратив его в скалу.
Они стали пленниками Игоны и скоро станут пленниками ночи. К тому же среди них, возможно, имеется враг.

Ножки грибов полыхали светлым пламенем. Ливиусу удалось разжечь костер самым древним способом – высекая искры из камня.
Члены коммандос с недоумением смотрели на пламя – большинство из них видели огонь впервые.
Они инстинктивно уселись вокруг костра, протянув к огню озябшие руки и ноги. Ливиус играл кинжалом, искоса поглядывая на Марио и напевая песенку, которая с детства запала в памяти.
«Итак, мы заброшены на тысячу лет назад. Нет, не на тысячу, на сто тысяч лет назад, – думал Йоргенсен. – Мы впервые совершили настоящее путешествие во времени. Попали в эпоху, когда человек с голыми руками один на один выходил на дикого зверя, высекал огонь и даже не подозревал, что когда-то покинет Землю и поселится в космосе».
Ножки грибов горели с веселым треском. Отрешившись от всего, Марио не мигая смотрел на пламя.
«Еще девяносто часов ночи», – прикидывал Йоргенсен. У него пересохло в горле. Они выпили всю воду, выработанную симбиотическим комплексом. С рассветом придется отправиться на поиски воды, а она, скорее всего, находится на дне ущелья, рядом с Далаамом.
«Кроме огня и голых рук нас с нашими далекими предками сближает еще одно, – решил Йоргенсен. – Недоверие». Они замкнулись в себе, не зная, кто прячется за лицом друга, бок о бок с которым не раз приходилось сражаться. Наверно, нечто подобное испытывали первобытные охотники. Сотрудничество, взаимное доверие явились плодом многовекового пути вверх по ступеням цивилизации.
«Недоверие – истинная причина нашего пребывания здесь, – неожиданно осенило Йоргенсена, и эта мысль словно разогнала мрак ночи. – Именно потому, что Федерация не доверяет будущему иных миров, мы и призваны действовать. Самый сильный или самый умный из первобытных охотников постоянно был начеку, боясь и сородича, и соседнего племени. И вот Федерация, могущественное цивилизованное объединение миров Галактики, мыслит и действует столь же примитивно, как и первобытный охотник».
Зловещая тень недоверия как-то сразу разделила и семерых членов коммандос, и то же недоверие опутало тяжелыми кандалами Марио. Но оно было лишь отражением недоверия Федерации к иным мирам. Они боялись, что Марио окажется чужаком, врагом – возможно ли допустить, что чужой может быть другом, ведь они сами прибыли на Игону тайно, по-воровски.
Так и случилось.
Обитатели Игоны, возможно, жители Далаама, а может, таинственные пришельцы, поставившие их в критическое положение, расплатились с ними их собственной монетой. Семерка явилась на Игону в полной уверенности, что далаамцы бессильны против нее, а теперь беспомощной оказалась она. Каждый из них нес в себе недоверие, страхи и ненависть Федерации, и все это обернулось против них.
«Игона стала зеркалом, – размышлял Йоргенсен. – Она отразила наше истинное лицо. Явись мы сюда безоружными, с сердцем, исполненным дружбы и доверия, спроси мы далаамцев, что они думают о жизни и что мы можем им предложить… А что мы могли бы им предложить?
Наше могущество?
Но они раздавили нас, как мух.
Явись мы с нашими проблемами, нашими жизнями, нашим будущим ради того, чтобы договориться, а не разрушать, был бы иным результат?
Нет на это ответа. И не будет, если только не пойти с расспросами к жителям города. Ведь они не убили нас, как поступили бы на их месте мы. Они пригрозили нам нашим же оружием, они оглушили нас дубинкой нашего же страха. И на этом не остановятся, сомневаться не приходится. Они ни к чему не принуждают нас. Они всего-навсего обращают против нас наше оружие, топят нас в болоте наших же проблем».
Напрашивалось единственное решение. Оно было светлым, как огонь, жгучим, как огонь, страшным, как огонь, и, словно огонь, оно могло рассеять мрак ночи.
Йоргенсен решился сделать первый шаг к восстановлению доверия.
– Спрячь кинжал, Ливиус, – начал он. – А ты, Марио, забудь о моих словах. Я ошибся. Я верю, что ты свой. Думаю, тот Марио в скалах был лишь ловкой подделкой, дабы ввести нас в заблуждение. Не обмануть, а направить наши мысли по новому пути. До сих пор мы шли ложной дорогой.
– Вы хотите нашей гибели, – прервал его Ливиус. – Только осторожность может нас спасти.
Шан д'Арг отвернул лицо от огня.
– Я не столь категоричен, как Ливиус, – сказал он, – но я тоже не понимаю вас. Откуда вдруг столь резкая перемена?
– Мне кажется, я кое в чем разобрался, – ответил Йоргенсен. – Я могу ошибаться, но готов пойти на риск. Предлагаю вам последовать за мной.
– Что вы понимаете под риском? – резко спросил Нанский.
Йоргенсен не стал отвечать ему.
– Я хочу отправиться в Далаам, – сказал он. – Я спущусь в город и вступлю в контакт с аборигенами. Я хочу понять, что происходит, и уверен, Далаам поможет мне в этом.
– Вы не имеете права так поступить, – вмешался Кносос. – Правила запрещают всякий контакт с туземцами. Альтаир…
Йоргенсен подбросил в огонь ножку гриба. В небо взметнулся вихрь искр.
– Альтаир! – воскликнул он. – Кто из вас может показать мне на небе, где находится Альтаир? И в каком веке истории Альтаира мы живем в данный момент? Есть ли у нас шанс попасть на Альтаир в наше время? И вспоминают ли о нас люди Альтаира?
Он поднялся. На фоне костра плясала его тень. «Прекрасная мишень, – мелькнула мысль. – Пусть она будет еще больше, чтобы далаамцы, следящие за нами из тьмы, знали, что я не боюсь нападения с их стороны».
– Альтаир и его правила, Федерация и ее законы – мертвые слова для нас в нашем положении. Рядом с нами другой мир. Мне надлежит отправиться туда и понять, что происходит.
– Еще ни одна коммандос… – начал Кносос.
– Знаю. Но еще ни одна коммандос и не оказывалась пленницей планеты. Такое, наверно, должно было случиться. В какой-то мере я рад, что это случилось с нами, а не с другими.
– Почему?
Йоргенсен заколебался.
– Не знаю. Не в силах вам объяснить. Пока. Уверен только, что я прав.
Он не мог толком объяснить своих ощущений. Интуитивное понимание того, что ответ следует искать именно в Далааме, пришло внезапно. В путь следовало тронуться немедленно, пока сомнения не изменят принятого им решения. Каждый должен был прийти к этому сам. Он оказался первым. А может, Марио понял все раньше его и именно поэтому появился мертвый двойник…
– Вы больны, – сказал Кносос. – Вас бьет дрожь.
Йоргенсен покачал головой.
– У меня еще никогда голова не работала с такой ясностью.
– Вы идете навстречу смерти.
– Навстречу? Думаю, вы понимаете, мы живы сейчас по их воле. Если бы они собирались перебить нас, они давно бы это сделали, не подвергая себя опасности. Они могли убить нас, заменить двойниками и отправить их на Альтаир.
– А вместо этого они отрезали нам путь к отступлению.
– И приглашают нас тем самым в их город. Они намерены встретиться с нами. Не думаю, чтобы они питали к нам ненависть. Скорее всего, ими движет любознательность. Мне следовало понять это, увидев их поселение. Но я думал лишь о выполнении нашей разрушительной миссии.
– А теперь? – спросил Кносос.
– Теперь я хочу встретиться с ними.
– И сообщить им, зачем мы сюда явились, что нам известно о путешествиях во времени?
– Возможно. К тому же, полагаю, этих тайн для них не существует. Оружие наше потеряло силу. Путешествия во времени для нас прекратились. Остались они и мы.
– Я не пущу вас, Йоргенсен. Координатора можно сместить во имя коммандос.
– Вы ошибаетесь, Кносос. У нас нет ни оружия, ни аппаратуры, а значит, нет и коммандос. В чем сила и слитность коммандос? В технической оснащенности, в невероятном могуществе. У нас ничего не осталось кроме людей. Каждому следует глянуть истине в глаза. Не усложняйте создавшегося положения, Кносос. Клянусь, я знаю что делаю.
Кносос кинулся прямо через костер на Йоргенсена. Он оглушил бы Йоргенсена рукояткой пистолета, если бы координатор не отклонил голову. Удар пришелся по плечу. Йоргенсен скривился от боли, отскочил назад и принял оборонительную позу. Он жалел, что снял шлем. И едва успел согнуться, чтобы парировать удар ногой. Но все же носок сапога пришелся ему в живот – у Йоргенсена потемнело в глазах. Превозмогая боль, он бросился вперед. Правым кулаком с силой ткнул Кнососа в грудь, а ребром левой ладони попытался ударить по горлу, но Кносос отскочил в сторону. Йоргенсен потерял равновесие и рухнул лицом вперед. Он тут же сжался в клубок и мгновенно вскочил на ноги. Его тренированное тело сражалось само, а разум наблюдал за схваткой как бы со стороны. «Мы сцепились, как первобытные охотники, голыми руками, не хватает пустить в ход когти», – подумал он.
Йоргенсен слышал прерывистое дыхание соперника и стук ударов. Кносос споткнулся. Йоргенсен прыгнул и ногой ударил по руке Кнососа, сжимавшей оружие. Оно отлетело далеко в сторону.
Но тут Кносос схватил Йоргенсена за ноги и крикнул:
– Помогите мне! Держите его!
Никто не шелохнулся. Люди с застывшими лицами наблюдали за схваткой. Дерущиеся свалились на землю рядом с костром, Йоргенсен оказался внизу. Пальцы Кнососа вцепились в его горло. Йоргенсен напрягся, выгнулся и перебросил противника через себя.
Йоргенсен открыл глаза, с наслаждением вдохнул воздух и медленно привстал. Тело ломило. Вдруг он услышал нечеловеческий вой и понял, что слышит его уже давно…
Выл Кносос. Он лежал посреди костра. Остальные оцепенело смотрели на него.
«Я победил, – думал Йоргенсен, потирая подбородок. – Вот я и великий охотник».
Он бросился в огонь, схватил Кнососа за руку, выволок его из костра и, оттащив подальше, тяжело опустился на землю. Как во сне, он слышал стоны Кнососа и видел, как Шан д'Арг разрезал на нем одежду и, достав из пояса флакончик, стал втирать его содержимое в обгоревшую кожу.
Йоргенсен поднялся, чувствуя дрожь в ногах. У Кнососа была повреждена рука, и Шан д'Арг осторожно ощупывал ее.
– Ничего страшного, – сказал он. – Еще легко отделался.
– Почему никто из вас не вмешался? – спросил Йоргенсен.
– Это был ваш бой. Вы победили, – ответил за всех Шан д'Арг. – Если бы не бросил вызов Кносос, вам пришлось бы иметь дело со мной.
Йоргенсен молчал, глубоко дыша. Он отбросил свой пояс в сторону, подобрал кинжал Ливиуса и разрезал комбинезон.
– А теперь? – спросил он.
Шан д'Арг ответил, не поднимая головы:
– Вы можете спокойно отправляться в Далаам. Вы победили. Я не могу драться с вами после того, как вы истратили все силы.
– Сильный всегда прав, – с горечью проговорил Йоргенсен, сплевывая кровь.
– Сила здесь не при чем, – возразил Шан д'Арг. – Это была схватка мужчин. Вы победили. Вот и все.
Йоргенсен задумчиво глядел на него. Он с трудом понимал Шан д'Арга, который хорошо разбирался в рукопашном бою, умел понять и победителя, и проигравшего. В его словах крылась истина, но Йоргенсен едва угадывал ее. Для Шан д'Арга главным было то, что точка зрения Йоргенсена противоречила принципам коммандос. Кто-то должен был вызвать Йоргенсена на дуэль, чтобы защитить ее честь. Теперь Йоргенсен победил, и понятие собственной чести не позволяло Шан д'Аргу ставить под сомнение исход и смысл дуэли. Он не будет драться с усталым человеком. С его точки зрения, это было бы низостью. Победив Кнососа, Йоргенсен завоевал право поступать по-своему.
– Я ухожу, – сказал он.
– Будь по-вашему, – согласился Шан д'Арг. – Подождите секунду.
Он открыл одну из коробок, висящих на поясе, и достал мешочек, наполовину наполненный водой, – все, что осталось от его симбиотического комплекса. Он протянул его Йоргенсену.
– Возьмите. Он вам пригодится. У меня хватит воды для Кнососа.
– А вы сами?
– Завтра мы спустимся в долину и отыщем источник.
– Спасибо, – поблагодарил Йоргенсен. Он не имел права отказываться. Он посмотрел на костер и четверку остальных, затем повернулся и сделал несколько шагов.
– Я иду с вами, – крикнул Марио.
– Нет, – ответил Йоргенсен не оборачиваясь. – Позже, если захочешь, пойдешь. Но сейчас я должен идти в одиночку.
У него кружилась голова. «Дрался я в одиночку. А потому и должен идти один. Каждый из них должен сам понять, почему ему следует идти в Далаам».
Он подобрал и застегнул на себе пояс. Сунул за него кинжал Ливиуса. Отныне он был орудием труда.
– Прощайте, – сказал он так тихо, что его, похоже, и не услышали.
Он ускорил шаг и растворился во мраке ночи. Вскоре небосвод потемнел, звезды затянуло тучами, и огромные капли дождя освежили его разгоряченное тело.

Когда Йоргенсен проснулся, его удивило, что все еще стояла ночь. Он глянул на часы – проспал пятнадцать часов. До рассвета оставалось еще целых шестьдесят часов.
Он расстегнул пояс и взмахом кинжала срезал с него оружие и аппаратуру. Затем принялся кромсать на себе одежду. Синтетическая ткань поддавалась с трудом, что только удвоило его рвение. Он хотел войти в город, как туземец, оставив только часы, хотя вовсе не был уверен в том, правильно ли они идут.
Босиком, полунагой, Йоргенсен ощутил себя свободным. Он провел рукой по лицу, пальцы нащупали запекшуюся кровь и щетину пробившейся бороды.
Он сложил все в кучу – может, туземцам сгодится. Затем поднял фонарик. Он был размером с палец, и его луч бил на добрый километр. Сейчас же он светил не ярче свечки. Странно, что он вообще работал. Видно, нейтрализующее поле не совсем вывело его из строя. А может, таинственный противник решил дать им шанс в этой непроглядной ночи.
Он побаивался спуска в Далаам и решил идти по тропе.
Та отыскалась у самого обрыва – ее обозначали едва светящиеся камушки. Этого было достаточно, чтобы не сбиться с пути. Далаамцы, по-видимому, пользовались тропой и по ночам.
Дорожка втянулась в узкое ущелье и круто пошла вниз. Йоргенсен замедлил шаг. Стена справа исчезла. По слабой фосфоресценции вдоль края тропы он угадал пропасть. Она была бездонна, как небо, но пугала сильнее – в ней не светилось ни огонька, ни звездочки.
Некоторое время он шел, прислушиваясь к шороху камушков, срывавшихся из-под ног. Шагать вдоль вертикального обрыва в темноте ночи было легко и приятно. Даже пропасть уже не страшила, а манила своей неизвестностью.
Глянув вниз, Йоргенсен увидел на дне ущелья бледноватое свечение. И чем ниже он спускался, тем четче вырисовывались контуры этого опалового облачка. Выделялись более светлые участки, а темные зоны походили на наброшенную сверху сеть. Это был ночной Далаам.
Свечение не было искусственным и, похоже, рождалось в воздухе. С высоты, где находился Йоргенсен, было видно, что свет исходит не от фонарей. Он как бы пронизывал лес. Скорее всего, светились сами деревья. Светящиеся камушки вдоль тропы свидетельствовали, что в почве много фосфоресцирующих веществ. По-видимому, деревья накапливали энергию в дневное время, а ночью освещали город.
Такой симбиоз города с лесом поразил Йоргенсена. Если туземцы специально вывели такой вид деревьев, значит, они обладают глубокими познаниями в области генетики. Еще одна загадка Игоны!
Как только огромные круглые листья сомкнулись над головой Йоргенсена, ярче засветилась тропа. Он понял, в чем дело, через несколько метров: тропинка бежала вдоль чудовищных размеров ветви, во всем повторяя ее изгибы. После двух или трех поворотов он оказался у широкого отверстия в стволе.
Йоргенсен застыл в нерешительности. Не иначе, это был вход в город. Ни охраны, ни предохранительных устройств. Тишину нарушал только шорох листвы. Вокруг ни души. Решившись, Йоргенсен сделал шаг внутрь дерева. В конце концов, он явился в город с открытым забралом и без оружия в руках. Само по себе это было риском.
Туннель вился внутри ствола. Свет сочился из его гладких овальных стен, потолка и пола. Метров через двести туннель кончился. Дорожка снова наклонно побежала вдоль ветви. Дерево, росшее рядом с обрывом, было самым громадным в лесу. Земли еще не было видно. В глубине леса было темнее, кроны деревьев служили здесь не только источником света, но и своего рода крышей.
Дорожка раздвоилась. Ветвь поменьше уходила вверх, а побольше – вниз. Йоргенсен без колебаний выбрал спуск. Ему хотелось поскорее оказаться в городе. Поражал размах ветвей. Позже он понял, что мощные ветви опирались на кроны более низких деревьев, вернее, лес состоял из нескольких связанных друг с другом ярусов и именно они составляли «кварталы» города. Пока все это вызывало только восхищение.
Он ступил на землю, почти не заметив перехода. Но через несколько метров дорожка, петлявшая среди слабо фосфоресцирующей травы, оборвалась.
Йоргенсен в недоумении остановился. В разные стороны разбегалось с полдюжины узеньких тропок, которые исчезали позади циклопических стволов. Он немного помедлил, а потом двинулся по крайней левой. Он осторожно шел вперед, пока не заметил сложенное из огромных камней жилище – низкое одноэтажное строение с плоской крышей и высокими узкими окнами. Внутри было темно. Тропинка упиралась прямо в крылечко со светящейся дверью.
Никаких признаков жизни. Ни шума, ни дымка над крышей. Йоргенсен обогнул жилище на почтительном расстоянии и наткнулся на другую тропинку, которая вела к еще одному такому же домику – из-за стволов виднелась лишь часть его стены. Именно таким он видел город в окуляры своего ордзи-бинокля.
Йоргенсен вернулся на первую тропку, не зная, что предпринять. Можно было подойти к двери и постучать. Если ему откроют, он постарается объясниться на игонском – мнемотехники обучили их местному языку еще на Альтаире. Если никого не окажется, он обследует жилище и отдохнет.
Но Йоргенсена смущало, что его внешний вид может отпугнуть туземцев. К тому же он слишком мало знал обычаи далаамцев, а потому решил прилечь в траву и понаблюдать. Он лежал у самого ствола, не спуская взгляда с двери дома. Ожидание длилось так долго, что он потерял всякое ощущение времени. Раза два или три он даже засыпал.
Начинала мучить жажда. Воду он выпил еще по дороге. Оставалось только проглотить несколько питательных таблеток. Таблетки сразу прибавили сил. Лицо перестало саднить, но тело нещадно ломило.
Его разбудил легкий скрип открывающейся двери. Чья-то тень выскользнула наружу. Оказалось, это женщина, юная женщина, даже девушка. Коротко остриженные светлые волосы, легкая туника. Девушка казалась гибкой и отличалась великолепным сложением. Она была красива какой-то природной диковатой красотой, спокойной и умиротворяющей – полная противоположность вызывающей и утонченной красоте женщин, к которой привык Йоргенсен.
Девушка несла деревянное ведро – оно тоже светилось. Она прошла мимо Йоргенсена, не заметив его. Он пропустил ее вперед и, по-кошачьи крадучись, двинулся вслед за ней.
Вначале ему показалось, что она идет босиком, но потом он заметил на тропинке следы сандалий. Она свернула за дерево, и он потерял ее из виду. Йоргенсен ускорил шаг, думая, что она ушла вперед, но так и не догнал ее, хотя дошел до развилки. Он повернул назад, внимательно оглядываясь по сторонам, и разглядел едва приметную тропку, уходившую в сторону гигантского ствола. Он поднял глаза – над головой, метрах в тридцати, светился сплошной свод листвы.
Йоргенсен решительно направился к дереву. Тропка огибала его. Трава была примята, значит, девушка только что прошла здесь.
Он едва не миновал узкое отверстие в стволе и только краем глаза уловил движение внутри. Йоргенсен осторожно заглянул в дупло. Девушка напевая выполняла какую-то непонятную работу. Закончив, она набрала воды в ведро и выпрямилась.
Йоргенсен отскочил за ствол и упал в траву. Но девушка не заметила его и спокойно удалилась с ведром в руке.
Он выждал несколько минут и осторожно приблизился к дуплу. Внутри, как он и ожидал, было светло. Дупло не походило на дело рук человеческих – нигде не было следов инструмента, кора выглядела нетронутой. Дерево не было пустым, как это бывает с мертвыми гигантами. Оно, казалось, так и выросло.
Йоргенсен проник в отверстие. Внутри было просторней, чем казалось с первого взгляда, и совершенно пусто. Вначале он решил, что дупло служит жилищем или хранилищем. В глубине складки древесины образовали круглые корытца. Через край одного из них переливалась прозрачная жидкость. Другое было доверху наполнено какой-то сметаноподобной кашицей. Но больше всего Йоргенсена поразило содержимое третьего корытца. В нем были плоды.
Карман в толще древесины служил естественным укрытием для плодов. Цветы и плоды не могли развиваться на ветвях – их опыление и созревание в условиях Игоны были невозможны. Эволюция нашла выход. «А может, это туземцы создали вид, наилучшим образом отвечавший их потребностям?» – мелькнула мысль у Йоргенсена. Так было легче собирать урожай. Корытца служили поддонами, как при гидропонике.
Йоргенсен окунул палец в жидкость и поднес его к губам. Вода. Чистая и свежая. Он набрал ее в ладони и напился. Затем плеснул в лицо и сразу ощутил прилив бодрости. Уровень воды в корытце не понизился.
Он попробовал кашицу. Сладковатая масса имела вкус миндаля. Но Йоргенсен не решился утолить голод. Он слишком мало знал о флоре Игоны. Даже вода могла оказаться опасной.
Его охватило какое-то эйфорическое состояние. Ему стало ясно, почему далаамцы не возделывали земли и не занимались коммерцией. Их кормили деревья.
И даже одевали. Рядом с последним корытцем виднелась расщелина, но на самом деле то была тонкая пленка отслоившейся растительной ткани. Йоргенсен пощупал ее – она напоминала тонко выделанную кожу.
Воздух был насыщен запахом ванили. Он глубоко вздохнул. Вдруг на него навалилась усталость. В дереве он чувствовал себя в полной безопасности и решил отдохнуть тут же на полу.
Сон сморил Йоргенсена почти мгновенно. Потом начались сновидения.

4 

В своем сновидении Йоргенсен шел среди толпы по улицам города. Но люди глядели сквозь него, словно его не существовало. И сам он не успевал рассмотреть их лиц. Он шел слишком быстро. Иногда он пытался замедлить шаг, но ничего не получалось. Улицы вели вниз и становилось все уже, так что вскоре, несмотря на середину дня, его окружил полумрак. Высокие стены домов едва не соприкасались в вышине. Он силился увидеть небо, но не мог поднять голову – мышцы не повиновались ему.
Неожиданно Йоргенсен очутился на громадной пустой площади, окаймленной лестницами, и спустился к центру этой гигантской круглой арены. Он чувствовал, что площадь кишит народом, но никого не видел. Ему все труднее было пробираться вперед, хотя путь, казалось, никто не преграждал.
Он увидел в центре площади скульптуру, которой до сих пор не замечал. Это был шар, установленный на широком пьедестале. «Не иначе, символ времени», – подумал он. Шар имел и еще какой-то другой смысл, он когда-то знал его, но теперь забыл. Стершиеся неровности на поверхности шара напоминали лицо. Знакомое лицо, но он не помнил имени этого человека. Он направился к шару, чтобы получше рассмотреть его.
Из-за шара выпрыгнул человек, одетый в яркие, слепящие одежды, похожие на необычный комбинезон. Человек был очень высок, череп его сиял, словно выбритый. Йоргенсен откуда-то знал, что незнакомец помешает ему приблизиться к шару, а возможно, и убьет. Ему хотелось скрыться. Он чувствовал себя беззащитным. Но отступать было некуда. Толпа отрезала все пути к отступлению и несла его прямо к шару.
Он бросился назад, надеясь уйти от преследователя. Площадь превратилась в арену, которая с каждым мгновением сужалась. Вдруг ему показалось, что он будет спасен, если коснется шара.
Задыхаясь, он рванулся к шару, но враг вдруг преградил ему путь, сжимая в руке оружие.
Йоргенсен впился глазами в лицо противника и узнал… самого себя. Это не было отражением в зеркале. Перед ним стоял он сам, собственной персоной. И Йоргенсен понял, что умрет от руки своего двойника, как и Марио.
Он шевельнулся. Сон оборвался, затем возобновился, и каждый раз он знал, что уже попадал в подобную ситуацию, но не помнил когда. Каждое сновидение кончалось одинаково. И с каждым разом в душе его росло желание узнать, что случится после того, как его убьют, но в последнее мгновение сон прерывался. С каждым сновидением он чувствовал себя все более изможденным. Он знал, что в конце концов его убьют по-настоящему.
Чьи-то руки трясли его за плечи. Но он не хотел просыпаться. Он ощутил, что его подняли и куда-то понесли.

Йоргенсен открыл глаза. В комнате царил полумрак. Сквозь узенькое оконце сочился дневной свет, выхватывая полоску деревянного пола. Он услышал далаамскую речь. Глуховатый голос принадлежал молодой женщине.
– Вы вернулись издалека. И как вы умудрились заснуть внутри дерева. Это могло окончиться смертью. Вам повезло, что я наткнулась на вас.
Во рту у Йоргенсена так пересохло, что первые звуки, которые ему удалось выдавить, походили на кваканье. Он сделал глотательное движение. Голова разламывалась от боли. Он приподнялся на локте и узнал девушку. Это ее он видел накануне ночью. Накануне ли? Сейчас стоял день. Значит, прошло около сорока часов. Неужели он проспал все это время? Что случилось с остальными?
Он лежал совсем голый под одеялом из того же вещества, что и туника девушки.
– Пить, – с трудом выдавил Йоргенсен.
Девушка поднесла ему деревянную миску, полную воды. Он с жадностью осушил ее.
– Меня зовут Анема.
– Йоргенсен. Я… прибыл издалека.
– Знаю. Вы уроженец другого мира. Лежите спокойно. Случившееся с вами уже не имеет никакого значения.
– Откуда вам это известно?
Он не так представлял себе первую встречу с игонцами.
– Неужели вы думаете, что далаамец может довести себя до такого состояния? Посмотрите на себя.
Она протянула ему металлическое зеркальце. Он инстинктивно отпрянул. Его отражение напомнило ему стершееся воспоминание, которое никак не желало всплывать в его сознании. Лицо в зеркале выглядело невероятно худым. Черты лица заострились. Перед ним была маска человека, увидевшего нечто более ужасное, чем сама смерть.
Анема положила зеркальце на низенький столик, как бы выросший из пола. Йоргенсен пригляделся к нему. Столик в самом деле рос из пола и был его частью. Он походил на нарост дерева. «Почему далаамцы не живут в домах, выращенных деревьями?» – подумалось ему. И тут же он ответил сам себе – деревья выделяли продукты распада.
– И отравился, – попытался он было объяснить девушке.
Анема покачала головой.
– Нет, – ответила она. – Деревья не могут причинить зла. Они не хотели   вас отравить.
– Но у деревьев нет воли, – возразил он. Ему было трудно выразить свою мысль по-далаамски.
– Нет, – повторила она. – Все иначе.
Она задумалась.
– Можно сказать, что деревья в какой-то мере делают то, что хотят. Они соглашаются давать нам то, что дают. Я не очень в этом разбираюсь. Лучше спросите у моего третьего отца. Он долго изучал взаимоотношения между нами и деревьями. Он говорит, что не знает точно, в полной или неполной зависимости находимся мы от деревьев.
Йоргенсен про себя отметил ее слова «третий отец». Такого понятия не было в том игонском, которому его обучили мнемотехники. Казалось, и сам язык Игоны изменился. Он понимал некоторые слова, произнесенные Анемой, лишь добираясь до их корней. Язык Игоны отражал совершенно иную концепцию мира, чем язык Федерации. Но пока было рано решать, в чем истинный смысл различий.
Анема быстро и непринужденно сдернула с него одеяло. Йоргенсен побагровел. Он привык придерживаться иных манер, но совладал с собой и старался сохранять бесстрастное выражение лица, пока девушка растирала его тело каким-то бальзамом.
– Когда вас принесли сюда, ваши мышцы были затвердевшими, как дерево. Я никогда не видела столь напряженного тела. Будь ваши кости более хрупкими, вы не обошлись бы без переломов. Я боялась, что вас разобьет паралич. Но теперь вам значительно лучше.
Йоргенсен так не считал. Ему казалось, что на теле не было живого места. Неприятные воспоминания цеплялись за границу сознания.
– Но кто виноват, что я чувствую себя таким больным и разбитым, – спросил он, – если деревья не могут причинить зла?
Ответ был мгновенным и совершенно неожиданным.
– Вы сами, – сказала Анема. – Вы, наверно, до смерти ненавидите самого себя, если дошли до такого состояния. И едва не убили себя. Зло сидит в вас.
«Она говорит, как психоаналитик, – подумал он. – Совпадение ли это? Она считает, что виной всему мой сильнейший невроз».
Эта мысль ему не понравилась. В своем мире он считался нормальным человеком. Но в каждом обществе свои нормы, а с момента, когда с вершины обрыва Йоргенсен увидел Далаам, он вел себя не свойственным ему образом и сознавал это.
– Вам следует поспать.
Она положила руку ему на лоб.
– Вы заснете.
– Я боюсь. Я не хочу засыпать.
Анема удивленно раскрыла глаза.
– Вы помните свое сновидение?
– Сновидение? Какое?
– Жаль, – вздохнула она. – Если бы вы помнили сновидение, то были бы практически здоровым. Однажды вам придется вернуться в дерево, чтобы досмотреть свой сон. Деревья не могут вылечить столь больного человека, как вы, за один сеанс. Вы получили массивную дозу. Для начала хватило бы нескольких минут.
Он понял лишь какую-то часть ее слов.
– Я был болен? Деревья могут лечить?
Лицо Анемы вдруг сделалось серьезным.
– Нам это известно с детства. Деревья помогают понять самого себя. Я забыла, что вы пришелец.
– Объясните.
– Не знаю, имею ли на это право. Это может причинить вам зло. Вы испытали сильнейший шок. И почти открыли для себя, кто вы есть на самом деле. Мне известно лишь самое элементарное. А вот мой третий отец знает почти все, что можно знать.
– Попытайтесь, – в его голосе звучали умоляющие нотки.
Она закрыла глаза и сосредоточилась. Затем заговорила медленно и тягуче, выбирая самые простые слова.
– Любое человеческое существо скрывает в себе несколько личностей. Это, конечно, не личности в полном смысле этого слова, а скорее грани личности человека. Пока человек юн, они практически не подозревают о существовании друг друга. Позже они могут сосуществовать или сражаться друг с другом. Одна из граней состоит в прямом контакте с внешним миром. У остальных контактов меньше или нет совсем. Некоторые из них слепы и глухи, лишены воли и логики. Иногда они, как у вас, являются пленниками и пытаются ускользнуть из-под контроля. Они прилагают невероятные усилия, чтобы освободиться и возобладать над остальными. А тем приходится тратить много усилий на сдерживание бунтарей. Если схватка слишком жестока, личность может разорвать, как разрывает скалу замерзшая вода. И человек сойдет с ума.
– Понятно. Сознание и подсознание. Сознание подавляет некоторые элементы подсознания, которые стремятся подняться на поверхность обходными путями, оказывая давление на сознание. Когда давление постоянно, возникает невроз. Если подсознание взламывает хрупкую оболочку сознания, наступает безумие, сумасшествие, бред.
– Но есть и золотая середина, – продолжала Анема, – она помогает наладить взаимоотношения между людьми. Вы можете в полном объеме общаться с себе подобными, если совершенно здравы рассудком, если полностью сознаете самого себя. В этом-то нам и помогают деревья. Деревья помогают связать друг с другом различные грани личности. Мы оставляем детей ежедневно на некоторое время внутри деревьев, чтобы они познали самих себя. Мой третий отец говорит, что деревья в нашей цивилизации играют важнейшую роль. Он считает, что благодаря деревьям Игона стала привилегированным миром. Он говорит, что только мы по-настоящему счастливые люди во всей Галактике.
Она употребила не слово «Галактика», а использовала иной, более общий термин, означающий комплекс миров. В корне слова присутствовали понятия общности и города. Казалось, она считала каждый мир Галактики эквивалентным кварталу своего родного города. Полный смысл слова остался для Йоргенсена скрытым. Он перевел его как «Галактика», но решил, что позже вернется к этому.
– Я не знаю, как действуют деревья. Они посылают сны. Когда вы начинаете помнить их, значит, вы стали взрослым, уравновешенным человеком. Я очень хорошо помню свои сны. Мой третий отец утверждает, что я удивительно уравновешенна для моего возраста.
Она явно была довольна собой, но в голосе ее не было и следа тщеславия. «Тщеславие, – сказал себе Йоргенсен, – чувство невротическое, основанное на ощущении превосходства, а в конечном итоге и на отрицании остального мира. Федерация лопается от тщеславия. Федерация страдает глубочайшим неврозом».
«По отношению к Игоне», – мысленно поправил он себя.
Йоргенсен почувствовал себя отдохнувшим. Он знал, что может наконец спокойно заснуть.
– Деревья принадлежат всем. Мне кажется, что они передают друг другу сны разных людей, может быть, всех. Мой отец говорит, что среди деревьев нет индивидуалистов, как у нас. Но он также утверждает, что мы отличаемся один от другого лишь поверхностно. В остальном нас роднит нечто общее, свойственное человеку, и это общее зависит и от общества, в котором мы живем, и от каждого дерева. Но каждое общество стремится вложить в людей свое понимание общего, а потому различия между представителями разных обществ куда глубже, чем поверхностные различия между двумя людьми одного круга. Если мы доберемся до сути вещей, то вновь увидим общечеловеческие черты, несмотря на различия обществ. И быть может, когда-нибудь с помощью деревьев нам удастся объединить всех людей.
«Теперь она говорит, как социолог», – мелькнула мысль в голове сонного Йоргенсена. Голос уплывал вдаль. Анеме еще не исполнилось и двадцати лет, а она так просто оперировала понятиями, над которыми явно или тайно бились самые просвещенные умы Федерации, поскольку Арх косо смотрел на их исследования. Вначале Йоргенсену показалось, что она суеверна – допускает существование внутренних демонов, вызывающих болезнь или безумие, и верит в способность деревьев их изгонять.
Но, находясь на грани сна, Йоргенсен пытался нащупать истинный смысл ее слов, а быть может, и ответ на давний, мучительный вопрос о смысле собственного существования. Мысли обрели ясность и чистоту. Его сознание медленно погружалось в глубины тела. Ему хотелось там затаиться, несмотря на неясную боль, которая никак не уходила. Оставалось узнать, как действуют деревья. Быть может, они насыщали воздух дурманом? Или существовало иное, более фантастическое объяснение? А что, если между деревьями и людьми устанавливается телепатическая связь? Быть может, ему угрожала смертью общая память деревьев, в которой хранились сновидения всех людей, прошедших через них? Ему не верилось, что он стремился уничтожить самого себя. Мозг постепенно очистился от тревожных мыслей, и Йоргенсен погрузился в глубокий сон.
Когда он проснулся, у его изголовья сидели Анема со своим третьим отцом. Увидев этого человека, Йоргенсен спросил себя, действительно ли туземцы Игоны вели род от человека? В каждой отдельной его черте не было ничего необычного, но все вместе они создавали странное ощущение. Громадная голова и широко расставленные глаза наводили на мысль о сосредоточенном внимании и каком-то снисходительном спокойствии. Даже поза его свидетельствовала о необычной гибкости тела и силе мышц. Он на удивление свободно владел своим телом. В его движениях сквозила грация хищника, лишенного страха и агрессивности. Рядом с ним Йоргенсен, несмотря на свои специальные тренировки, ощутил себя неуклюжим увальнем. А по глазам человека понял, что между ними лежит и интеллектуальная пропасть.
Одновременно он заметил в Анеме то, на что не обратил внимания в первый раз. Она была излишне гибкой и живой, но нервной не казалась. В ее глазах светилось такое же сверхчеловеческое спокойствие, как и в глазах ее отца. И тот же снисходительный огонек умерял их удивительный самоцветный блеск.
Быть может, это результат случайной мутации? А если это следствие направленного генетического опыта? Йоргенсен постепенно начинал понимать, что Игона представляет собой лишь клеточку на гигантской шахматной доске Вселенной, что обитатели города деревьев с их странными нравами являются пешками в руках могущественных и пока неведомых сил.
Он и сам был пешкой в руках Федерации.
И тут он отвел взгляд от глаз мужчины. Нет, этот человек не мог быть пешкой. Еще никто в глазах Йоргенсена так полно не воплощал свободу, свободу без всякого страха перед будущим. Никто, кроме Анемы.
– Вы чувствуете себя лучше, – произнес мужчина. – Что вы собираетесь делать?
Вопрос застиг Йоргенсена врасплох. У мужчины был спокойный, размеренный голос.
– Не знаю, – пробормотал Йоргенсен. – Я собирался некоторое время пожить в городе.
– Вы свободны. Можете оставаться здесь, сколько захотите. Но не думаю, что вам понравится здешняя жизнь. Впрочем, со временем вы все решите сами.
Йоргенсен хотел было возразить – жизнь далаамцев его вполне устраивала. Но он вовремя сдержался, поняв скрытый смысл слов собеседника. Тот не собирался ни запугивать его, ни намекать на плохой прием. Просто не очень приятно жить в городе, где ты менее младенца знаешь о мире и о самом себе. Это означало находиться во власти комплекса неполноценности. Йоргенсен понимающе поглядел на мужчину.
– Я – Даалкин, – промолвил последний. – Это одновременно и имя, и должность. Кажется, малышка вам уже кое-что объяснила. Не знаю, хорошо ли она поступила. Она приняла решение, самостоятельно, исходя из вашего положения. Можете задать мне любые вопросы, но полагаю, что вы лучше разберетесь в нашей жизни, посмотрев на нее со стороны. Я знаю, что вас мучит любопытство.
Он помолчал и с легкой иронией добавил:
– Здесь никто ничего не скрывает. Но не все можно понять сразу.
– Вы выглядите удивительно спокойным и счастливым, – неожиданно для себя сказал Йоргенсен.
Он провел ладонью по черепу и почувствовал, что волосы немного отросли. Он вдруг позавидовал густой черной шевелюре Даалкина. Обычай брить голову показался ему абсурдным.
– У нас есть свои проблемы, – ответил Даалкин. – Но это настоящие проблемы.
Йоргенсен прикусил губу и отбросил одеяло.
– Я могу встать?!
Это был и вопрос и утверждение.
– Если хотите.
Йоргенсен сел и осторожно опустил ноги на пол. Затем встал. Он чувствовал себя бодрее, чем ожидал. Обойдя комнату, он выглянул в узенькое окошко, увидел тропинку, которая исчезала среди громадных стволов, и только тут сообразил, что на нем ничего нет.
– Мне хотелось бы одеться, – начал он и понял, что его смущение в глазах Анемы и Даалкина выглядело смешным.
Анема достала из шкафчика тунику и обувь. Йоргенсен оделся с ее помощью. Даалкин тем временем поставил на стол несколько мисок. Йоргенсен подкрепился и утолил жажду.
– Вы позволите задать вам один вопрос? – после некоторого колебания начал он. – Надеюсь, он не покажется вам оскорбительным. Анема несколько раз называла вас третьим отцом. Меня интересует смысл этого выражения. Биологически…
Даалкин расхохотался. Анема тоже рассмеялась. Йоргенсен вежливо улыбнулся, ничего не понимая.
– Наше общество несколько необычно, – наконец заговорил Даалкин, – во всяком случае, по сравнению с вашим, о котором у меня сложилось некоторое впечатление. Естественно, я могу ошибаться. Но ваше общество несет на себе глубокий отпечаток древних времен. В нем переплелись черты индивидуализма и рабства – наследие ваших предков-охотников. Ваша цивилизация частично решила этот внутренний конфликт путем специализации. Но такое решение ошибочно и чревато опасностью взрыва.
Йоргенсен поднял глаза от стола. Даалкин говорил о Федерации без всякого почтения, хотя был всего-навсего туземцем с неприметной планеты, которую флот Федерации в мгновение ока мог превратить в горстку пепла. Он сравнивал Федерацию с громадным муравейником. Его слова были жестоки, но диагноз точен. Несколькими фразами он сумел выразить давние сомнения Йоргенсена.
– Каждый индивидуум ревностно относится к своей свободе, – продолжал Даалкин, – а единство может быть обеспечено лишь силами взаимного притяжения. Один индивидуум проявляет враждебное отношение к другому. Стену этой враждебности очень трудно преодолеть, потому-то и трудно установить контакт с другим индивидуумом. Все это отражается на взаимоотношениях.
Он склонился над Йоргенсеном, и тот прочел в глазах Даалкина сострадание.
– Вам кажется, что вся Вселенная завидует вашему могуществу. А мы вас жалеем. Вы – народ одиночек. Логическое следствие – ваша теоретическая моногамия, а на практике – полигамное общество. Я мог бы сказать, что мы придерживаемся противоположного взгляда на семейную жизнь, но боюсь, вы неправильно меня поймете.
Он немного помолчал, задумчиво глядя в одну точку. Его пальцы постукивали по столешнице. Йоргенсен впервые подметил некоторую нервозность собеседника. Анема, подперев подбородок ладонями, переводила взгляд с одного на другого.
– Эмоциональный мир человеческого существа, – продолжил Даалкин, – отличается невероятной сложностью. На всем протяжении жизни оно теснейшим образом связано с теми, кто его окружает. Оно может в полной мере проявить себя только благодаря окружению. Естественно, человек не способен наладить равные эмоциональные отношения со множеством людей. Но нескольких из них он может любить почти в равной степени. В этом случае он внутренне обогащается больше, чем если связан лишь с одним лицом. Одновременно он способствует обогащению тех, с кем общается.
Даалкин старался говорить так, чтобы не шокировать собеседника, и Йоргенсену казалось, что сам он превратился в малого ребенка, которого осторожно знакомят с тайнами жизни.
– Наши семьи – сложные и подвижные комплексы. Обычно они состоят из шести-семи человек. Существует разветвленная сеть связей между мужчинами и женщинами, родителями и детьми. Выражаясь вашим языком, я имею нескольких жен, но впрочем, и каждая женщина имеет нескольких мужей. Наши семьи не являются замкнутыми системами. Каждый свободен покинуть ее и войти в другую семью, если контакт с ее членами больше устраивает этого человека. Кроме того, благодаря переходам людей из одной семьи в другую между семьями существуют теснейшие эмоциональные узы. И в это же время каждая семья очень стабильна и куда прочней ваших семейных пар. Надеюсь, вам понятна моя мысль.
– Не совсем, – кивнул Йоргенсен. Он подумал, что сеть тропок, которую он видел с вершины обрыва, отражала это тонкое равновесие между «семьями», их многочисленные, стабильные и одновременно изменчивые связи. Общество далаамцев покоилось на доброжелательности и любви. Древняя мечта человечества.
– А ревность? – спросил он, наконец подыскав в игонском языке подходящее слово.
– Ревность, ревность, – повторил Даалкин. – Не признак ли бессилия эта самая ревность? Деревья излечивают от нее.
Он встал и, подойдя к Анеме, жестом любящего отца взъерошил ее волосы.
– Дети воспитываются всеми «родителями». Их любят все. Со временем они сами выбирают себе тех, с кем им лучше и интереснее. И это не всегда их биологические родители. Я не первый, а третий отец Анемы, другими словами, я помог ей выйти из отрочества. Первый отец дал ей жизнь, второй – провел через детство. Вам понятно?
Йоргенсен утвердительно кивнул.
– Анема будет красивее матери. Я иногда сожалею, что не прихожусь ей биологическим отцом. Это – одна из величайших проблем нашего общества. Сколько времени мы бы выиграли, если бы в ребенке одновременно сочетались гены нескольких родителей, их наиболее благоприятные черты. Надеюсь, нам удастся решить и эту проблему.
«Это – идея биолога, генетика, ученого, стремящегося разумно управлять природой», – подумал Йоргенсен. И это в то время, когда ученые Федерации в своих тайных лабораториях замышляли преступления против жизни. Этот человек был иным. Он слишком любил жизнь. Во всех ее проявлениях. И искал средства сделать ее еще более яркой. Общество Далаама не было утопическим, оно не походило на какой-то застывший в своем совершенстве рай. Этот мир постоянно менялся и развивался. Он решал проблемы будущего, а не одну-единственную проблему вечного сохранения настоящего по образу и подобию прошлого.
Йоргенсену стало ясно, почему Федерация страшится Игоны. Он ощутил, как заныли старые шрамы. В словах Даалкина была доля правды. Йоргенсен принадлежал к миру одиночек, привыкших бороться против всей Вселенной, к миру безмолвных и печальных. Он не мог вынести прямого взгляда Анемы. Его лицо залила краска стыда.
Он даже не знал, о чем говорить с ней, а ведь у него за плечами культура тысяч миров и тысячелетий. «Неужели я так и останусь нем как рыба перед этой золотоволосой девушкой?»
– У вас есть еще вопросы? – спросил Даалкин, отрывая его от горьких мыслей.
– Нет. Пока нет. Мне надо подумать.
– Хорошо, – согласился Даалкин. – Мы встретимся позже. Деревья передают мне странную информацию.
Его толстые губы сложились в хитрую усмешку. Неуловимо гибким движением он скользнул к двери и исчез.

Четыре игонских дня Йоргенсен бродил по Далааму. Иногда один, иногда в сопровождении Анемы. Туземцы почти не обращали на него внимания, хотя были вежливы и гостеприимны. Они не задавали никаких вопросов. Но из отдельных бесед Йоргенсен понял, что они лучше разбираются в делах Федерации, чем он в делах Игоны. Однако нигде он не видел никаких следов аппаратуры, способной перехватывать сообщения Федерации. На Игоне отсутствовала всякая техника.
Жизнь туземцев выглядела мирной и бесхитростной. Деревья, похоже, давали им все необходимое. Далаамцы прогуливались, вели бесконечные дискуссии, размышляли, занимались разнообразными искусствами. Лишь однажды Йоргенсен почувствовал, что столкнулся с чем-то иным. Он заметил человека, сидящего на пороге хижины и выводившего на листе дерева какие-то математические символы. Они были незнакомы Йоргенсену. Он чувствовал их исключительную простоту, но в математике простота могла быть следствием абстракции, исключительно трудной для понимания.
Йоргенсен понял, что сделал важное открытие. Он пытался расспросить Анему, но математика ее не интересовала. Она сказала только, что человек этот стремился описать развитие Далаама, исходя из взаимодействия между семьями. Йоргенсен ничего не понял. Страстью Анемы была биология, вернее, генетика. По ее словам, она «с помощью деревьев» проводила удивительные опыты. Но он никогда не видел в ее руках лабораторных инструментов. Наверное, существовали иные методы исследований, чем те, которыми кичились ученые Федерации.
Далаамцев в основном занимали науки о жизни. Они разбирались в физике, но это их не увлекало. И на то были причины – физика требует развитой технологии, а следовательно, узкой специализации, что противоречило структуре их общества. Если Федерация развивалась под давлением исторической необходимости, то Далаам, казалось, рос и развивался по воле его жителей. Их цивилизация была продуктом сознательного усилия, а не рабского труда человеческого муравейника.
Далаам не имел городских властей. Однако некоторые жители исполняли общественные функции, которые брали на себя добровольно и так же добровольно передавали другим. Отсутствие коллективной организации наложило отпечаток на планировку Далаама. Здесь имелись две или три площади, которые были заложены очень давно и происхождение которых было неясно даже самим далаамцам. Однако эти площади, украшенные фонтанами, похоже, играли какую-то важную роль. Далаамцы в определенные часы собирались на них и с какой-то особой сосредоточенностью пили воду, текущую из-под земли. У далаамцев существовал подлинный культ воды. В каждом жилище постоянно текла холодная и горячая вода, наполняя бассейны, где далаамцы купались в любой час дня и ночи. Йоргенсену так и не удалось понять, как она подается в дома и подогревается. Объяснения Анемы изобиловали совершенно непонятными терминами. Ему осталось предположить, что и здесь не обошлось без благожелательной помощи деревьев.
Он наткнулся на первую площадь случайно и испытал сильнейшее потрясение. Это была площадь его сновидений. Лицо человека на пьедестале явно было знакомо. Он знал этого человека. Он явно видел его изображения на Альтаире и других планетах Федерации. Но не мог вспомнить, при каких обстоятельствах.
– Кто это? – повернулся он к Анеме.
Она мечтательно посмотрела вдаль.
– Человек. Самый первый.
Смысл ее слов был не ясен. Они могли означать и что это первый на Далааме человек, и что это первая по значимости историческая личность. Подробностей ему узнать не удалось.
С каждым днем Йоргенсену становилось все очевиднее, сколь велика пропасть между ним и далаамцами – он не разделял их видения мира, меньше, чем они, знал о человеке вообще и об их обществе в частности. Однажды Анема сказала ему:
– Я нахожу вас увлекательным.
Вначале ее слова польстили ему, хотя и удивили – он не надеялся на такой успех, – затем расстроили.
Она смотрела на него серьезно, хотя, как всегда, в глазах ее плясали иронические огоньки.
– Добрую половину ваших слов я не понимаю, – продолжила она. – Я не знаю, о чем вы думаете. С далаамцами проще, даже если кто-то мне незнаком, его мысли и наклонности мне известны наперед. С вами иначе. Вы – иноземец. Это чудесно.
Йоргенсен разом сник: «Я для нее навсегда останусь иноземцем. Предметом любопытства. Только потому она и не расстается со мной».
Она почувствовала, что ее слова задели его:
– Мне надо спешить, чтобы понять ваш образ мышления. Вы скоро станете таким же, как мы. Деревья вам помогут. Вот увидите.
Йоргенсен резко ответил:
– Нет. Я скоро уйду.
– Это ваше право, но почему вы должны уйти?
Он покачал головой.
– Я должен вернуться туда, откуда прибыл. Меня ждут друзья. А здесь я навечно останусь иновремянином.
– Это так неприятно?
Он отвел глаза.
– Вы по-прежнему ненавидите себя, – сказала она. – Деревья почти ничем вам не помогли. Вам не хочется уходить, а вы терзаете себя, думая об уходе. Разве вы не в состоянии видеть вещи такими, какие они есть?
Она подошла вплотную к нему, взяла его лицо в ладони и заставила глядеть прямо в глаза.
– Вы – ребенок. Почему я должна объяснять вам все? Между нами не может быть сейчас ничего. Быть может, позже, не знаю. Но разве вы не видите, что с вашими постоянными страхами, вашей ненавистью вы принадлежите к иному миру.
– Я для вас просто животное, – оборвал он ее. Эта мысль уже не раз приходила ему в голову.
– Вы неразумны. Но это не ваша вина. Ваше общество… деревья…
Он отступил на шаг и, легко оттолкнув ее, едва не бросился прочь. На глаза набежали слезы. Но мимолетная слабость прошла. Он снова обрел твердость. Он был надломлен, но все же нашел в себе силы для решительных слов:
– Я уйду.
– Как хотите.
Они больше ни разу не затрагивали этой темы. Ему еще случалось ходить рядом с ней, брать ее за руку, но она больше не возвращалась к тому разговору. И он чувствовал ее правоту и ненавидел себя.
Лицо на площади было еще одной загадкой, отделявшей его от Анемы. «Уж не Адам ли это или бог, или то и другое вместе?» – спрашивал он себя. Но это никак не вязалось с образом мышления далаамцев.
Тяжелые черты одутловатого лица отражали волю и ум – это не был абстрактный портрет. Забытый скульптор, который создал этот бюст во времена, когда здесь стоял город из камня, имел в виду конкретного человека.
Йоргенсен невольно приблизился к Анеме. Он был на голову выше ее, а потому наклонился и вдохнул ее запах. Ему хотелось уничтожить разделявшее их расстояние. Он был бессилен изменить судьбу. В мире Йоргенсена игральные кости были брошены в первое мгновенье его существования. Ставка была сделана. Расстояние между ними не сокращалось, даже если он касался девушки. Даже если вдыхал запах ее кожи и полос, запах, который удивил его, – ведь женщины Федерации стремились уничтожить или подавить его. От Анемы исходил запах самой жизни.
На площадь выскочил мальчишка лет восьми, он катил перед собой шар, самый обычный деревянный шар.
Шар. Йоргенсен перевел взгляд с прыгающего по ступенькам шара на бюст у фонтана. Между ними существовала какая-то связь. Но какая? Если он найдет ее, то обретет свободу – он был уверен в этом.
Все остальное он получит в придачу. Он положил ладони на плечи Анемы.
Но разгадка не приходила.
– Пошли отсюда, – сказал он.

Йоргенсен часами беседовал, с Даалкином, Анемой и Даалной, матерью Анемы, с Буркином, Лоордином, Синевой, членами «семьи» Анемы. Они говорили о Федерации, об Игоне, о проблемах человека и его будущем. Йоргенсен часто отмалчивался, внутренне сожалея об этом – хозяева говорили с полной откровенностью. Он все еще не решался отвергнуть свою старую веру в Федерацию. Не мог отказаться от своего прошлого. И не осмеливался сказать им, зачем явился на Игону, туманно намекая на исследования.
Однажды, когда все разошлись, он остался в темной комнате вдвоем с Даалкином. Они не спеша потягивали пьянящий напиток, который хозяин налил в кубки из черного полированного дерева. Было истинным наслаждением поглаживать гладкое бархатистое дерево и вглядываться в радужные отблески напитка.
– Итак, – начал Даалкин, перегнувшись через стол, – что вы думаете о Далааме? Считаете ли вы, что мы действительно представляем большую опасность для Федерации?
Вопрос застиг Йоргенсена врасплох. Впервые с ним разговаривали так откровенно. До сих пор сдержанность далаамцев позволяла ему давать уклончивые ответы.
Он не стал отвечать прямо.
– Далаам – оазис счастья в Галактике, – осторожно начал он. – Ваше общество коренным образом отличается от общества Федерации.
– Я задал вам конкретный вопрос, – сказал Даалкин. – Вы можете ответить на него или нет? Когда вы пришли сюда, вас пожирали страх, ненависть, внутренний разлад. Вы были отравлены своим состоянием. Впрочем, вы и сегодня еще не совсем отошли от этого. Но по крайней мере вы можете сказать, что удостоверились в наших мирных намерениях?
– Не знаю, – ответил Йоргенсен. – Я почти не понимаю вас.
Он опустил щит. До сих пор его немногословие могло сойти за уверенность. А сейчас он предстал перед Даалкином в своем истинном обличье, обличье взрослого ребенка. Его даже не утешала мысль о том, что на Альтаире Даалкин чувствовал бы себя не лучше. Впрочем, уверенности в последнем у него не было.
– Во всяком случае, – добавил Даалкин, – ваши друзья, похоже, опасаются нас. Они некоторое время бродили по долине в окрестностях города, а теперь разбили лагерь у внешних ворот, на повороте дороги, ведущей к реке. Я не совсем понимаю, что они собираются предпринять, может, хотят совершить вылазку в город, чтобы «освободить» вас – ведь они уверены, что мы удерживаем вас насильно.
У Йоргенсена перехватило дыхание. Это был ответ на вопрос, который он не осмеливался сформулировать с первого дня пребывания в Далааме. Он верил, что остальным шести членам коммандос удалось остаться незамеченными.
– Вы чего-нибудь опасаетесь? – спросил он. – Вы хотите, чтобы я отправился к ним, успокоил их и попросил прийти сюда?
– Они не пойдут за вами, – отрезал Даалкин. – У них сложилось о нас странное мнение. Не думаю, что при нынешнем положении дел они могут повредить нам, но они хладнокровно рассматривают возможность нашего уничтожения.
Он говорил спокойно, как обычно, будто речь шла вовсе не о судьбе его города.
– Думаю, к ним следует отнестись как к безумцам, – добавил он после некоторого размышления.
Йоргенсен едва не выпалил, что в таком случае сумасшедшими надо считать почти все население Федерации.
– Вы показали им все ваше могущество, – сказал он. – И они, естественно, побаиваются вас.
Голос Даалкина стал резче.
– Ничего мы вам не показывали. Мы позволили вам предпринять все, что вы хотели, не собираясь вмешиваться. Однако мы знали, что ваша миссия состояла в уничтожении нашей цивилизации. Мы не собирались обороняться, во-первых, потому, что у нас нет средств, которые могли бы противостоять вашему оружию. По крайней мере тому, которым вы располагали по прибытии на Игону.
– Вы же привели его в негодность, – дрожащим от гнева голосом перебил Йоргенсен. – Я не хочу упрекать вас ни в чем, но вы сами напали на нас и, похоже, даже убили одного из нас. В лучшем случае подкинули нам труп, как две капли воды похожий на него; вы вывели из строя нашу аппаратуру и, наконец, уничтожили объект, который позволил бы нам покинуть ваш мир.
Даалкин искренне удивился.
– Ничего подобного мы не делали. Можете мне поверить. Уверяю вас.
– Тогда кто это сделал? – спросил Йоргенсен. – Есть ли на Игоне иная цивилизация, равная нам в своем могуществе?
– Сейчас нет, – ответил Даалкин. – Но была. И наверно, будет еще.
– Во времени?
– В прошлом и, быть может, в будущем. Вам известно, что нас мало интересует физика. Вы лучше нас знаете тонкую природу времени, хотя этот вопрос мы не обсуждали. – Он усмехнулся. – Все наши знания о времени добыты при изучении людей и нашего общества. В каждом человеке существуют прочные связи между прошлым и настоящим. На определенном уровне зрелости настоящее и даже образ будущего воздействуют на прошлое, пытаясь упорядочить его. А упорядоченное прошлое в свою очередь оберегает человека от повторения ошибок.
Он помолчал.
– Думаю, что такая связь характерна и для общества. Любое общество берет под больший или меньший контроль свое собственное развитие. Как видно, ваша Федерация достигла этой стадии, но пошла по пути насилия.
– Вы знаете, что мы путешествуем во времени? – от напряжения Йоргенсен даже уронил кубок, который покатился по полу, оставляя за собой мокрую дорожку. Жидкость тут же впиталась в дерево.
– Да, – ответил не колеблясь Даалкин. – Мы знали о прибытии иновремян до вашего появления. И давно ожидаем, когда сложится критическая ситуация. Наши традиции содержат предсказания подобного события.
– Пророчество? – удивился Йоргенсен.
– Да, если вы называете пророчеством предсказания ваших астрономов. Не знаю, каким образом вы путешествуете во времени, но мне известно, что Федерация осуществляет систематический контроль над прошлым, чтобы обеспечить свое незыблемое будущее. Быть может, наша цивилизация поступала так в прошлом или будет поступать в будущем, и ваши противники, как и вы, не принадлежат к нашему настоящему. Во всяком случае, не думаю, что они обошлись бы с вами так же, как Федерация обошлась бы с ними в сходных обстоятельствах.
– У вас нет уверенности?
– Ни малейшей. Я даже вижу еще одну возможность. Но она придется вам не по вкусу.
– Говорите.
– Ну что ж, – задумчиво сказал Даалкин. – В настоящий момент во Вселенной существуют две державы – наша и ваша. Ваши противники могли явиться из прошлого или будущего одной из них. И ваши странные враги, быть может, не кто иные, как вы сами.
Йоргенсен в бешенстве вскочил на ноги.
– Это невозможно.
– Я сказал «может быть», – возразил Даалкин. – Но такая возможность кажется мне наиболее вероятной. Вспомните, как вы ненавидели себя, придя в город, и как едва не погибли в дереве!
– Это неправда! Я едва не задохнулся, я был отравлен!
– Как вам угодно. Возможность, указанная мной, может и не соответствовать действительности. Но ясно одно, у Федерации нет большего врага, чем она сама. Примиритесь с самим собой, и вы сможете жить в мире и здесь, и в любом другом месте Вселенной.
Даалкин встал и подошел к двери. Распахнув ее и словно сожалея, прежде чем исчезнуть, он бросил:
– Прощайте!
Йоргенсен не ответил. Он даже не заметил его ухода. Он сидел, упершись локтями в стол и спрятав лицо в ладони, и боролся с черной мглой, которая подымалась из глубин его существа, – его мучил невысказанный вопрос.
Он долго расхаживал по комнате, а затем бросился наружу. Стояла глубокая ночь. Он до мелочей четко припомнил, как явился сюда. Ему следовало узнать больше. Его разговор с Даалкином привел к появлению новых проблем и не разрешил старых.
Он двинулся по тропинке, петлявшей в траве. Стволы и свод листвы неярко светились. Казалось, вокруг сомкнулся светящийся горизонт, близкий и далекий одновременно.
Он добежал до низенького дома Даалкина и тихо постучал. Ему ответили. Он вошел и увидел Даалкина с Синевой. Исходивший от пола бледный свет подчеркивал удивительную красоту женщины, ее длинные черные волосы оттеняли мраморную белизну кожи. Даалкин и Синева работали над каким-то художественным произведением – повсюду валялись наброски и эскизы, символы чередовались на них с четкими линиями. Далаамцы, по-видимому, не делали большого различия между искусством и наукой.
– Я сожалею о том, что сейчас произошло, – сказал Йоргенсен.
– Это не имеет значения, – отозвался Даалкин. В его глазах плясали насмешливые огоньки.
– Я хотел бы задать еще один вопрос. Всего один.
– Слушаю вас. – Даалкин присел на край стола, откинув назад голову.
– Я хочу знать, откуда вы явились, как ваша цивилизация обосновалась на Игоне? Я не могу поверить, что она развилась самостоятельно. Новый город не так уж древен. Предыдущий – не жил в симбиозе с деревьями. И в те времена на Игоне возделывали землю, процветала торговля, а может, и промышленность. Как вы пришли к нынешнему состоянию? Какова ваша история?
Даалкин повернулся к жене.
– Наш гость явно вырос, – сказал он, – и даже поумнел. И начинает схватывать, что людей можно по-настоящему понять, лишь справившись об их происхождении. Это вселяет надежды.
Синева рассмеялась, и ее смех разрядил обстановку. В ее внезапном веселье не было ни насмешки, ни презрения. Йоргенсен спросил себя, сколько ей лет. Временами она выглядела не старше Анемы, хотя принадлежала к поколению ее родителей.
– Отвечу вам откровенно, – Даалкин стал серьезным. – Если бы вы набрались смелости задавать интересующие вас вопросы раньше, мы сразу на них бы и ответили. Но вы были убеждены, что мы постараемся обмануть вас. Именно так поступает Федерация.
– Вы правы, – беззлобно подтвердил Йоргенсен.
– Должен вас разочаровать. Мы почти ничего не знаем о своем происхождении. Это одна из наших величайших проблем. У нас нет летописи исторических событий. Нет ни единого документа. Словно кто-то все стер. От прошлого сохранились лишь некоторые традиции.
– Что за традиции? – спросил Йоргенсен.
– Комплекс наших коллективных знаний, – ответил Даалкин. – В основном они восходят к периоду, который предшествовал появлению города. В них изложены почти все физические сведения о Вселенной, о других мирах Галактики, о Федерации, о времени и многом другом. Мы не располагаем возможностями расширять свои знания в этой области. Мы не в силах определить свое место в мире и избежать кризисов. Но религиозное озарение здесь не при чем. Нет и двусмысленных текстов, которые можно толковать по-разному. Мы располагаем научным изложением фактов. Эти факты требуют научного анализа, а не слепой веры, хотя существует и несколько аксиом, оспаривать которые не приходится, к примеру существование Федерации, – закончил он с улыбкой.
– Понятно. Ваши предшественники как бы подвели итог своим исследованиям, а затем занялись чем-то другим или избрали иной образ жизни. Традиции служат для поддержания равновесия в вашем обществе, которое ориентировано только на науки о жизни.
– Совершенно верно, – согласился Даалкин. Он вдруг стал озабоченным.
– Но тут возникает опасность, – холодно начал Йоргенсен. Он словно врос ногами в пол и скрестил руки на груди. Он вдруг заметил трещину в совершенном здании далаамского общества. – Эти традиции – застывший раз и навсегда комплекс знаний. А действительность меняется. Вы не можете бесконечно передавать из поколения в поколение абстрактные знания. Уже сегодня то, что вы называете традициями, вряд ли полностью отражает действительность. Вы явно обрекаете себя на застой, по крайней мере в некоторых областях.
Даалкин нахмурился.
– Вы были бы правы, – сказал он после недолгой паузы, – если бы традиции оставались неизменными. Но это не так. Они меняются. В Далааме этого почти никто не знает, кроме, может быть, меня и Синевы. Вот эти-то изменения нам совершенно не понятны. Новые знания вытесняют старые.
– Но это же невозможно! Ведь вы не занимаетесь исследованиями. У вас нет необходимой аппаратуры. Вы не покидаете своего мира. У вас нет контактов с другими мирами.
– Я твержу себе то же самое, – признался Даалкин. – Но у меня есть подтверждение того факта, что традиции меняются. Едва заметно. Видите ли, у нас своеобразная система обучения детей, с одной стороны, их по книгам учат взрослые, с другой – деревья с помощью гипнопедии. Я убежден, что от поколения к поколению традиции меняются. Наше общество остается стабильным. Мы не прилагаем никаких усилий для приобретения знаний в целом ряде областей науки, получая их в готовом виде. Наше общество не такая уж замкнутая система, как вам кажется. Оно общается с внешним миром, но мы не знаем как. Это беспокоит меня. Быть в постоянной зависимости от неведомого источника опасно для любого общества.
– Значит, ваш источник столь же неведом, как и наш противник, – резюмировал Йоргенсен.
– Я думал об этом. Подобная ситуация не приносит мне успокоения.
– Итак, теперь вы сказали мне все?
– Я перечислил ряд возможных вариантов. Действительность сложнее. Она может содержать на первый взгляд противоречивые элементы.
– У вас, наверно, существует теория по поводу этой неведомой державы? – спросил Йоргенсен. – Теория, учитывающая все факты.
– У меня их несколько. Но ни одна из них не выглядит достаточно убедительной.
– Я вас слушаю.
«Положение радикально изменилось», – с тайной радостью подумал он. Оказывается, далаамцы не знали ни своего происхождения, ни тех, кто управляет их судьбами.
– Первая возможная теория наилучшим образом соответствует образу нашего мышления, – сказал Даалкин. – Она предполагает наличие некоего коллективного подсознательного целого, появившегося в результате развития нашего общества под воздействием деревьев, которое позволяет познавать действительность без участия сознания. Подобные функции свойственны каждому человеческому существу. Быть может, нам случайно удалось сделать их коллективными. В таких условиях Далаам может рассматриваться как единое живое существо, клетками которого мы являемся не только в социальном, но и в органическом плане. Яне могу себе представить всех возможностей такой сверхжизни, но думаю, ей нечего бояться даже могущественной Федерации.
Вторая возможная теория нравится мне куда меньше. Она зиждется на предположении, что мы зависим от некой цивилизации, державы, которая передает нам без нашего ведома информацию, необходимую для умственной деятельности, и защищает нас, позволяя нам продолжать исследования. Эта теория не менее фантастична, чем первая.
– Цивилизация, создавшая Далаам, стершая все следы его прошлого, давшая Далааму все необходимое для существования оригинального общества, в том числе и деревья, выбравшая для вас образ жизни, определившая программу исследований и к тому же совершенно неизвестная Федерации?!
– Именно так. Поэтому мне больше по душе первая гипотеза. Но я не могу окончательно отбросить вторую. Кстати, одна не исключает другую.
Йоргенсен закрыл лицо ладонями. Он не продвинулся ни на шаг и по-прежнему блуждал во мраке.
– Я ухожу, – внезапно сказал он. – Я должен вернуться к друзьям, пока они не натворили беды. Я хочу защитить этот город.
– От кого? – спросил Даалкин. – От Федерации?
Впервые в его голосе Йоргенсен уловил жесткие нотки.
– Отпусти его, Даалкин, – сказала Синева. – Он вернется. В день, когда он примирится с самим собой, он вернется. Он нашел здесь то, что не рассчитывал найти. Ты возвратишься сюда, Йоргенсен, и деревья помогут тебе отыскать путь к Анеме.
– Прощайте.
Он не знал, что будет делать, когда встретится с остальными. Решение они будут принимать сообща.

5 

Сначала он увидел Марио, его силуэт вырисовывался на фоне светлого неба. Он не прятался от постороннего глаза, но внимательно наблюдал за окрестностями. Йоргенсен еще не успел выйти из-под прикрытия высокой травы, как Марио уже обернулся в его сторону. Йоргенсен помахал рукой, чтобы его сразу узнали.
– Привет, – сказал Марио.
И тут же в нескольких шагах от него возникла массивная фигура Эрина.
Йоргенсен ожидал более бурной встречи. Ведь он отсутствовал четыреста часов, то есть шестнадцать суток универсального времени.
– Остальные спят? – тихо спросил он.
– Да. Их разбудить?
Йоргенсен нерешительно отмахнулся.
– Не стоит. Пока не стоит. Расскажите, что здесь произошло.
Он подметил полный любопытства взгляд Марио. «Ему придется подождать». Йоргенсену совсем не хотелось рассказывать о городе светящихся деревьев.
– Мы некоторое время бродили вблизи Далаама, – сказал Марио. – Наткнулись на источник. Но так и не решились последовать за вами. Мы сделали кое-какое открытие, но об этом позже. Хочу предупредить, настроение у людей резко изменилось. Каждый замкнулся в себе, нас не покидает чувство тревоги. Пора найти выход из тупика.
– Я не нашел его. Как чувствует себя Кносос?
– Он выздоровел. Вряд ли он таит на вас злобу, но, откровенно говоря, не уверен. Каждый хранит все в себе. Только Эрина, похоже, это совсем не задело. Правда, он никогда не был особенно разговорчивым.
– Они не доверяют друг другу?
– Не совсем так. Они сами себя изводят сомнениями.
В голосе Марио звучало удовлетворение.
– Вы сказали, что кое-что обнаружили? – вспомнил он первые слова Марио.
– Сейчас покажу.
Он подошел к спящим, поднял с земли пояс и, вернувшись, протянул его Йоргенсену.
– Зачем он мне?
– Посмотрите на датчики.
Йоргенсен вгляделся в крохотные циферблаты. На одном стрелка застыла в необычном положении. Он постучал по корпусу. Стрелка качнулась и вернулась в прежнее положение.
– Датчик вышел из строя, – сказал Йоргенсен.
– Да, он едва работает, – подтвердил Марио. – Но все же положение стрелки кое о чем говорит.
Йоргенсен вздрогнул.
– Это невозможно. Откуда здесь взяться темпоральному маяку?
– Мы тоже так думали. Однако провели поиски. И нашли. Дверь в Абсолютное Вневременье существует. В шести-семи километрах отсюда. В моренной расщелине.
– Надеюсь, вы не проверили, куда она ведет? – у Йоргенсена перехватило дыхание.
– Не решились. Хотелось прежде встретиться с вами.
«Итак, между Игоной и внешним миром существует связь, и связь постоянная».
Вот что-то и проясняется. Йоргенсен застегнул пояс и уселся на землю. В небе Игоны сверкали звезды. Светящийся туман скрывал город.
– Мы должны переступить порог двери, Марио, – сказал он. – Надо рискнуть и узнать, куда она ведет. У нас нет другой возможности покинуть этот мир. А теперь послушайте о том, что я видел в Далааме.
Рассказ длился несколько часов. Наконец, Йоргенсен замолчал. Некоторое время он сидел, вслушиваясь в ночные шорохи, затем вытянулся на траве и почти мгновенно заснул.

– Далаам следует уничтожить, – резко сказал Ливиус.
– Неужели? – удивился Йоргенсен. – Каким образом?
– Не знаю. Надо найти подходящее средство. Вы сказали, что у них нет оружия и что на нас напали не они.
– Хотелось бы быть уверенным в этом.
В разговор вмешался Марио.
– Даже если бы у нас были средства, нет уверенности, что нам позволят это сделать. Прежде следует узнать, кто защищает Далаам и кто поставил нас на грань провала.
– Совершенно верно, – подхватил Йоргенсен. – Существует девять шансов из десяти, что ответ находится по ту сторону этой двери.
Все молча посмотрели на черный прямоугольник – темное пятно на рыжей земле. Нагромождение скал скрывало расщелину от чужих глаз. День уже занялся. Небо было синим. Дул сильный ветер.
– Не сказал бы, что горю желанием попытать счастья за этой дверью, – обронил Шан д'Арг. – Она слишком смахивает на западню. У нас нет ни оружия, ни защитных полей. Мы можем вынырнуть лицом к лицу с врагом или очутиться в смертельно опасном для нас мире с непригодной атмосферой, температурой, сумасшедшей радиацией.
– И все же следует рискнуть, – настаивал Йоргенсен. – У нас нет другой возможности покинуть Игону. Надо найти тех, кто дергает за веревочки.
– Говорите яснее, я хочу знать, – настаивал Ливиус, – к чему вы стремитесь? Что пытаетесь отыскать?
Йоргенсен пожал плечами, не отрывая взгляда от черного прямоугольника. Вокруг никакой аппаратуры. Или генератор находится по ту сторону?
– Не знаю, – признался он. – Я даже не стремлюсь вернуться на Альтаир. Я хочу понять этот мир и узнать, кто создал Далаам.
– У меня есть иные соображения по поводу ваших намерений, Йоргенсен, – прервал его Ливиус. – Я много размышлял над вашими словами. Вы опасаетесь, что, оставшись на Игоне, мы причиним городу зло! Вот вы и хотите, чтобы мы как можно скорее убрались из этого мира. Вы предали Федерацию и больше не желаете защищать ее! Вы забыли и о благородной роли темпоральных коммандос, и о коррекции истории. Вы возвращаетесь из этого города и говорите нам об этих дикарях так, словно они гении или полубоги.
– Не знаю, – тихо ответил Йоргенсен. – Раньше я верил в Федерацию, верил в правоту коммандос. Теперь думаю, что ошибался. Я сомневался всегда. Теперь обрел уверенность. У Федерации нет права делать то, что она делает. Думаю, мы превратились в преступников.
– Вас обвели вокруг пальца, – не унимался Ливиус. – Уж я-то побывал в разных уголках Вселенной и знаю лишь один закон – закон силы. Федерация, наверно, впервые за свою историю встретила могущественного врага, а вы хотите остаться чистеньким и решать лишь свою личную проблему.
– Замолчи, Ливиус, – процедил сквозь зубы Шан д'Арг. – Я доверяю Йоргенсену. Он достойнее тебя. И переступлю порог вместе с ним.
– Я думал, Ливиус, что ты ненавидишь Федерацию, – проговорил Марио. – А теперь ты вступился за нее.
Ливиус злобно ощерился.
– Когда я в Федерации, я ненавижу ее. Это мое право. Поглядите на самих себя. Вы тоже ее ненавидите, но отказываетесь признать это. Вы ненавидите ее, потому что специалисты не считают вас равными себе. Почему Кносос любит море, Эрин – горы, Нанский – космос, Шан д'Арг – оружие, а Марио – музыку и женщин? Почему Йоргенсен мучает себя вопросами? Он хранит это в тайне, но их можно прочесть на его лице. Да потому, что Федерация отвергла вас всех. Со мной Федерация вообще обходилась как с крысой, пока я не нашел в себе силы вырвать у нее все, что хотел. Да, когда я нахожусь в Федерации, то мечтаю о ее гибели. Но в космосе или в ином времени я превращаюсь в человека Федерации. Она сделала меня таким. Она дала мне могущество. В ее стенах я – голодный волк. Вне ее – цепной пес.
«Даалкин прав. Ненависть и недоверие. Невроз», – подумал Йоргенсен.
– Оставайтесь здесь, Ливиус, – устало промолвил он. – Оставайтесь. Нет нужды переступать порог этой двери всем. Только прошу ничего не предпринимать против города, пока я не возвращусь.
«На этот раз коммандос распалась. Это – начало падения Федерации. Крохотная трещина в крохотной детали. Пройдет немало времени, пока заест весь механизм, – он остановится, а потом обратится в прах. Все начнется на Игоне, незаметной планетке. Нет, все началось на Альтаире. Все началось накануне нашего старта. Кто мы были? Что мы делали? О чем думали? Два с половиной века назад ответ на вопрос был найден, поскольку мы отправились в свое прошлое».
– Я пойду с вами, – сказал Марио.
Йоргенсен вспомнил о желании Марио сопровождать его в Далаам. Он улыбнулся.
– Хорошо. Кто еще?
– Я, – одновременно отозвались Эрин и Шан д'Арг.
– Да будет так. Оставайтесь. Ливиуса назначаю координатором. Ждите нас в окрестностях Далаама. Если понадобится пища, обратитесь к далаамцам. Желаю успеха.
Ливиус невозмутимо улыбался.
Нанский и Кносос отвели глаза в сторону.
– В городе есть один человек по имени Даалкин, – добавил Йоргенсен. – Если мы не вернемся, сообщите ему, что я сделал попытку исследовать прошлое Игоны. Он поймет.
Ливиус не ответил.
Четыре человека шагнули на черный прямоугольник и растаяли во тьме.

Горячий воздух был насыщен пряными запахами. Дверь пропустила их в джунгли – буйный зеленый мир, сплетение лиан, бархатистые стволы, причудливая листва. Было влажно. На толстенных стеблях покачивались гигантские цветы. Люди инстинктивно жались друг к другу.
Но на поляне, где они оказались, всю растительность словно срезали бритвой. Землю по краю черного прямоугольника покрывал ковер из мха. И опять никакой аппаратуры.
«Второй этап», – подумал Йоргенсен, поднимая голову. Сквозь плотную завесу облаков с трудом пробивался свет громадного, скорее всего, голубого солнца.
– Мы, конечно, не на Игоне, – сказал Йоргенсен. – Мы переместились и во времени, и в пространстве. Осталось узнать, где мы и в каком году.
Задача была практически неразрешимой. Даже увидев звездное небо, они могли не узнать созвездий. Ну а о дате вообще не приходилось говорить. Привязка во времени справедлива лишь по отношению к конкретному миру. Мы видим звезды такими, какими они были в прошлом. Настоящее любого мира не что иное, как острие иглы, чей тупой конец уходит в прошлое тем глубже, чем дальше наш взгляд проникает в космос.
«Второй этап, – повторил про себя Йоргенсен, – и нас занесло еще дальше во времени и пространстве от Альтаира и Федерации, но мы обрели часть себя, остались наедине с собой и должны принимать решение сами. А второй ли это этап? Быть может, ложная смерть Марио была первым этапом, исчезновение оружия – вторым, а посещение Далаама – третьим? А может, были и другие этапы, которых мы не заметили?».
Их явно загоняли в лабиринт. Йоргенсен был уверен в этом. И поэтому без страха переступил порог двери. Ему хотелось пройти этот лабиринт из конца в конец, даже если на это понадобится добрая половина жизни. Ведь выход из лабиринта означал решение всех проблем.
Все, не сговариваясь, посмотрели на датчики. Они работали не лучше, чем на Игоне. Нейтрализующее поле действовало и в этом мире.
Однако кое-что индикаторы показывали и здесь – направление на темпоральный маяк. Расстояние до него было от двадцати до семисот километров. Разброс был достаточно велик.
– Во всех случаях, – сказал Марио, – надо двигаться к маяку.
«Они вновь обретают веру в себя», – подумал Йоргенсен. Это было главным. Важнее, чем наличие оружия. Они решили идти до конца, найти разгадку и снова стали единым целым, хотя их было меньше. Правда, изменились цели. Этого, по-видимому, и добивались их таинственные противники.
– Это будет нелегко, – сказал Эрин, окидывая взглядом джунгли. Вдали послышался звериный рык.
Они приблизились к зеленой стене. Вблизи джунгли не казались столь непроходимыми. Можно было протиснуться между деревьями, продраться сквозь заросли.
– Топорики бы, – вздохнул Йоргенсен.
Обычно они расчищали себе путь в джунглях лучевым оружием. Даже пропитанные влагой стволы и те мгновенно превращались в прах. Энергетические щиты предохраняли их от любого нападения. Но сейчас они были с джунглями один на один.
Йоргенсен возглавил цепочку. Ходьба отнимала все силы. Они то и дело возвращались назад, искали новый проход, натыкались на непроходимые заросли колючего кустарника, обходили его, ползли, карабкались, опасаясь громадных и, возможно, ядовитых насекомых.
Часа через два ходьбы джунгли изменились. Почва стала суше. Деревья перестали тесниться и казались выше. Громадные переплетающиеся корни выступали из земли. Люди шли почти в полной темноте, то и дело поглядывая на циферблат, чтобы не сбиться с нужного направления.
Жара была угнетающей. Однажды пришлось сделать крюк с добрый километр, чтобы обойти настоящую реку из насекомых, петлявшую среди деревьев. Были ли это насекомые? Времени на выяснение не было.
– Жизнь, – сказал Йоргенсен. – Жизнь в первозданном виде. Постоянная жестокая конкуренция. Самые большие деревья впитывают свет и тепло солнца. Гниль пожирает деревья. Насекомые питаются и гнилью и древесиной.
– Любой саперный корабль Федерации расчистит этот мир за несколько суток, – заметил Шан д'Арг, – и превратит его в цветущий сад. Это и есть цивилизация.
– Наша цивилизация, – вступил в разговор Марио, утирая со лба крупные капли пота. – А как поступили бы далаамцы?
– Не думаю, что они могут представить себе подобные джунгли, – ответил Йоргенсен. – Их опыт – опыт управляемого по человеческим меркам мира.
– Может быть, – неохотно согласился Марио.
Путь преградила косая трещина. Им показалось, что это дорога, но как только Йоргенсен ступил на гладкую зеленую поверхность, он тут же по плечи провалился в жижу. Его вытащили из воды.
– Нам повезло, что мы наткнулись на эту речонку, – насквозь промокший Йоргенсен провел ладонью по лицу, оставляя на нем следы ила.
Все с удивлением посмотрели на него.
– Дальше можно двигаться вплавь или по дну, – пояснил он. – Не придется делать обходов.
– В воде могут водиться ядовитые твари, – заметил Марио.
Йоргенсен пожал плечами.
– Одной опасностью больше, одной меньше. У нас нет иного выбора, – и он первым прыгнул в илистую воду. После секундного колебания остальные последовали его примеру. Они жались как можно ближе к берегу. Вода доходила до пояса, идти было трудно, но они двигались вперед.
– Будем идти до наступления ночи, – сказал Йоргенсен.
Ночь оказалась довольно светлой – взошли две огромные оранжевые луны, окрасившие воду в желтоватый цвет. Иногда из зарослей доносился треск веток, видно, сквозь джунгли ломились крупные животные. Вода в реке становилась все чище. Илистое дно сменилось песком. Идти стало легче, хотя мешало несильное встречное течение. Иногда они останавливались, чтобы перевести дух.
– В нормальных условиях, – мечтательно протянул Шан д'Арг во время одной из таких остановок, – мы летели бы над этими джунглями на высоте двухсот метров, не подвергаясь опасности и не затрачивая никаких сил.
Йоргенсен усмехнулся.
– Тем не менее мы обходимся без машин. Мы оказались выносливей, чем предполагали.
– Сколько мы прошли?
– Километров десять-двенадцать.
– А мне кажется, что мы сделали не менее пятидесяти.
– Здесь труднее, чем в горах, – сказал Эрин.
Йоргенсен ощущал невероятную усталость, но в то же время и духовное спокойствие, и ясность мысли. Вскоре до их ушей донесся глухой рокот. Пройдя еще несколько сотен метров, они поняли, что впереди грохочет водопад.
– Конец пути, – вздохнул Марио.
Река разлилась в округлое озерцо, ограниченное с одной стороны обрывом, с которого низвергался поток воды, а с другой – зеленой стеной джунглей. У подножья скалы, почти над самым водопадом, мерцал огонь. Это не был костер. Свет горел ровно и холодно, как электрическая лампа.
Они переплыли реку и по крупной гальке с трудом выбрались на берег. Обе луны спокойно свети ли в безоблачном небе.
Образовав полукруг, путники осторожно, в полном молчании двинулись к огню. Они подошли вплотную, когда одновременно увидели и маяк, и хижину.
Темпоральный маяк был древней модели – они никогда не видели таких. Но ошибки быть не могло. Маяк никто не пытался замаскировать, его просто занесло песком. Только на вершине горел вечный свет. Нигде никаких дат. Ручки управления оказались заблокированными. Надписи на пульте состояли из совершенно непонятных им символов.
Они повернулись к хижине из металла. Она стояла здесь, по-видимому, с незапамятных времен. Дверь ее была приоткрыта. Они вошли в единственную пустую комнату, утонув по колено в пыли. В неверном свете своих фонарей они увидели на столе металлическую медаль на стальной цепочке – такие же медали с указанием имени, планеты и даты рождения хронавта носили они сами. Металл, из которого делались медали, был практически неразрушаем.
Йоргенсен повернул медаль. Едва светящиеся в темноте буквы складывались в имя АРЧИМБОЛЬДО УРЦАЙТ. Невероятное, мифическое имя. Имя ученого, который в отдаленном прошлом Федерации сделал реальностью путешествия во времени.
Рядом с медалью лежала книга в бронзовом переплете. Йоргенсен взял ее в руки и открыл. Листы задрожали, на мгновенье словно зависли в воздухе, а потом рассыпались и осели на стол кучкой серой пыли. На внутренней стороне бронзовой обложки ножом неровными буквами было нацарапано имя Арчимбольдо Урцайта.
Записи ученого исчезли навсегда.

Петля замкнулась. Путешествия во времени привели их к организатору этих путешествий.
– Невероятно, – пробормотал Марио. – Урцайт побывал здесь задолго до нас.
– Да, – протянул Йоргенсен. Постепенно все становилось на места. Урцайт побывал на Игоне. Поставил там опыт. Скорее всего, он-то и создал Далаам, новый Далаам. Затем расставил в континууме некоторое количество темпоральных дверей, позволявших путешествовать во времени и пространстве и издали наблюдать за течением эксперимента. «Но почему же спустя двести пятьдесят лет – или не двести пятьдесят?» – спросил себя Йоргенсен. Он не мог сказать, в каком веке они находились, ведь в архивах Федерации не сохранилось никаких упоминаний об опыте Урцайта.
Почему личность Урцайта окружена тайной? Почему о нем почти ничего не известно? В конце концов, пять веков не такая уж непроницаемая завеса времени. О жизни куда более древних лиц были известны мельчайшие подробности. А об авторе монументальных научных трудов ходили лишь россказни, больше похожие на вымысел. Быть может, этого хотел сам Урцайт? Быть может, он сам смешал карты? А может, о целом разделе учения Урцайта сознательно умалчивали по приказу Арха? Быть может, Урцайт разгадал опасность столь могущественного оружия, как путешествия во времени, оказавшееся в руках Федерации? Или его ликвидировали по распоряжению Арха? А коммандос послали на Игону, чтобы уничтожить последние следы Урцайта?
И здесь Федерация просчиталась. Если Урцайт был на самом деле основателем нового Далаама, он снабдил город мощной защитой, чтобы оградить его от любого врага. А далаамцы не подозревали о защите. Или лгали… или…
Йоргенсен хотел дойти в своих рассуждениях до конца.
А может, сам Урцайт или кое-кто из его учеников защищали Далаам. От Федерации. От завоевателей-иновремян.
Йоргенсен провел рукой по лбу. Его била дрожь. Если его предположение было верным, Федерация боролась против себя самой. Настоящее Федерации отторгло ее прошлое. В определенный момент ее истории появились две возможности, и, хотя вероятности их развития были неравными и в них были задействованы неравные силы, менее вероятная возможность начала брать верх над более вероятной.
Планета джунглей не была последним прибежищем Урцайта. Об этом свидетельствовал маяк. Он позволял перейти в следующий мир. В любой. Быть может, на Альтаир. За этим миром мог быть третий, и четвертый, и так далее до бесконечности. Гений Урцайта был всеобъемлющим. «Но никто в Федерации, – подумал Йоргенсен, – не подозревает об этом».
Четверка переглянулась. Слова были лишними, Они решительно направились к засыпанному песком маяку. Он сверкал, словно глаз циклопа. Он излучал путеводный свет не только в пространство, но и во время. Это был вызов окружающей действительности. Весомое доказательство существования оборотной стороны вещей, как бы изнанки ткани, в которой переплелись нити космоса, настоящего, прошлого и будущего.
«Вся четверка, – сказал себе Йоргенсен, – готова схватиться за рукоятку маяка, чтобы открыть подлинное лицо действительности. Не понять – действительность слишком сложна. Не увидеть во всей полноте – действительность слишком необъятна. Лишь приоткрыть завесу над одной из ее возможностей».
Он опустил рукоятку. Темная вспышка подхватила и унесла их из мира джунглей.

Безоблачное небо. Безмерные песчаные просторы пустыни. Они сразу узнали громадное голубое солнце. Низко над горизонтом, словно два огромных шара, плыли оранжевые луны.
– Та же планета, – прошептал Шан д'Арг. – Невозможно. Мы переместились во времени, а не в пространстве.
– Который год? – спросил Марио, не рассчитывая на ответ.
– Как знать, – ответил Йоргенсен. – Если бы наши инструменты работали, можно было бы исследовать солнце и состав почвы. А сейчас даже трудно сказать, до джунглей мы или после.
Они были так возбуждены, что не сразу сообразили, в какое отчаянное положение попали. Пустыня уходила к горизонту. Маяк за ними не последовал. Они не могли вернуться ни в джунгли, ни в Далаам.
– На этот раз, – сказал Марио, – мы, похоже, достигли конца пути.
Бездействовал и датчик – ни дверей во Вневременье, ни темпорального маяка. Стрелки застыли на нуле.
– А может, и нет, – с возбуждением, удивившим его самого, вскричал Эрин. – Глядите. Узнаете?
Они повернули головы и увидели вдали едва различимую овальную скалу, полумесяцем выраставшую из песка.
– Рельеф не изменился, – добавил Эрин. – Там был водопад.
– Или будет, – поправил его Йоргенсен.
И то и другое было равновероятно. Сколько времени надо, чтобы джунгли уступили место этой бесплодной пустыне, или пустыня покрылась кишащими жизнью джунглями?
Десять миллионов лет? Миллион? Тысячу? Без вмешательства человека джунгли и пустыню могли разделять целые геологические эпохи. Здесь же причинная ткань, структура действительности была трансформирована. Кем? Урцайтом?
Наверно, у подножья скалы по-прежнему стояла хижина. А маяк совсем утонул в песках. Несбыточная надежда. Но несбыточным было и совершенное кем-то ответвление потока времени в этом безымянном мире. Все имело смысл – Далаам, джунгли, пустыня. «Некто» заманил их в этот лабиринт не без умысла. Последовательность событий имела глубокое значение, как фраза, составленная из слов.
Но, к сожалению, у них не было ключа к шифру. В безднах времени им встретился сфинкс. Если они отгадают загадку, они останутся в живых и новое понимание происходящих событий распахнет перед ними врата нового мира. Если они потерпят неудачу…
Игона, джунгли, пустыня.
Три стадии. На Игоне царило сотрудничество леса и города. Законом джунглей была жестокая конкуренция. И только пустыня была мертвой – она либо предшествовала жизни, либо следовала за ней. Смерть была несовместима с жизнью.
Йоргенсен облизал пересохшие губы. Он чувствовал жалость к своим товарищам по оружию. Это было новое чувство. Он вдруг открыл в себе привязанность к Марио, Эрину, Шан д'Аргу, и она была глубоким человеческим чувством, совершенно не свойственным их сообществу карателей. Он открыл, что каждый существует сам по себе, а не как объект его собственного мира. Он открыл, что у них есть своя собственная история – прошлое, будущее и настоящее. Он открыл, что никогда этого не замечал, хотя ему казалось, знает их давно. Он открыл, что, осознав их индивидуальность, стал лучше понимать каждого.
– Сожалею, что увлек вас сюда за собой, – сказал он. – Боюсь, мы попали в безвыходную ситуацию.
Марио слабо улыбнулся.
– Мы пошли за тобой, потому что так решили. И все. Ты ни в чем не виноват. Однако лучше поскорее добраться до скалы.
Йоргенсен хотел было сказать «спасибо», но вздохнул и произнес только: «Будь по-вашему». Затем двинулся вперед – его сапоги вязли в песке и вздымали облака пыли. Остальные последовали за ним, и четверо измотанных людей, песчинки среди необъятной пустыни, потянулись к скале вдоль невысоких дюн, причудливых творений ветра.
– Хочу пить, – сказал Эрин. – Помню, как однажды взбирался на Цирцее на лавовые горы. Тысячи лет назад там бушевали огненные потоки, но когда я добрался до вершины плато, вскарабкавшись на гладкий отвесный обрыв, то увидел в центре крохотное озерцо чистейшей воды, которая изливалась с противоположного склона тремя прекрасными каскадами в пламенных брызгах пены. Ночью звезды блистали в воде, как второе небо. Вода была ледяной. Она обжигала глотку, как раскаленное железо, а прозрачностью соперничала с космосом. Хотелось бы снова полюбоваться на эту воду.
Песок стал совсем тонким, и их ноги оставляли в нем глубокие борозды. Они шли и беседовали – такое случилось впервые. Они говорили о Федерации и о ее мирах, о своих тайных желаниях и никому не ведомых поражениях, Йоргенсен говорил об Игоне и мечтал о встрече с Анемой. Эрин о головокружительных высотах. Шан д'Арг – о страхе смерти. Марио – об ужасе, который ему внушало время. Смертельно усталые люди разом ощутили пользу откровенности и необходимость слов.
Внезапно начались миражи.
То вблизи, то вдали в пустыне возникли джунгли. Пахло водой. Появилось зеленое пятно. Послышался звериный рык. Тонкая спираль лианы обвила ствол дерева.
Йоргенсен протер глаза. Мир наполнился блестками. «Начинается бред», – без всякого отчаяния решил он. Позади вдруг ставшей прозрачной дюны он различил силуэт Ливиуса. Прямо перед ним в почву впились и исчезли корни далаамского гиганта. Под его ногами распахнулась и захлопнулась бездна.
Йоргенсен в недоумении остановился. Его друзья выглядели прозрачными. До него долетали их удивленные, искаженные голоса. Обрывки ночи застилали солнце.
«Галлюцинации», – решил он, но, бросив взгляд на бешеную пляску стрелок детекторов, сжался в комок от страха. Крик Шан д'Арга подтвердил страшную догадку.
– Темпоральная буря!
Изнасилованное, деформированное время мстило за дурное обращение с ним. Силы, которые удерживали в равновесии параллельные возможности, не выдержали безудержного натиска действительности. Темпоральная буря. Коммандос боялись этого катаклизма как чумы. Иногда такое случалось в некоторых районах пространства, где энергетические разряды достигали такой мощности, что нарушали структуру континуума. Но чаще всего темпоральные бури были результатом неудачного вмешательства. Происходил локальный обвал времени. Обломки прошлого корежили будущее. Настоящее рушилось. Человек, попавший в темпоральный ливень, мог увидеть, как морщится кожа на его вдруг ставшей старческой руке, как его тело становится зародышем в утробе матери, и в последней вспышке сознания он понимал – время мстило за все. Подобная катастрофа уничтожила семь планет в созвездии Лебедя. Одна из звезд стала сверхновой. Погибло двадцать миллиардов людей. Оставшиеся в живых так и не оправились от сумасшествия – они видели нечто более страшное, чем собственную смерть, они видели гибель Вселенной.
Джунгли. Пустыня. Эта безымянная планета голубого солнца стала ареной противоречивых вмешательств. И мир распадался на куски. Правда, Йоргенсену казалось, что хроноклизм не был случайным – он был завершающей точкой непонятной фразы, составленной из слов «Далаам», «джунгли», «пустыня». После бесплодия – гибель. Наглядное предсказание судьбы Федерации. Манипулируя временем, она подкладывала мину под фундамент Вселенной. Защищая свое настоящее, она подточила свое будущее. И когда пробьет час расплаты, взорвется Галактика и десятки миллионов звезд разлетятся в разные стороны в вихре сменяющих друг друга десятков миллиардов возможностей…
Голоса друзей, вернее, их удивленные восклицания доносились до него бессмысленными всплесками звуков. Он еще изредка замечал остальных как беглые отражения в осколках зеркала на фоне однообразной пустыни. Он вдруг увидел, как из ниоткуда вынырнули Ливиус, Нанский и Кносос. Невероятная случайность или умелое вмешательство? Что втянуло их в темпоральную бурю и забросило в этот мир? Вся семерка, сблизившаяся и разобщенная одновременно, в полном безмолвии вступила в бой с разгулом времени.
Йоргенсен, как бы отрешившись от своего естества, перенесся вперед и увидел семь силуэтов, сгибавшихся под напором порывов времени. Все они – Марио и Шан д'Арг, Кносос и Эрин, Ливиус и Нанский, и он сам – шли вперед, спотыкаясь и борясь с собственным головокружением и сошедшим с ума космосом. Он видел всю семерку такой, какой она была десять лет назад. Он вдруг узнал, что останется жив и встретится с Анемой, а через секунду капля времени стерла из его памяти это воспоминание из будущего.
Позади первых семи силуэтов он различал семь иных, бледных и почти прозрачных теней, – они преследовали семерку, угрожали ей, готовились к расправе. Он различал черты лиц этой семерки преследователей и узнавал в них своих друзей – в лабиринте времени разворачивалась безжалостная охота на самих себя.
Он хотел предупредить их. Но из горла вырвались лишь бессвязные звуки. Обе коммандос неслись к горизонту. Он закрыл глаза и бросился вперед, упал, вскочил на ноги, снова упал, не чувствуя опоры и не зная, разверзся космос или нет. Волны времени доносили до него мысли других.
Частица времени пронизала его мозг. И забытые воспоминания всплыли на поверхность сознания. Он вспомнил свое сновидение. На круглой площади его преследовал человек, и у этого человека было лицо Йоргенсена. А громадная толпа далаамцев с ужасом наблюдала за его гибелью. Он пытался добраться до убежища в центре площади и коснуться каменной статуи с загадочным лицом, единственной недвижной точки в этом бешеном вихре, но знал, что никогда не доберется до спасительной гавани.
Он вспомнил слова Анемы. «Если вспомнишь сон, то наступит выздоровление. Ты перестанешь ненавидеть самого себя». Йоргенсен радостно вскрикнул, ибо вспомнил свое сновидение. Он вышел победителем из жестокой схватки и обрел потерянное я. Лицо его противника внезапно изменилось. Его второе я шло ему навстречу со спокойной улыбкой на лице и протягивало ему дружески руку.
Йоргенсен узнал сновидения других. В это мгновенье каждый из них испытывал то, что испытал он внутри дерева в Далааме. Каждый решал свою проблему сам. А он, беспомощный зритель, присутствовал на смертельной схватке каждого из шестерых с собственным «я».

Ливиус в своем сновидении – а может, это была действительность, принесенная бурными волнами времени, – оказался на родной планете. Он бежал по узким улочкам мрачного города. Растрескавшиеся стены вздымались до самого неба, окна миллионами глаз следили за ним, словно он был в тюрьме. Он хватался за бесполезное оружие, стрелял наугад, и позади рушились стены. Он убегал, не зная почему. Он бежал прочь, скатывался по кривым лестницам, нырял в крытые проходы под монолитами зданий.
Булыжная мостовая была жирной и скользкой. На ближайшем перекрестке он бросился в боковую улочку, она была такой узкой, что можно было коснуться домов, даже не разводя рук в стороны. Вдали послышался топот ног его преследователя. Где-то наверху, над головой Ливиуса, в мрачной стене виднелось похожее на иллюминатор оконце, упиравшееся в противоположную стену, как в искусственную скалу… Он поднял голову и сразу узнал ее. Именно там, в мрачной пещере наверху, он родился и провел первые годы своей жизни. Из оконца выглянуло лицо, он узнал себя, и из его легких вырвался вопль ярости и ужаса. Шаги преследователя раздавались поблизости, тень его росла, он узнал собственный силуэт и походку. Мертвую тишину разрывали только шаги охотника и металлический лязг. Все жители города забились в свои норы, спрятались от охотника – Ливиуса-волка, и Ливиус остался наедине со своим двойником.
Он отступил в проулок, поскользнулся и потерял равновесие. Он хотел вырваться за пределы города, на открытое пространство. Узенькая зеленая полоска неба высоко над головой словно издевалась над ним. Он обернулся и ринулся прочь. Нескончаемая улочка заканчивалась вонючим сплетением проходов. И вдруг с громадным облегчением он увидел, что оказался на зеленом лугу, и узнал парк, где верховодил в опасных детских играх, который находится совсем в другой части города. Он бросился к рощице, где надеялся спрятаться, как это часто бывало в детстве, когда ему приходилось удирать от банды соперников. Ему надо было пересечь круглую эспланаду, в центре которой был фонтан.
Шаровидный звездолет прочертил небо, и он недоуменно поднял глаза кверху, затем его взгляд упал на фонтан, где высилась статуя с загадочной улыбкой на лице.
Преследователь с его чертами, в его комбинезоне, с оружием в руках вышел из кустов. Ливиус выстрелил в него, но тот – высокая фигура на худых ногах – неумолимо шел навстречу, медленно поднимая оружие…

Кносос в своем сновидении исследовал коралловые пещеры в морской бездне. Его грызла глухая тоска. Над ним юрким угрем промелькнула чья-то тень, он быстро развернулся и через стекло маски различил в зеленоватой мгле, которую рассекал луч фонаря, тень человека.
Он узнал в нем своего двойника…

Эрин шел по крутому отвесному склону, боясь оглянуться, но не из страха увидеть под собой пропасть, а из опасения различить позади себя упрямого преследователя.
– Поднимайся, – раздался его собственный голос.
Он с усилием подтянулся на усталых руках. Окровавленные пальцы судорожно цеплялись за камень. Ногти пытались зацепиться за малейшую неровность.
Когда он вскарабкался на край обрыва и поднял голову, то увидел над собой массивный силуэт. Это был он сам. Сапог двойника расплющил ему пальцы. Эрин с воплем разжал руки и полетел вниз – он успел увидеть, что падает к тому, кто преследовал его, чтобы убить, к тому, у которого было его собственное лицо…

Марио преследовал женщину в городе-парке на Энгеране-3. Где-то вдали играл оркестр, и до него доносилась древняя, печальная музыка. По лбу Марио стекал пот. Он знал, что должен нагнать женщину и задать ей один вопрос, но не знал какой. Он не знал ее имени. Близилась ночь.
На женщине был плащ, который развевался на ветру. Цвет плаща постоянно менялся, капюшон скрывал волосы женщины.
Следовало догнать ее до того, как она выбежит на площадь, где шел концерт, на громадную круглую площадь, на которой толпились люди. Громадный стеклянный шар висел над оркестром и отражал звуки в сторону публики.
Он бросился через кустарник наперерез женщине и на миг потерял ее из виду, а когда увидел снова, ему показалось, что она замедлила бег и стала выше. Он бежал за ней, удивляясь, что она растет на глазах. Вдруг она остановилась и повернулась к нему.
Он в страхе замер. Плащ скрывал лицо и тело. Марио уже догадался, что это не женщина. Плащ медленно скользнул на землю… Марио не сразу понял, кто перед ним. Он знал одно. Его ждет смерть. От руки двойника. Мертвый двойник с Игоны вернулся, чтобы отомстить…

За кораблем Нанского, затерянным в беззвездном пространстве, гнался неведомый звездолет. В страхе Нанский позвал на помощь Нелле. Но та не ответила. Он был на борту один. Чужой корабль рос на экране с чудовищной быстротой. В нем распахнулся люк, и в космос шагнул человек без скафандра. Он шел в пустоте, постепенно заполняя экран. На секунду Нанскому показалось, что он смотрит в зеркало. Затем человек выпрыгнул из экрана и поднял оружие…

Шан д'Арг ждал своего противника на арене Танатоса. Он знал, что бой будет безжалостным. Публика бесновалась. Искусственные стервятники, вооруженные телекамерами, бесшумно кружили в небе на крыльях из черного металла, не спуская с него своего единственного недвижного глаза.
Крохотное солнце, огненный шарик, плавало над ареной, заливая ярким светом песок. Шан д'Арг сжимал в левой руке лук, за поясом его торчали три стрелы, правая рука держала дубинку. Он неотрывно смотрел на далекую дверь, темную арку, откуда должен был появиться соперник.
Впервые в жизни он дрожал накануне схватки. В глубине арены возник тонкий силуэт его противника. Вопли усилились.
Шан д'Арг ждал… В руке противника был лучевой пистолет. Шан д'Арг выхватил из-за пояса стрелу, положил ее на тетиву и прицелился. Бесшумный стервятник спикировал прямо на него и отвел стрелу в сторону.
Убийца подошел ближе, и Шан д'Арг узнал его. Во всей Галактике не было второго человека с такой желтой кожей, такими плоскими скулами, такими раскосыми глазами под черными стрелками бровей…

Йоргенсен со стороны наблюдал, как каждый встретился со своим двойником и принял смерть от его руки. Это было неотъемлемой частью лабиринта. Йоргенсен знал, что каждый видит сновидения остальных. И каждый должен решить свою проблему до того, как умрет. Он уже прошел через это, и они могли воспользоваться плодами его успешного опыта. Решение было простым, если знать ответ заранее. Принять себя таким, каков ты есть. Изгнать из своей души раздвоенность. Путь к цели лежал через логику и переплавку личности. А неотвратимость смерти способствовала радикальной трансформации духа и разума.
Это было логично. Это был выход из лабиринта. Их загнали сюда ради метаморфозы. Далаам, джунгли и пустыня были ступенями испытаний.
Но кто подверг их этим испытаниям? Вопрос оставался без ответа. Лабиринт еще скрывал неисследованные закоулки.

Все стихло. Земля под ногами Йоргенсена снова обрела твердость. Темпоральная буря продолжала свирепствовать, но он оказался в зоне затишья. В центре циклона. В глубине воронки.
Он открыл глаза и увидел, что буря помогла ему приблизиться к скале. Остальные отстали и пока еще не вырвались из лап мучивших их кошмаров.
Скала нависла над его головой, загораживая небо. Он заметил хижину, засыпанную песком. Дверь была приоткрыта. Он скользнул внутрь. Когда его глаза привыкли к сумраку, он увидел, что песку намело почти до столешницы, на которой лежала книга. Он протянул руку, чтобы взять ее, и заметил белый предмет, выступавший из песка с противоположной стороны стола.
Человеческий череп. А под ним стальная цепочка с медалью. Он знал, что на ней выбито имя Арчимбольдо Урцайта.
Значит, Урцайт закончил свои дни здесь. Других ходов в лабиринте не было. Он закончился тупиком. Много веков назад Урцайт создал этот лабиринт, чтобы защитить Далаам и преобразить его возможных врагов. Но его усилия оказались тщетными.
Они никогда не получат ответа на вопрос «Почему?». Они прошли испытания без пользы для дела.
Йоргенсена охватило отчаяние.
Он открыл книгу и, по-видимому, включил скрытый механизм, поскольку мир вокруг него взорвался красками. Его снова выбросило в Абсолютное Вневременье, его отправили в новое путешествие во времени.

6 

Год? Не известен.
Место? Не известно. Планета под голубым солнцем. Райский уголок. Громадные деревья с кронами, укрывающими от зноя, обширные луга. Невысокие холмы. Неторопливые водные потоки. Тучная земля. Зелень трав. Прозрачная, светлая, невесомая вода, похожая на жидкий бриллиант.
Йоргенсен протер глаза. Из-за кустов бесшумно вышел громадный рыжий зверь, глянул на него и величественно удалился. На все лады свистели птицы. Река сверкала серебряными всплесками – в волнах резвились рыбы.
Он прибыл на ту же планету, но куда делись джунгли и пустыня? Он был уверен, что попал в тот же мир, в еще одну возможность этого мира. Он затаил дыхание, чтобы не пропустить ни звука. До его ушей доносились лишь шорохи леса. Он крикнул. Никто не ответил. Где остальные? Остались в пустыне или темпоральная буря забросила их в иные секторы времени?
Он узнал местность. Река кончалась водопадом. Та самая река, что вывела их из джунглей. Хижина, а может, и маяк, по-прежнему, стояли у подножья скалы.
Йоргенсен быстро двинулся вперед. В голове прояснилось. Он чувствовал необычайный прилив сил и бодрости. Теперь он знал смысл лабиринта. Это было испытание и лечение одновременно. Испытание позволило разделаться с предрассудками Федерации. Лечение принесло духовное выздоровление.
Однако через некоторое время он ощутил пустоту – ему не хватало Анемы, друзей. Он был один. А рай хотелось разделить с другими. Но новое одиночество не имело ничего общего с тем, которое угнетало его раньше. Это не было одиночество от недоверия, свойственное людям Федерации. Это было временное физическое одиночество, поскольку он знал, что может использовать все резервы своего существа, чтобы отыскать других и слиться с ними в единой духовной общности.
Он сорвал с ветки золотистый плод.
На повороте тропинки у реки появился улыбающийся человек. Он был толст и стар, почти лыс. Он смотрел на идущего к нему Йоргенсена. Его глаза светились умом. Большие пальцы пухлых рук были засунуты за пояс. На нем была выцветшая хламида некогда оранжевого цвета. Человек сунул правую руку в карман, достал трубку и неторопливо раскурил ее. Потом дружелюбно помахал рукой.
– Привет! Хорошая погодка.
Покрытое пылью и потом лицо Йоргенсена и его изодранный комбинезон, казалось, не удивили его.
– Привет, – ответил Йоргенсен.
Облик человека поразил его больше, чем радушный прием. Он ни разу не видел стариков. Даже тучных людей не было в Федерации. Ее биологи давно научились поддерживать человека в пике его физической формы почти вечно.
Старик изъяснялся по-далаамски. Но в нем не было их безмятежности.
– Здесь есть город? – спросил Йоргенсен.
– Не думаю. Более того, в настоящий момент на этой планете нас всего двое.
Подойдя ближе, Йоргенсен заметил, что старик почти на голову ниже его. Он невозмутимо посасывал трубку. Струйкой поднимался сизый дымок.
– Кстати, – сказал старик, – думаю, вы давно разыскиваете меня. Меня зовут Арчимбольдо Урцайт.
У Йоргенсена перехватило дыхание. Его ноги налились свинцом. Урцайт улыбался, не выпуская трубки изо рта и снова запустив большие пальцы за пояс.
– Рад, что вы успешно выпутались из этой передряги, – добавил он. – Я нуждаюсь в вашем сотрудничестве. Но, естественно, у вас остается свобода выбора.
– Простите? О чем идет речь? – нервно спросил Йоргенсен.
– О будущем Федерации, Далаама и, конечно, о вашем будущем.
Голос Урцайта был спокойным и добродушным.
Йоргенсен вдруг снова оказался лицом к лицу с жестокой действительностью.
– Вы не умерли? – голос у Йоргенсена звучал хрипло. – Это был не ваш череп?
И тут же закусил губу.
Улыбка Урцайта стала еще шире. Он прищурился. Наверное, страдал близорукостью – только историки еще помнили об этой болезни.
– Это зависит от года, – усмехнулся Урцайт. – В той эпохе, из которой вы явились, я действительно мертв. А сейчас нет. Надеюсь, вы сами видите это. В хижине среди пустыни был мой… мой череп. Но пустыня появится лишь через пять или шесть тысяч лет…
Он небрежно махнул рукой.
– И не считайте меня призраком. По теории, я старше вас только потому, что умер до вашего рождения и два этих события расположены на одной причинной кривой. Официальная теория Федерации. Должен признаться, я немало потрудился, чтобы мое учение восторжествовало. Но с момента исчезновения я много работал. Умственный труд весьма полезен для поддержания хорошей формы. У меня впереди еще двадцать лет жизни.
«Он знает, когда умрет, – думал Йоргенсен. – Он проведал свое будущее, сколь это ни невероятно. Он бросил вызов времени и победил его. И его не страшит, что он знает день и час своей смерти. И далаамцы не боятся смерти. Они принимают ее как должное».
На мгновенье эта мысль показалась ему чудовищной, но он тут же ощутил, что давний ужас смерти оставил его. Страх умереть и страх жить – две стороны одной медали. Тот, кто не принимает мысли о неизбежности смерти, не может жить полной жизнью.
– А другие? – сдавленным голосом спросил он, не в силах отвести взгляда от синей струйки дыма, поднимавшейся из трубки. Она тоже напоминала о прежних временах. Йоргенсен никак не мог привыкнуть к мысли, что перед ним стоит мифическая фигура Арчимбольдо Урцайта. Он представлял его себе величественным гигантом со строгими чертами лица, с тяжелыми крепкими руками, с глубоким, хорошо поставленным голосом – нечто вроде супер-Даалкина. А перед ним стоял толстый, улыбающийся, почти комичного вида человек.
– Ваши соратники? Не беспокойтесь. Мы к ним вернемся позже. Я хочу задать вам несколько вопросов и кое-что объяснить. Вам следует принять решение.
– Слушаю вас, – едва слышно выговорил Йоргенсен.
– Расслабьтесь. Вы устали. Вы прошли суровые испытания и оставили позади себя все. Все, чем вы были. Вы родились заново. Вы – бабочка, вышедшая из кокона. У вас еще не обсохли крылышки, и вы не в состоянии их расправить. Дайте им окрепнуть на солнышке.
– Я попытаюсь.
– Садитесь прямо в траву. Съешьте этот плод. Нет ничего прекрасней даров земли.
Йоргенсен повиновался, как ребенок.
– Прекрасно, – сказал Урцайт. – У нас много времени. Что означают лишние пять минут в сравнении с пятью тысячелетиями? Мы, вы и я, жонглируем временем. И не стоит придавать этому слишком много значения. Именно поэтому я курю трубку. Этот обычай давно утерян, и, думаю, его утрата прозвучала для Федерации похоронным звоном. Курильщики трубки обычно люди миролюбивые и склонные к размышлениям. Нужно время, чтобы правильно набить трубку. Вот эта сделана из настоящего верескового корня.
Он глубоко вздохнул.
– Все растения, которые вы видите здесь, выведены путем направленной мутации из местных видов. Вы не представляете себе, чего можно достичь в генетике, когда являешься хозяином времени.
– Игона – это ваша работа? – тихим голосом спросил Йоргенсен. Он прикрыл глаза и увидел громадные деревья, щитом раскинувшие свои ветви над городом и разгоняющие ночной мрак. Те гигантские деревья были памятью Далаама.
– Я всегда любил деревья, – признался Урцайт. – Они крепко держатся корнями за землю. Они идут на приступ неба. Они растут во все стороны, как в прошлое, так и в будущее. Вы знаете, что годовые кольца суть кристаллы времени. Сезоны сменяют друг друга, и дерево помнит о них. Я горжусь своими игонскими деревьями. Думаю, во всей Вселенной нет ничего равного им.
– Наверное, вы правы, – согласился Йоргенсен под натиском новых впечатлений.
– Этот сад тоже уникален, – продолжал Урцайт. – Его уникальность – своеобразная проблема. Загадка, очень важная загадка. Превращусь на время в сфинкса и посмотрю, разгадаете ли вы ее. Вам известны три состояния этой планеты – джунгли, пустыня, сад. Но вы не смогли датировать их. Каков, по-вашему, их хронологический порядок?
Йоргенсен нерешительно пожал плечами.
– Не знаю. Дайте подумать. Вы сами поставили пустыню после сада. И сказали, что это будет через пять-шесть тысяч лет. Этот сад – ваше творение. Значит, джунгли существовали раньше. Джунгли, сад, пустыня. Таков хронологический порядок. Но не понимаю, что он означает.
– Не понимаете? – воскликнул Урцайт.
Его зубы разжались, и он подхватил трубку на лету. Затем наклонился вперед и ткнул мундштуком в грудь Йоргенсена.
– Не понимаете? Три аспекта действительности одного мира вытекают один из другого, а вы не видите связи с вашей миссией. Значит, то, что вы пережили, не пошло вам на пользу. Я мог бы вам подсказать ответ, но тогда изменится ваше будущее. А оно принадлежит только вам. Никто не имеет права влиять на ток времени разумного существа, особенно если это ведет к ограничению его способности выбора.
Йоргенсен задумался. Аналогия ускользала от него. Джунгли, сад, пустыня. Джунгли, сад, пустыня. Между джунглями и садом – ряд темпоральных коррекций. Похоже на работу коммандос. А что было между садом и пустыней.
Ничего. Логическим следствием темпоральных коррекций была пустыня.
Все детали стали на место. Вселенная до Федерации. Затем путешествия во времени, преобразование прошлого, вмешательство коммандос. Федерация была эквивалентом сада. Это бросалось в глаза. А затем пустыня, упадок, гибель всей цивилизации.
И ему, Йоргенсену, предстояло сделать выбор. Уничтожить Федерацию, выполнив приказ Альтаира. Или уничтожить Федерацию, не выполнив этого приказа.
Он огляделся по сторонам. Райский сад. Но сколь же он хрупок. Незаметная трещина в стройном здании обрекала его на неизбежную гибель. Разве красота сада и расцвет Федерации не стоили того, чтобы их сохранить ради них самих, даже при крайней эфемерности существования и того, и другого.
«Нет, не стоят», – твердо сказал голос его совести. «Нет», – эхом отозвались голоса Ливиуса, Марио, Шан д'Арга, Нанского, Эрина, Кнососа. «Нет», – прошелестели анонимные голоса далаамцев.
Существуют куда более весомые вещи, чем красота и расцвет цивилизации. Есть жизнь, появление новых видов. Есть будущее человека и всех грядущих цивилизаций.
Йоргенсен глубоко вздохнул.
– Я понял, – наконец произнес он.
Он отбросил в сторону косточку золотистого плода и вдруг ощутил себя больным и разочарованным.
Чего не хватает этому саду? Чего не хватает Федерации?
Конкуренции. На райской планете уничтожены все вредные виды животных и растений. Все возможные опасности убраны из будущего Федерации.
Он оказал об этом Урцайту.
– Я поставил один опыт, – сказал старик. – Когда я овладел временем, меня ужаснули следствия моих открытий. Я провел множество опытов. Этот сад появился в результате одного из них. Вы спрашиваете, чего ему не хватает. Нет, не конкуренции, не борьбы за существование.
Он помолчал.
– Разнообразия. Сотрудничества. Естественного равновесия во времени. Федерация идет навстречу своей гибели, поскольку убирает со своего пути разнообразие форм. Я мог бы поддерживать сад в подобном состоянии десять или двадцать тысяч лет, а может, и целый миллион. Но мне придется все чаще совершать коррекции, все глубже и глубже деформировать время. А это кончится катастрофой.
– Именно так поступает Федерация, – сказал Йоргенсен. – Я понял. Темпоральные коммандос все чаще отправляются со своими миссиями в прошлое. Но у Федерации нет никаких шансов. Она обречена.
– Совершенно верно, – согласился Урцайт, выпуская голубые клубы дыма. – Я предвидел это. И сказал им. Они решили расправиться со мной, поскольку видели в господстве над временем великолепный инструмент власти. У них ложное, извращенное понятие о времени и человеке. Они мыслят линейно. А время вещь сложная, это – ткань, живая ткань. Ее легко порвать. Я не хотел рисковать и поэтому создал Далаам. Игона – противоядие от Федерации.
Йоргенсен встал на ноги и потянулся.
– Что я должен делать? – спросил он.
Ответ Урцайта был незамедлительным. И впервые в нем зазвучали резкие нотки.
– Решайте сами. Вы взрослый человек или нет?

Они шли вдоль реки по направлению к водопаду, к той хижине, откуда Арчимбольдо Урцайт следил за ходом своих опытов, к темпоральному маяку, который позволял контролировать прошлое и будущее.
– Несколько недель назад, – говорил Урцайт Марио, – вы не были способны принять решение с полным знанием дела. Вы были человеком Федерации, хотя бунтовали против нее. Каждый человек – пленник времени современного ему общества. Вас следовало вырвать из привычного круга. Следовало освободить, вернуть самому себе.
– Да, – подтвердил Марио. – Нас заразило безумие Федерации.
– Вам следовало вступить в контакт с действительностью. Вы должны были научиться распоряжаться собой.
– Все ясно, – усмехнулся Марио. – Вы поставили нас в столь неудобное положение, что нам пришлось размышлять и изменяться.
Улыбка Урцайта стала шире.
– Я ничего не сделал. Я уже говорил, что никто не имеет права вмешиваться в чужую жизнь, используя господство над временем. И это не только вопрос морали. Это также вопрос стабильности. Вспомните сад и пустыню.
– Тогда кто?
– Подумайте. Никто не имеет права менять будущее или прошлое другого существа. Но свое собственное…
Марио долго молчал.
– Это означает, что мы…
И замолчал, пораженный необходимым решением.
– Совершенно верно, – закончил Урцайт.

Они приблизились к водопаду. Берега реки и хижина утопали в цветах. В открытом очаге пылал огонь.
– Это означает, что мы вернулись в свое прошлое, вернее, сделаем это, приведем в негодность собственное снаряжение и атакуем самих себя, – сказал Шан д'Арг. Он уже давно свыкся с этой мыслью. – Но, поскольку все предрешено, у нас уже нет выбора. Это произойдет. И все начнется сначала. У нас нет возможности выбирать.
– Есть, – возразил Урцайт. – Время отнюдь не линейная последовательность событий, иначе путешествия во времени были бы невозможны. Время состоит из громадного, а может и бесконечного, количества возможностей, имеющих разную степень вероятности. В каждое мгновенье может произойти некоторое количество событий. Одни из них более, другие менее вероятны. В обычных условиях действительностью становится самая вероятная возможность, другие продолжают сосуществовать в скрытой форме. В момент путешествия во времени порядок возможностей может оказаться перепутанным. И реализуется другая возможность, заняв место более вероятной возможности. Надеюсь, вам понятно?
– Пытаюсь следить за ходом ваших рассуждении, – ответил Шан д'Арг.
– То же самое происходит и при перемещении в пространстве. Небесные тела движутся по наиболее вероятным траекториям. Воды рек, камни гор подчиняются тому же правилу. Человек стал выбирать для них невероятные траектории относительно недавно, заставляя реки течь вспять, перестраивая горы, передвигая планеты.
В настоящий момент мы на пороге невероятной возможности, если можно так выразиться. Она не отвечает действительности, и мы существуем в полном смысле этого слова. Разъясню смысл выражения. В настоящий момент есть семь возможностей, и семь Арчимбольдо Урцайтов объясняют каждому из семи членов коммандос то немногое, что следует знать о структуре Вселенной.
– А принципы? – осведомился Шан д'Арг.
– Они ложны, – ответил Урцайт. – А если говорить точнее, они отчасти ложны. Мне это известно лучше, чем кому-либо другому. Именно я развил их, исходя из работ Горовица. Но в те времена я рассматривал случай, скажем, ограниченной темпоральности. Более общее понимание пришло позже.
– Почему эта общая теория не преподается в Федерации?
Урцайт расхохотался. Его щеки тряслись, как пустые бурдюки.
– Я же говорил, что Федерация поражена паранойей. Первейшая забота Арха вырвать с корнем это знание. Когда я допустил оплошность, опубликовав свою работу, меня внесли в список опасных лиц.
«Вот почему жизнь Арчимбольдо Урцайта окутана тайной, – подумал Шан д'Арг. – Арх не осмелился предать забвению его имя. Он предпочел сотворить безопасный мир».
– Естественно, – продолжал Урцайт, – я сделал вывод и исчез. Я отдавал себе отчет в том, что вложил в руки Федерации оружие невероятной мощи, но она не могла распорядиться им разумно. Это не ее вина. Просто люди Федерации недостаточно ясно представляли себе последствия господства над временем. Драма заключалась в том, что они располагали мощнейшим средством воспрепятствовать любым изменениям. И дал его им я.
Лицо Урцайта помрачнело.
– Впрочем, мои действия не столь уж предосудительны. Не соверши это открытие я, его чуть позже сделал бы кто-нибудь другой. Но я не имел права сидеть сложа руки. Для господства над временем следовало иметь иную цивилизацию, а она могла родиться только из контроля над временем. Порочный круг. Разорвать его можно, лишь путешествуя во времени. Будущее могло помочь прошлому. И я задумал контрнаступление.
Шан д'Арг мысленно улыбнулся. Энергия этого слегка гротескного человечка выглядела нелепой. Но ее не следовало недооценивать. Урцайт был решительным и отважным человеком, истинным бойцом, в тысячи раз более опасным, чем наемники с железными мышцами, против которых Шан д'Арг сражался сотни раз.
– Я начал с того, что создавал общества, которые в далеком будущем могли нарушить прекраснодушное равновесие Федерации. Но каждый раз, раньше или позже, вмешивались темпоральные коммандос. Они были могущественнее меня и лучше вооружены. Они эффективно охраняли Федерацию. У меня не было ни малейшего шанса на успех.
– Вы хотите сказать, что три или четыре века мы вели борьбу только против вас, не подозревая об этом?
Урцайт утвердительно кивнул.
– Большая часть экспедиций избирала мишенями миры, где давало плоды мое вмешательство. Но были и другие, к которым я не имел никакого отношения. Коммандос все чаще и чаще выступали против своего создателя. Парадокс? Не так ли? Он возможен лишь при путешествиях во времени! Потом мне надоело смотреть, как гибнут миры, на которые я возлагал большие надежды. Я понял, что иду ложным путем. Следовало одновременно создать стабильное общество, способное противостоять коммандос, и заручиться поддержкой самих коммандос.
– Они уже работают для вас?
– Нет. Хронологически вы – первые, с кем я вступил в контакт. Вас первыми послали на Игону. Но могу вас уверить, что будут и другие. В какой-то мере, если рассматривать время в его протяженности, вы, перейдя на нашу сторону, вступаете в будущий легион бойцов.
– Который помогли собрать, – подчеркнул Шан д'Арг.
– Конечно, – подтвердил Урцайт. – Не переоценивайте своего значения. Пойдете вы со мной или против меня, вероятность создания этого легиона едва ли будет поколеблена.
– Какова наиболее вероятная возможность?
Урцайт ответил не сразу.
– Всегда та, в которой темпоральное вмешательство было наименьшим.

Они вошли в хижину. Мебель самых разных эпох, аппаратура, собранная Урцайтом, груды книг. Урцайт рухнул в кожаное кресло. Ливиус уселся на металлический табурет по другую сторону стального стола.
– Тогда, – сказал Урцайт, – я создал Далаам. Я располагал великолепными средствами для изучения, поскольку мог перемещаться вдоль времени и почти одновременно сравнивать эволюцию людей и общества на разных стадиях. И все равно я не мог справиться со всем в одиночку. Огромную поддержку я получил со стороны Института теоретического и прикладного исследования времени.
– Никогда не слыхал о таком, – обронил Ливиус.
– Ничего удивительного. Он будет основан лишь через полторы тысячи лет.
– Через полторы тысячи лет в будущем?
– Разумеется, – ответил Урцайт. – Примерно через девятьсот пятьдесят лет после падения и распада Федерации.
– Вы говорите об этих событиях, словно они уже произошли, – заметил Ливиус.
– Они произойдут, – поправил его Урцайт. – Вернее, существует высокая вероятность того, что они произойдут. И институт, и я, мы предпринимаем все, что в наших силах, чтобы сделать их более вероятными. С вашей помощью эта вероятность повысится.
– Взаимное влияние прошлого и будущего, – с удивлением выдохнул Ливиус. – Я думал, такое невозможно. И вы решили уничтожить создавшую вас цивилизацию.
– Не пугайтесь. Я же сказал, что необходима другая.
Урцайт протянул руку к шкафчику и открыл его.
– Отведайте вот это, – сказал он, наливая в стаканчик вино, и плотоядно облизал пухлые губы. – Я уже говорил, что принципы не совсем соответствуют истине. В свое собственное прошлое вернуться можно, как можно исправить свою собственную историю.
– Встретить самого себя, убить одного из своих предков, стать своим собственным отцом?
– Да, – подтвердил Урцайт, – по крайней мере до некоторых пределов. Вы можете сколь угодно долго бегать вокруг дерева, но вряд ли догоните самого себя. То же самое происходит во времени.
Ливиус одним глотком осушил стакан.
– Принципы обретают смысл, – продолжал Урцайт, – если рассматривать только одну возможность. Когда речь идет об ограниченной трансформации этой возможности, почти не затрагивающей настоящего, принципы применять можно. Но эти ограничения не являются естественными. Природа намного богаче. Федерация возвела принципы в абсолют, поскольку стремилась сохранить неизменными свое настоящее и свое будущее состояние. Но действительность содержит в себе все, даже парадоксы. Вернее, в реальности парадоксов нет. В том будущем, которое начнется после Федерации, общество будет постоянно колебаться между несколькими возможными состояниями. Люди к этому привыкли. Они даже создали для этого новое слово – плавирование. Они ведут одновременное существование в разных темпоральных планах. И время воспринимают не как линейную последовательность, а как сложную структуру. В их физике существует специальное понятие метавремени, которое содержит все частные линии времени, как пространство содержит в себе бесконечное количество геодезических линий.
– Ясно, – пробормотал Ливиус. Голова у него кружилась. – В конце концов, спиртное тоже хорошее средство плавировать.
– Черты такого рода можно подметить и в далаамцах, – сказал Нанский, чувствуя в голове непривычную тяжесть.
– В зачаточном состоянии, – согласился Урцайт. – Традиция, к примеру, есть переплетение нескольких возможностей. Далаамские дети подсознательно знают то, что другие познают сознательно в иной возможности. Вам понятно, что это означает? Практически это умножает до бесконечности способности человеческого существа. Личность развивается во множестве возможных миров. Таким образом, каждая грань личности посвящает себя изучению одной области, решению одной проблемы, приобретению определенного опыта. Человек живет одновременно тысячами жизней.
– А деревья? – спросил Нанский.
– Деревья служат посредниками, – ответил Урцайт. – Их корни уходят в землю, в глубины времени. В стволе дерева возможности сталкиваются, накладываются друг на друга.
– Но далаамцы ничего не знают о структуре времени.
– Их время еще не пришло. Традиция должна развиваться медленно. То, что хранит их подсознание, перейдет в сознание через несколько веков. Далаамцы знают достаточно, чтобы решить свои проблемы. И снабжают своим опытом своих двойников.
– Понимаю, – сказал Нанский, эхом ему вторили шестеро остальных. Вот почему была однобока культура далаамцев – они были лишь одной гранью обширной действительности.
– Другими словами, вы просите нас сделать выбор между существованием Далаама и Федерации?
Урцайт глянул ему прямо в глаза и тихо произнес:
– Вы меня поняли.
– Достаточно, чтобы мы не вмешивались, – сказал Кносос. – Тогда Далаам победит. Это должно вас удовлетворить.
– Нет, – ответил Урцайт. Он выглядел утомленным. Он нацедил стакан вина и медленно выпил. Черты его лица заострились. Невероятная жизненная сила уходила на поддержание существования в семи различных планах бытия. Его стариковские черты изменились за несколько минут. Он с трудом дышал.
– Нет, – повторил он. – Вспомните. Самая вероятная возможность та, которая подверглась наименьшему темпоральному вмешательству. Существует одна реальность, в которой вы выполнили миссию, и последующих вмешательств не было.
– Тогда существует и та реальность, где на Игону не высадилось ни одной коммандос.
– В этой реальности, – выдохнул Урцайт, – я не существую. Нет и Далаама. Все тесно связано. Я нуждался в вашей… нуждался в вашей помощи. Надо…
Он перевел дыхание. Трубка выскользнула изо рта и упала на стол.
– …надо, чтобы вы стерли все следы вашего пребывания и сделали это как можно быстрее. Вы должны уничтожить коммандос в момент ее появления на Игоне. Это намного увеличит вероятность благоприятных возможностей.
Он задыхался.
– Вы… вы свободны в своем выборе.
Кносос сделал безжалостный вывод.
– Надо, чтобы мы убили самих себя.
– Совершенно верно, – подтвердил Урцайт. – Но вы останетесь самими собой, вы будете существовать. Поверьте мне.
Он побледнел, лицо его вдруг потемнело и отекло.
Кносос встал и подошел к нему.
– Вы больны. Вам лучше лечь.
– Нет, – перебил его Урцайт. – Я стар. Это разные вещи. У меня осталось совсем мало времени.
Кносос – Шан д'Арг – Нанский склонился над ним. Йоргенсен – Марио расстегнул его ворот. Эрин – Ливиус нашел его пульс. Их лица смешивались, сливались в одно.
– В шкафу, – сказал Урцайт.
Теперь он видел лучше и с усилием приподнялся. Он пытался прикинуть, сколько времени у него осталось. Несколько минут, не больше. Их было трудно убедить, но сейчас он был почти уверен, что ему удалось это сделать.
– У вас очень слабый пульс, – сказал Эрин. – Сердце…
– Знаю. Я…
– Можно сделать инъекцию. Скажите, где находятся…
– Бесполезно. Я сказал вам всю правду. Я проживу еще двадцать лет, но не в этой возможности. Здесь я дошел до предела. Я протянул дольше возможного. Здесь было самое удобное место для встречи с вами. Здесь я протянул дольше своего времени.
Урцайт скорее хрипел, чем говорил.
– Здесь я не совсем живой человек. Но вы не останетесь в одиночестве. К тому же я последую за вами.
Эрин поднес к губам старика стакан с вином.
– Вы должны решать сами. Вы свободны в своем выборе.
Урцайт уронил голову на грудь.
– Разве Далаам – ваш идеал общества? – быстро заговорил Эрин. – Вы желаете видеть его на каждой планете Галактики?
– И да, и нет, – прошептал старик. – Далаам не идеальный город. Далаам – модель. Опыт.
Эрин прочел в глазах Урцайта тоскливое выражение.
– Далаам – уменьшенная модель будущего общества… после Федерации… когда передатчики материи свяжут планеты, как тропинки Далаама связывают… и когда люди обретут свободу… расстояний не будет… и вся Галактика… вся Вселенная… единым городом… они должны научиться жить свободными в городе, где вместо уличных фонарей будут светить звезды.
Глаза Урцайта закатились. Руки Эрина задрожали, когда из-под век старика показались белки глаз. Но Урцайт не прекращал борьбы со смертью.
– Очень важно, чтобы Далаам победил. Я больше ничего не могу. Я выжат как лимон. Безумно трудно быть единым в семи лицах… в столь маловероятных возможностях. Вы должны…
Урцайт захрипел.
– Далаамцы – мои дети. Понимаете? Я их люблю… В шкафу вы найдете… Мои дети. Мне требовалось узнать генетические способности и использовать постоянный запас хромосом. Хромосомы туземцев не совсем удовлетворяли меня… я ввел свои… И смог избежать темпоральной интерференции.
Голова его покачнулась.
– Украл не менее трех минут у времени. Значит, вероятность растет. Я выиграл.
Он рухнул грудью на стол. Арчимбольдо Урцайт умер на безымянной планете, купающейся в лучах голубого солнца.

«Не иллюзия ли это?» – подумал Йоргенсен. Ему показалось, что в момент смерти Урцайта поблекли цветы и пейзаж вокруг потерял реальность, задрожав и став прозрачным.
Время подгоняло его. Он бросился к шкафчику.
Там висело полное боевое снаряжение. Новенький темпоральный комбинезон с полным набором аппаратуры, как и перед стартом с Альтаира. «Откуда все это? – удивился Йоргенсен. – Из далекого будущего?».
Он быстро облачился в комбинезон. Надел шлем. Приладил пояс. Его пальцы привычно скользнули по оружию, ордзи-излучателю, симбиотическому комплексу, датчикам и наткнулись на незнакомый приборчик. Он с удивлением глянул на него. Крохотный темпоральный маяк. Он позволял путешествовать во времени и пространстве.
Маяк был отрегулирован на определенные мир и дату. Он прочел. Игона, нулевой год и цифровые координаты.
Он бросил взгляд на тело Урцайта и подумал, что смерть старика не была ужасной случайностью. Она была предусмотрена. Урцайт сказал, что продолжает жить в других возможностях. Здесь он избрал уход от членов коммандос. Даже решившись выступить против Далаама, они не могли бы схватить его и использовать в качестве заложника. Он рассчитал все. Даже провал.
Йоргенсен хотел было похоронить его, но у него не хватало времени. Этот мир мог исчезнуть в любую секунду. Тело останется здесь, на этом самом месте, и пролежит шесть тысяч лет до появления пустыни, ожидая его, Йоргенсена.
Эту планету следует назвать Арчимбольдо Урцайт. Иначе быть не могло.
Все семеро одним движением нажали крохотную кнопку и провалились в Абсолютное Вневременье.

Игона. Нулевой год. Лес грибов. Они стояли лицом друг к другу. Некоторое время они молчали. Они все знали. Знали, что им предстоит сделать. И не колебались.
На сердце у всех было тоскливо. Они стояли у края пропасти, как на лезвии бритвы. Надо было выбирать.
Они вспомнили о теле Урцайта. Если они выберут Далаам, то сделают более реальными те вероятностные миры, в которых он жил. И быть может, продлят его жизнь в созданном им совершенном мире, где он встретится с ними.
В противном случае… Им не было нужды говорить. В противном случае на соседней поляне появятся коммандос с Альтаира, чтобы провести коррекцию истории Далаама. А они исчезнут. Они испарятся перед лицом своих более реальных двойников. И галактический город, моделью которого был Далаам, никогда не возникнет. Далаамцы будут стерты с карты Вселенной.
У них была секунда на размышление. Со страхом в сердце они скользнули к пустой поляне, стиснув зубы и положив руки на рукоятки оружия. Одним движением они включили нейтрализующие поля, которые лишат защиты иновремян. Они лишали защиты и себя, но верили, что выйдут победителями.
Они будут быстрее.
Поляну окутала вспышка. Семь человек и маяк. Семь силуэтов в белом, увешанные снаряжением. Они узнали самих себя.
И выстрелили, Йоргенсен в Йоргенсена, Марио в Марио, Ливиус в Ливиуса… – каждый в своего двойника. Они знали, что в предыдущей возможности уже боролись сами с собой…
Семь силуэтов на поляне вокруг темпорального маяка заколыхались, словно пламя свечи. Йоргенсен прочел в собственных глазах безмерное удивление. В глазах умирающего Ливиуса живой Ливиус уловил ту ненависть, которая уже угасла в нем самом. Марио по глазам исчезающего Марио понял, что одиночество кончилось. Шан д'Арг в знакомых чертах увидел, что пришел конец бессмысленным битвам. Каждый в лице своего погибающего двойника расстался со всеми своими наваждениями. Каждый обрел свободу духа.
Все было кончено. Люди Альтаира и темпоральный маяк провалились в Абсолютное Вневременье. Солнце Игоны засияло ярче.
Йоргенсен спрятал оружие и утер пот со лба.
– Мы убили старика, – хрипло сказал он, обращаясь к Марио, – старика в нас самих. И мы… изменились.
Марио кивнул и спросил:
– Думали ли вы, что другие могут повлиять на наше будущее, как собираемся поступить мы по отношению к Игоне?
Йоргенсен не торопился с ответом.
– Мне понятна твоя мысль. Урцайт сделал все, чтобы мы были свободны в своих решениях.
Он пошел прочь. Остальные двинулись следом за ним. Ему хотелось вернуться в Далаам, увидеть Анему, послушать Даалкина, узнать у деревьев, какие знания накопили другие грани его личности в других возможностях. Он знал свою судьбу – они стали первыми. Они будут путешествовать во времени и бороться с коммандос Федерации. Они будут искать союзников среди людей Альтаира. Быть может, они встретятся с Урцайтом. И может, узнают что-то новое.
Но всего знать им не суждено. Этому их научил Урцайт. И это, наверное, самое главное. Действительность исчерпать невозможно. Свобода состоит в выборе между несколькими неизвестными возможностями.
В будущем это называлось плавировать.

Далаам почти не изменился. Город показался Йоргенсену более реальным, более близким. Быть может, ему это только казалось. Или виной тому была радость встречи с Анемой? Или Далаам существовал в более вероятной реальности?
«С поиском ответа можно и подождать», – решил Йоргенсен. Он вместе с Анемой бродил по тропинкам Далаама меж громадных деревьев и вдруг оказался на знакомой площади.
Было это когда-то или только вчера?
Перед ним раскинулась круглая площадь с фонтаном и статуей.
Свежая вода стекала по ее лицу. Черты лица напоминали Йоргенсену кого-то. Вода струилась, как струится время, оставляя на людях свой отпечаток. Ничто не может ни остановить, ни замедлить поток. Его можно отклонить, но он вернется в свое русло, разрушив преграду.
Йоргенсен подошел ближе и вгляделся в черты каменного лица – его поразило сходство, умело скрытое рукой художника.
Он перевел дыхание.
Это было лицо Арчимбольдо Урцайта.
Йоргенсен молча вернулся к Анеме.

Рассказы 

Жерар Клейн. Развилка во времени (перевод Ф. Мендельсон) 

Два телефона звонили одновременно. Жером Боск колебался. Такие неприятные совпадения случались довольно часто. Но никогда еще так рано, в пять минут десятого, когда только-только пришел в контору и, еще ничего не делая, тупо глядишь на серую скучную стену напротив стола с абстрактными пятнами рисунка, настолько бледными и бесформенными, что они совершенно не дают пищи воображению.
Из этого положения было несколько выходов. Он мог ответить одному, и пусть другой ждет, пока не надоест, или перезвонит через пять минут. Он мог снять одну трубку, спросить, кто говорит, извиниться, снять вторую трубку, спросить, попросить подождать, выбрать того, кто важнее, или того, у кого имя длиннее, во всяком случае выслушать первой женщину, если одна из них будет женщиной, а уж потом мужчину. Женщины в делах менее многословны. Наконец, можно снять две трубки одновременно.
Жером Боск выбрал последнее.
Он поднес две трубки к ушам.
Два голоса:
— Жером, тебе уже звонили?
— Я первый, не правда ли? Отвечайте!.. Скажите!
Голос отчетливый, уверенный. Голос взволнованный, на грани отчаяния. Оба удивительно похожие, они перекликались как эхо.
— Алло, — сказал Жером Боск. — С кем имею честь?
— Нет…нет… не надо… любой.
— Объяснять слишком долго… Нас могут прервать… до тебя невозможно дозвониться. Слушай внимательно, это единственный шанс в твоей жизни. Говори «да» и отправляйся!..
— Предлог… я… нет… ни в коем.
Клик-клик. Гудок. Тишина. Гудок. Тишина…
Он повесил трубку левого телефона. Другую трубку он несколько секунд продолжал держать в правой руке, прижимая к уху и прислушиваясь к печальной механической музыке из двух нот- звука и тишины, звука и тишины, — словно тревожная сирена надрывалась в глубине раковины из черной пластмассы.
А голос-то был один и тот же. Но как один человек может говорить сразу по двум телефонам, по двум разным линиям, произнося при этом одновременно совершенно различные слова?
И мне этот голос знаком. Я его уже где-то слышал.
Для него было ясно одно: из обеих трубок слышался мужской голос.
Он принялся за работу. Пачка белой бумаги, маленькая коробка со скрепками, три шариковые ручки с разноцветными стержнями и стопка всевозможных бланков — все было под рукой. Ему нужно было подготовить письмо, подобрать досье, составить отчет, проверить несколько цифровых сводок. Этого хватит на первую половину дня.
Он стал работать. Любопытно, что за работой он не мог не думать о том, что ему хотелось бы написать, о рассказах, которые он желал написать и которые трудно и медленно писал по вечерам. И не менее любопытно, что в эти вечерние часы он думал о своей дневной работе, продолжал беспокоиться о каком-нибудь незаконченном деле, как там примут его не слишком-то связные объяснения, успеет ли он подготовить в срок отчет и о прочих вещах, которые должны были отступить на задний план.
Когда-нибудь, когда-нибудь он будет писать с утра до вечера, только писать! Но при этой мысли сердце его внезапно сжалось. Сможет ли он тогда писать, придумывать разные истории, находить иные слова, чем те, которые мелькают в отчетах и деловых письмах?..
Зазвонил левый телефон.
— Алло, — сказал он.
— Алло. Жером Боск?
Это был тот же отчетливый голос.
— Да, слушаю.
— Я звоню тебе два дня назад. Слышимость была скверная. Теперь ты меня хорошо слышишь?.. Я потратил два дня, чтобы найти нужный номер, вернее, сочетание благоприятных условий. Не так-то просто звонить по телефону из одного времени в другое.
— Простите, как вы сказали?
— Из одного времени в другое! Предпочитаю сразу выложить тебе всю правду. Я звоню из будущего. Я — это ты сам только постаревший на… Впрочем неважно.
— У меня нет времени на розыгрыши, — сказал Жером Боск, не отрывая взгляда от досье.
— Вечно тебе все надо объяснять, уточнять.
— Как ты себя чувствуешь в будущем?
— Гораздо лучше, чем ты. Я занимаюсь делом, которое мне нравится, и могу писать целыми днями. У меня куча денег, во всяком случае с твоей точки зрения. Одна вилла на Ибице, другая в Акапулько. У меня жена и двое детей. Я доволен жизнью и счастлив.
— Поздравляю, — сказал Жером Боск.
— И все это, разумеется, твое, вернее, будет твоим. Надо поставить на верную карту. Для этого я тебе и звоню.
Сегодня утром, без двух минут двенадцать, тебе позвонит по телефону один человек, очень важная шишка. Он сделает тебе деловое предложение. Надо его принять… Без всяких колебаний…
Зазвонил телефон справа.
— Меня вызывают по другому аппарату, — сказал Жером Боск. — Пока!
Он вспомнил, когда впервые услышал этот голос. Он звучал из динамика магнитофона. Это был его собственный голос. Телефон его, конечно, изменял, обезличивал, приглушал, но все же это был его голос.
Он снял трубку.
— Откажитесь… откажитесь… позднее…
— Вы что, больны? — спросил Жером Боск. — Может быть, кого-нибудь предупредить? Где вы находитесь? Кто вы?
— Я-я-я т-т-т-т, — задохнулся голос. — Я — ты!
— Еще один, — буркнул Жером Боск. — Но другой голос говорил, что…
— …из будущего… не соглашайтесь… тем хуже… поймите…
Он задумчиво повесил трубку. Неужели и это его голос, как и тот, первый? В этом он не был уверен. И в то же время оба голоса, справа и слева, имели что-то общее. «Два разных момента будущего, — подумал он, два разных голоса из будущего пытаются со мной связяться».
Он снова взялся за папку с документами.
Зазвонил телефон справа.
Он взглянул на часы. Было точно без двух минут двенадцать.
— Алло?
— Мсье Боск? — спросила телефонистка. — Международный вызов. Одну секунду.
Щелчок. Он услышал расстояние, по которому шел вызов, — танец электронов, пересекающих границы без паспортов, танец волн, перепрыгивающих пространство, отраженных антеннами многочисленных спутников над океанами, проникающих сквозь невообразимое переплетение нитей телефонных кабелей, проложенных по дну морей.
— Алло! — произнес мужской голос. — Мсье Боск? Жером Боск?
— Да это я.
— Оскар Вильденштейн. Я говорю с вами с Багамских островов. Только что прочел вашу последнюю книгу — «Как в бесконечном саду». Хорошо, превосходно, дорогой мой, очень оригинально.
Это был внушительный голос, мужественный, уверенный. Голос, от которого пахло дорогими сигарами, голос человека, одетого в белый смокинг, который говорил, сидя у прохладного бассейна под чистым лазурным небом.
— Я читал всю ночь. Не мог оторваться. Хочу сделать из этого кинофильм… Я хочу вас видеть. Чем вы сейчас заняты?
— Я работаю в конторе, — сказал Жером Боск.
— Вы можете уволиться. Отлично. Садитесь в самолет, аэродром Париж-Орли, четыре часа по вашему времени.
Погодите. Мне подсказывают: четыре тридцать. Я заказываю билет. Мой агент в Европе проводит вас до аэропорта. С собой ничего не берите. В Нассо найдется все, что нужно.
— Я бы хотел подумать.
— Подумать? Подумать, конечно надо. Я не могу вам сказать все по телефону. Подробности мы обсудим завтра за завтраком.
— Всего хорошего, — проговорил Жером Боск ослабевшим голосом.
Несколько мгновений он смотрел на телефоны, словно ожидая, что они снова зазвонят, я потом пошел по коридору, по истертой дорожке с выступающими из-под нее параллельными полосами, словно тенями рассохшегося паркета. Он пересек двор и очутился на улице. И направился к маленькому испанскому ресторанчику.
Он только приступил к салату из помидоров, когда к нему подбежала официантка.
— Вас просят к телефону. Мужчина сказал, что вы сидите наверху, на балконе. Телефон внизу, возле кассы.
Телефон стоял, как на троне, на шкафчике между кассой и входом в кухню. Жером Боск втиснулся в уголок, чтобы не мешать проходившим мимо официанткам.
— Алло, — сказал он, стараясь заслонить рукой другое ухо от звона тарелок.
— Вильденштейн тебе звонил?
— Да, точно без двух двенадцать, — ответил Жером Боск.
— И ты согласился?
Голос был натянут, как струна.
— Я еще не знаю. Надо подумать.
— Но ты должен согласиться! Ты должен отправиться туда! Вильденштейн — потрясающий тип. Вы сразу сговоритесь и понравятся друг другу. С первого взгляда. С ним ты достигнешь всего!
— Я хотел бы понять одно, — медленно проговорил Жером Боск, — как ты можешь со мной разговаривать? Вы что, изобрели в своем будущем машину времени?
Голос из другого времени залился смехом.
— Такая машина уже существует в твое время. Не знаю, должен ли я тебе говорить. Это тайна. Лишь очень немногие знают о ней. До сих пор, даже сейчас, никто толком не знает, как это действует. Эта машина времени обычный провод. О, разумеется, не тот телефон, что у тебя на столе, вся мировая сеть. Это самое сложное, что когда-либо было создано человеком. Гораздо сложнее самых больших компьютеров. Подумай о миллиардах километров проводов, о миллионах усилителей, о немыслимых переплетениях соединений на автоматических центрах. Подумай о миллиардах вызовов, обегающих всю Землю. И все это взаимосвязано. Иногда бывает, что в этой путанице происходит нечто непредвиденное. Иногда бывает, что провод вместо двух точек пространства соединяет два момента времени. Возможно, когда-нибудь об этом скажут открыто. Но я сомневаюсь. Слишком много непредусмотренного. Соглашайся! Это все.
— Не знаю, — пробормотал Жером Боск и услышал щелчок на другом конце провода.
Они открыли новое назначение обычных проводов.
Итак, соединение.
Сеть покрывает всю планету. Ее линии тянутся вдоль шоссе, бегут рядом с железными дорогами — леса прямоугольных деревьев-опор выросли повсюду. Провода в каучуковых оболочках пролегли по дну океанов и рек. Они образуют плотную и одновременно тонкую, сложную паутину. Нити ее накладываются друг на друга и переплетаются. Сегодня уже никто не в силах нарисовать полную диаграмму мировой сети. А что будет через десять лет? А через двадцать? Эта сеть, по-видимому, превзойдет по своей сложности даже человеческий мозг. Эта сеть — по-своему живой организм. Люди все время расширяют ее, тщательно ремонтируют, без конца совершенствуют. Центральные станции становятся похожими на нервные узлы. Электронные вычислительные машины расчленяют информацию на мельчайшие фрагменты, чтобы не допустить наложенных сигналов и в то же время до предела заполнить паузы…
Дверь в приемную была приоткрыта. Секретарша явно поджидала его.
— У вас посетитель, мсье Боск. Он в кабинете.
Перед своей дверью он заколебался, потом взял себя в руки и вошел в кабинет.
— Фред Харди, — сказал англичанин, протягивая очень длинную холеную руку с коротко обрезанными квадратными ногтями. — Мсье Вильденштейн позвонил мне, прежде чем заказать разговор с вами. Он выразил желание, чтобы я подготовил все необходимые бумаги.

* * * 

Когда они проезжали мимо Люксембургского сада, радио в машине прерывисто зажужжало. Это был аппарат старого выпуска, с диском, как у телефона.
С пересохшим голосом Жером Боск снял трубку.
— Жером! — послышался голос. — …Удалось вас найти… Никуда не уезжайте, ради всего святого! Произойдет… Не…
— Кто со мной говорит?
— Ввв… вы сами, — прошептал голос одному Жерому Боску. — Я уже…
— Не надо уезжать, — отчетливо произнес голос и тут же смолк, словно убитый последним, невероятным, отчаянным усилием…

* * * 

Он поднимается по передвижному трапу, придвинутому к носу самолета. Войдя в салон первого класса, он останавливается в нерешительности. Его проводят к креслу возле иллюминатора перед самым крылом самолета, и он покорно следует за стюардессой. Под ее бдительным взглядом он застегивает страхующие ремни.
Моторы ревут, и самолет без предупреждения устремляется вперед, прижимая Жерома Боска к спинке кресла. Он пытается заглянуть в иллюминатор. Самолет уже в воздухе.
Он пробует представить себе Багамы, Нассо. И постепенно свыкается с мыслью, что он уже летит. Ему кажется, но он в этом не уверен, что голос слева, отчетливый и твердый, голос Ибицы, Акапулько, Барбары, от разговора к разговору все время удалялся, становился все менее разборчивым, в то время как тот, другой, взволнованный приближался и становился яснее.
Наконец Жером Боск соображает, что стюардесса обращается к нему. Она протягивает ему голубой листок, свернутый по-особому, как телеграмма. Вид у нее удивленный.
— Это вам, мсье Боск. Радист извиняется, но ему удалось разобрать лишь несколько слов. Вокруг полно статических разрядов. Он просил подтверждения, но ничего не добился.
Жером Боск разворачивает листок и читает всего два слова, нацарапанных шариковой ручкой: «До скорого…»
— Пожалуйста, — просит он, — пожалуйста, вы не можете спросить у радиста, на что был похож голос?
— Мсье Боск, — говорит она, — радист не может как следует описать голос. Он просит его извинить. Он говорит, что передача шла с очень близкого расстояния, сигнал был очень мощным и, несмотря на помехи, ему кажется, что, кроме этих слов, ничего не было передано.
Жером Боск видит, как стюардесса отходит, берет микрофон и, набрав воздуху, произносит глубоким нежным голосом:
— Дамы и господа, прошу внимания! Мы входим в зону воздушных возмущений. Пожалуйста, погасите сигареты и застегните ваши пояса.
Жером Боск больше не слушает. Сквозь иллюминатор он видит в глубине только что ясного неба почти черную точку, воздух темнеет и завихряется над ней, и самолет летит прямо туда. Прямо в зрачок небесного синего ока расширяющийся и черный, черный, черный…

Жерар Клейн. Иона (перевод А. Григорьев) 

Он был рожден героем, но душа его была полна горечи.
Живи он на двести пятьдесят лет раньше, он бы гасил горящие нефтяные фонтаны, укрощал диких лошадей, пилотировал нелепые конструкции из ткани и деревяшек, осваивая дооблачные выси.
Но он появился на свет и вырос в космосе, где нет силы тяжести, а потому его рост достигал двух с половиной метров и весил он не более пятидесяти килограммов. Кости его были хрупки, как стекло, а пальцы – нежны, как стебельки цветов.
Попади он на Землю, ему даже не удалось бы отогнать от лица назойливую муху. Своим видом он напоминал длинноногого комара и, как комар избегает ветра, избегал тех мест, где действуют страшные силы гравитации. Вот почему он замкнулся в горьком одиночестве. Его не спасало даже всеобщее уважение. Звали этого человека Ришар Мека. Сейчас шло совещание, и он предчувствовал, что ему снова придется, соперничая с Геркулесом, укрощать чудовище.
Он парил чуть в стороне от длинного стола в сферическом конференц-зале. Не спасали даже асбостальные стены – каждым своим нервом он ощущал окружающее пространство и чудовищную губчатую массу взбесившегося биоскона. Он не слышал слов, которые произносили три беспомощных человечка, прижатые ремнями к креслам и жадно втягивающие дым сигар, словно им не хватало воздуха. Его мысли были заняты биосконом и шансами на успех операции.
Три лягушки. Три планетянина. Он притворялся, что прислушивается к их словам. Но они уже который час твердили одно и то же. Черты лица у них заострились от напряжения и усталости, а утомленный Мека забыл их имена. Сердца этих людей леденил ужас. Один из них то и дело возвращался к мысли о трех планетах и двух миллиардах их жителей, за судьбу которых отвечал. Наверное, впервые в жизни он не мог укрыться за безликой статистикой цифр, ведь биоскон угрожал каждому из этих двух миллиардов. Перед его мысленным взором неизменно вставали одни и те же картины – планеты, лица людей, снова планеты, похожие на прыгающие на волнах пробковые буи, опять лица людей, сливающиеся в одно огромное лицо, которое сгорало в мгновение ока, не успев послать проклятия биоскону. Второй считал и пересчитывал мертвых – их было уже двадцать пять тысяч на одной чаше весов, а на другую он клал удлиненную, почти грациозную, если забыть о размерах, громаду губчатой плоти и гору денег – ведь биоскон стоил баснословно дорого. Третий был творцом биоскона, вернее, тот вышел из чрева его лаборатории. На этот раз что-то не сработало. Человек искренне переживал неудачу и хотел предотвратить грядущую катастрофу. Следовало выяснить, что отказало в тонкой и невероятно сложной механике биоскона.
Перед Мека стояла иная проблема. Биоскон интересовал Мека не потому, что он кого-то уже уничтожил и мог уничтожить еще, не потому, что его волновала причина отказа системы. Главное для Ришара Мека было понять биоскон.
– Боюсь, вы не справитесь, – процедил представитель трех планет. – Лучше его прикончить.
Ришар вздрогнул и медленно, словно рассекал теплую воду, отвел руку.
– Думайте потише. Он может услышать.
Его дело было предупредить, хотя Мека знал, что помещение надежно изолировано и даже обрывок мысли не может просочиться сквозь асбосталь – удивительное вещество, защищающее от огня и видений, вещество, которое отражало неощутимый телепатический поток, плотиной вставало на пути яростных мыслей и лукавых вихрей подсознания Биоскон, несмотря на тончайший телепатический слух, не мог ничего услышать.
– Мы зашли в тупик, – произнес ученый. – Не знаю, как выбраться из него без вашей помощи.
Мека кивнул. У него была удлиненная голова с плоским лицом, на котором светились два не правдоподобно громадных глаза.
– Вы правы. Он находится слишком близко. Вам не удастся его уничтожить, не нарушив равновесия всей системы. И у вас нет времени на эвакуацию двух миллиардов человеческих существ.
Транспортник вспомнил о двадцати пяти тысячах погибших и выплюнул огрызок сигары.
– Нам надо выяснить, что с ним произошло. Иначе придется прикрыть лавочку. Мы не вправе терять груз и сложа руки ждать, когда это повторится.
– Один голос за уничтожение. Два – за сохранение, – подвел итог Мека. – Вы отдаете его мне.
Представитель трех планет вздрогнул и заерзал в кресле, хотя был крепко-накрепко пристегнут к нему ремнями.
– Минуточку, – воскликнул он. – Единогласия нет. Просто большинства мало.
Он отвернулся, чтобы не встретиться с испытующим взглядом чуть выпуклых глаз Мека.
– Если бы вам удалось увести его подальше от системы…
– У меня нет полной уверенности, – сказал Мека. – Но я готов рискнуть.
Он закрыл глаза. «Я готов встретиться с биосконом, дать ему проглотить себя, чтобы проникнуть в его сумрачное чрево.
Я готов затеряться в лабиринте его безграничной глупости, в этой чудовищной и необъятной массе, пытаясь на ощупь отыскать лопнувшие нити. Я готов вступить в бой с драконом и увести его от стен города. Мне страшно, но я попытаюсь укротить биоскон».
– Можно ли надеяться на успех там, где потерпел крах вожак?
– Никто не знает, что произошло, – возразил ученый. – Мне кажется, вины вожака здесь нет. Мы подобрали лучшую команду транспортников с большим опытом межзвездных перелетов. Почувствуй они неладное, непременно связались бы с нами. Нет, бунт явился полной неожиданностью. У них не было никакой возможности вернуть себе управление.
– Уж не хотите ли вы сказать, что биоскон действовал по собственной воле.
– Чего не знаю, того не знаю, – ответил ученый, – но очень хотел бы знать. Вот почему я настаиваю на том, чтобы Мека совершил попытку. Если он не возражает, конечно. Сам я в пасть к этому чудовищу не сунусь и против воли никого не пошлю. Но, если Мека согласится, я готов уплатить треть вознаграждения вне зависимости от общей суммы и шанса на возврат биоскона в строй.
Транспортник одобрительно кивнул.
– Я готов поступить так же. Мека с его особым талантом уже обработал для нас двадцать три снарка. Он добивался успеха там, где были бессильны команды из пяти-шести отменно подготовленных людей. Однако сейчас мы столкнулись с особым случаем. Обычно остаточное излучение на расстоянии ощущается очень слабо, а то и вовсе отсутствует. А тут оно настолько мощно, что мы могли бы воспринимать его, не имей эта комната асбостальной защиты. Это значит, что биосконом управляет нечто иное, а не вожак, и это нечто ведет себя непредсказуемо. Именно с ним придется вступить в борьбу Мека, если он согласится пойти на риск.
Представитель трех планет пожал плечами и поднял глаза на Ришара. Он едва владел собой.
– Эта парочка рассуждает так, словно им безразлична жизнь двух миллиардов человеческих существ. Ответьте мне откровенно. У вас были неудачи?
– Случались.
– Опасность была велика?
– Как видите, я жив.
– Знать бы, сколько времени он будет сохранять спокойствие.
– Этого знать никому не дано, – ответил Мека. – Он и сам этого не знает. Как не знаете и вы, какое решение примете.
В его голосе не было ни ноты горечи или усталости, хотя ночь была долгой и трудной, а к согласию они так и не пришли. Голос звучал даже равнодушно, словно все это мало касалось его.
Согласно официальной терминологии, снарком был биоскон, вышедший из-под контроля вожака. Название было почерпнуто из небезызвестного произведения Льюиса Кэрролла, о чем мало кто подозревал. Теперь снарк стал синонимом чудовищной, разрушительной и неконтролируемой силы. Слово обрело новый конкретный и страшный смысл – иной, чем в любом поэтическом произведении, как, впрочем, и термин «вожак», под которым подразумевалась команда биоскона. В нее входило не менее семи и не более одиннадцати человек. Число их выбиралось по принципу абсолютного единства группы. Когда людей было больше, возникали симпатии и антипатии, что приводило к распаду группы, призванной жить, мыслить и действовать как единое целое. Будь их меньше, в группе возникли бы «течения», характерные для человеческих взаимоотношений.
Предпочтительно было иметь нечетное число членов, но абсолютного правила из этого не делали. В обычной ситуации вожак воплощал волю и разум биоскона.
– А если он вас отринет? – спросил тот, на чьих плечах лежало бремя ответственности за два миллиарда жизней. – Вдруг он взбунтуется, когда вы проникнете внутрь, и ваше присутствие спровоцирует кризис?
– Я иду на риск, – ответил Мека, разглядывая свои узкие ладони с пальцами (всякому они показались бы чрезмерно длинными), которые росли как бы из запястья. – Я первым испытаю все на себе.
Вопрос прозвучал уже в четвертый раз, его собеседники явно стремились выжать из него слова, которые вселили бы в них хоть какую-то надежду на успех. Они хотели принять обоснованное, как они говорили, решение. Но он повторял одно и то же. И над ними по-прежнему висела необходимость принять решение с завязанными глазами. В каждом слове они искали скрытый смысл, надеясь выявить обстановку и избежать необходимости выбора. Но все их усилия оказывались тщетными, и разговор скатывался к оплате услуг Мека.
Он запросил чудовищную сумму. Про Мека говорили, что он невероятно жаден. Но те, кто твердил об этом, забывали, чего стоит в космосе кубический метр воздуха, клочок газона, три цветка или аквариум с золотыми рыбками – ведь на Земле цена этому сущие пустяки.
Старая как мир проблема. Когда он отрывисто называл сумму, голос его звучал сухо – Мека не любил затрагивать эту тему.
– А в случае неудачи?
– Выплатить гонорар моим наследникам.
– Но у вас нет детей.
– Вы считаете, что наследников только рожают? Я выберу их сам. Немногие могут похвастать такой возможностью.
Все снова замолчали.
– Тщательно взвесьте свои возможности и честно назовите вероятность успеха – Один шанс на миллион, что он вернется на стезю логики.
Один шанс из ста, что удастся отвести его за пределы системы. Но, прежде чем дать согласие, я должен снова прислушаться к нему.
– Отправляйтесь, но, бога ради, возвращайтесь поскорей.
Он снова вышел в открытый космос. Здесь его рост не был ему помехой, а узким ладоням с длинными пальцами он нашел превосходное применение. Он вытягивал их, словно антенны, в направлении звезд и производил нужные замеры. Космос был его стихией, здесь он забывал о своем росте – в бесконечном пространстве нет ни размеров, ни веса. Звезды походят на диковинные плоды ночного дерева, а туманности гроздьями плавают по ту сторону бездонной пропасти.
Он покинул укрытие из асбостали и постарался подавить в себе все мысли, которые могли бы пробудить дремлющую психику снарка. На мгновение космос предстал перед ним пустотой, населенной пляшущими огоньками, затем вступила в свои права ночь, его подхватил безмолвный и яростный внутренний вихрь, тропическая буря, он машинально закрыл глаза и попытался отключиться. Физическое успокоение пришло сразу, но разум не покидали неуверенность и сомнения.
Ришар не мог разглядеть снарка за восемьдесят миллионов километров, но он ощутил первую резкую волну, исходившую от него. Отогнав все собственные мысли, Мека стал по капле впускать в себя непереносимую ненависть и мстительность биоскона, в этих ненависти и мстительности можно было утонуть и раствориться навсегда. Он раздробил и затормозил поток энергии, грозящий обернуться потопом.
Черная буря с кровавыми сполохами. Рушащийся на голову горный кряж. И безудержный напор.
Такое излучение исходило от снарка. Укротить его было не легче, чем заткнуть кратер огнедышащего вулкана винной пробкой или погасить звездное пламя бутылкой содовой. Но мало-помалу Мека начал разбираться в бешеных водоворотах, нащупывая источник хаоса. Мека полагал, что кризисы у биосконов возникают из-за ошибок вожака; чаще всего они отражали напряжение, возникавшее между членами команды, а иногда и внутренний разлад одного из них – невроз усиливался биосконом рефлекторно и завершался срывом. Биосконом с его колоссальной энергией управлял только вожак. Биоскон не мог отделить в нем сознательное от подсознательного, распознать правильное, нужное и отбросить второстепенное, наносное.
Мека любил сравнивать вожака с наездником на лошади, когда он, слившись в одно целое с животным, передает ему свой подспудный страх. Он не подозревает о нем, но лошадь воспринимает состояние человека, хотя язык чувств лишен символов.
Кризис у биоскона и сейчас был вызван ошибкой вожака. Но в данном случае явление имело свои особенности. Прежде, когда снарк убивал вожака, его излучение слабело и быстро сходило на нет. Он сохранял лишь смутные воспоминания о клубке впечатлений, эмоций, суждений вожака, подобные следу на песке или мокрой глине, который стирают ветер и вода.
Восстановив связь с таким биосконом и стерев его чувство вины за смерть вожака, а иногда и пассажиров, можно было вернуть его в строй. Это было непросто и рискованно, но возможно, ибо источником расстройства системы был человек.
Сейчас все происходило иначе. Колоссальная энергия излучения предполагала, что безграничные, по человеческим меркам, ресурсы биоскона находятся под чьим-то контролем.
Машина, словно разом, научилась управлять сама собой, восприняла и усвоила логику поведения, смысл работы и природу сомнений вожака. В это было трудно поверить.
Хотя, строго говоря, биоскон не был машиной. «А если допустить, – подумал Мека, – что он обладает какой-то Формой сознания, пусть даже зачаточной? Или утратил разум вожак, разбившись на сообщество индивидуумов, потерявших единство?»
Безумие ведет к одиночеству. Какой бы глубокой ни была интеграция команды, ей не устоять против безумия – точно так буря исподволь перетирает веревки, связывающие плот, и бревна расплываются в разные стороны.
А может быть, биосконом завладел иной, пришлый разум и пытается раскрыть его тайны? Это было бы ужасно. Мека поглядел на звезды, и ему показалось, что он падает в бездны вселенной, сгребая по пути своими длинными-длинными пальцами окрестные светила. Нет, маловероятный пришелец не мог свалиться ниоткуда, этот сектор пространства был слишком хорошо изучен и слишком хорошо охранялся, чтобы кто-либо мог приблизиться незамеченным. «А, кроме того, мы нигде и никогда, – почти с отчаянием подумал Мека, – не встретили разум, равный нашему или сходный с ним. Биоскон – продолжение человека. Несмотря на форму и размеры, все в нем от него. Чуждый разум не мог бы им овладеть».
Конечно, ничтожная вероятность существовала. И тогда на столь странном поле битвы, как чрево снарка, его, если он рискнет взяться за дело, ждет встреча с двойником человека, маловероятным двойником из другой вечности.
Он отогнал посторонние мысли и сразу ощутил исходящие от снарка волны ужаса и жажды все – разрушения, слившиеся в одну хаотическую симфонию насилия. Быть может, Мека было легче, чем другим, не терять самообладания, ведь для него не существовало понятий верха и низа, левого и правого. Только он мог решиться на исследование всего калейдоскопа впечатлений, позволить себе распасться на крошечные точки света, пляшущие на темных волнах. Даже самый опытный из команды вожака не справился бы с тем, что хотели поручить ему, – безопасней было заглянуть незащищенным глазом в сердце звезды.
Мека отбросил мысль о пришельце. Во все века на инопланетян валили все неведомое и опасное, хотя и то и другое имело земное происхождение. Самая достоверная гипотеза лежала в пределах немыслимого. Снарк осознал себя как личность и, естественно, счел врагом вожака, который безуспешно пытался подчинить его своей воле, а двадцать пять тысяч спящих пассажиров, которые черпали энергию из его запасов, были восприняты снарком как паразиты. По логике вещей он был обязан их уничтожить.
Противником Мека будет сам снарк.
Чудовище исходило бешеной слюной, словно скованный цепями волк, но в этом волке было весу около пятисот миллионов тонн. И его лесом был звездный простор.
«Почему идти на него должен именно я?» – спросил себя Мека. Прикрыв глаза и отключившись от волчьего воя, он плыл в пустоте, стараясь направить свой разум только на одно.
Портреты. Тысячи, если не миллионы, лиц проходили перед глазами Ришара Мека. Картины. Старинные пожелтевшие фотографии, современные цветные трехмерные изображения.
Глаза, носы, рты, волосы. Лица. Всех и каждого. Чьи-то лица. Огромная толпа самых разных лиц с одним общим взглядом, с одной общей улыбкой «Я, Ришар Мека, коллекционирую портреты. Мне невыносим вид толпы, но в моих архивах спит целый народ, и каждое лицо занесено в каталог. Мне трудно разговаривать с живыми людьми, но я жадно ловлю их взгляды, всматриваясь в экран.
Целая свора агентов на всех мирах добывает мне портреты людей. Самые разные портреты. С удостоверений личности, с паспортов, из газет, у фотографов, в музеях, в архивах. На некоторых планетах они платят бешеные деньги тем, кто соглашается позировать для объемной фотографии.
Мне не нужны имена этих людей. Лица сменяют одно другое, накладываются друг на друга, сливаются в одно. Кто они? Не важно. Когда-то мне снились толпы. Пятнадцать человек в космосе уже толпа. Далекие от меня толпы, лица, выхваченные снимком в кафе, на улице, в транспорте. Немые лица. Я не выношу толп. У меня к ним идиосинкразия. Но мне нужны лица людей, составляющих толпу.
Они нужны мне здесь, среди полного безмолвия.
Есть у меня и записи голосов. Их чуть меньше, чем лиц.
Спокойные, резкие, блеющие, хриплые, пронзительные, уверенные, детские, невыразительные, хорошо поставленные, низкие, молодые, старческие, часто укрытые завесой неизвестных языков.
Голоса и лица. Я смотрю или слушаю, иногда и смотрю и слушаю одновременно. Я устанавливаю связь между ними. Я считаю скрытые мысли по губам. Застыв в неподвижности, лавирую среди континентов запечатленной плоти, а на востоке сияют созвездия глаз.
Я дарую жизнь этим лицам. Я дарую им историю. И если из неимоверных далей явится неизвестная нам раса, моя фототека познакомит ее почти со всем человечеством».
Среди этого скопища лиц он выбирал себе наследников и иногда менял их. Его агентам часто приходилось месяцами устанавливать имя того или иного человека. Наследники не знали об этом. Когда он умрет, люди, которые, может, никогда и не слыхали о нем, получат в наследство сказочные суммы. Чтобы иметь наследников, не обязательно обзаводиться детьми. Он сам не знал, чем вызвано такое решение. Девушка или молодая женщина со светлыми волосами – легкие тени под глазами, блеск мелких чуть неровных зубов за приоткрытыми губами; мужчина без возраста-черты лица выдают азиатское происхождение; красавица с орлиным профилем и презрительно поджатым ртом; круглолицый смеющийся парень; девушка с резкими, почти суровыми чертами лица в ореоле седых волос, похожих на шлем…
Одни наследники умирали, а он не знал об этом – его мало интересовали их имена в жизни. Зато другие в полном неведении достигнут будущего, двери в которое однажды закроются перед ним.
Он открыл глаза и посмотрел в направлении снарка. И, хотя ничто, кроме пространства, не разделяло их, он не увидел ничего, даже слабого голубоватого сияния, которое, словно пена, окружает биоскон в движении. Расстояние скрадывало громаду снарка, но не защищало от его гнева.
Мека рискнул полностью раскрыться, пытаясь уловить остаточное воздействие вожака, отчаянно и безуспешно надеясь, что и на этот раз ошибку допустили люди, хотя этому противоречило невероятно мощное телепатическое излучение.
Прежде на таком расстоянии он ощущал лишь одиночество и безмолвие и подбирался вплотную к левиафану, чтобы поймать едва уловимое воспоминание, затерянное среди команд и программ биоскона. Оно было подобно нежному шепоту в поле энергетической остановки.
Но сейчас он не мог уловить ничего, что способно было обнаружить ошибку вожака Он обратил на это внимание сразу, но хотел удостовериться в правильности своего ощущения.
Вожак ничем не мог помочь. Биоскон раздавил и усвоил его одновременно с двадцатью пятью тысячами пассажиров. Их плоть стала отныне его плотью. И стремления, и конфликты вожака, если они и были, растаяли навсегда. А снарк остался. Более того, он буйствовал в пространстве, пытаясь разорвать невидимые цепи, которые все еще удерживали его и которые, как считал Мека, возникли в момент, когда проявилась индивидуальность снарка.
«Что ему нужно? – спрашивал себя Мека, думая о снарке, хотя подобная мысль была почти столь же нелепой, как и предположение, что у двигателя могут быть свои желания.
Хотя не совсем. – Он хочет того же, что и вожак. Но нет.
Снарк не личность. Он не должен быть личностью. Пятьсот миллионов тонн организованной материи не равнозначны единому целому. Он ревет, воет, дергается, пытаясь порвать свою условную цепь и умчаться к далеким созвездиям. Он сминает вокруг себя пространство, словно беспокойно спящий простыню, но я отказываюсь видеть в нем личность. Он должен умереть, вернее, утратить все жизненные функции в тот самый момент, когда его покидает или погибает вожак, а в нем… не пустота, а неуравновешенность. Он стал почти личностью, а потому сделался столь же опасным, как и готовящаяся стать сверхновой звезда».
Мека ощутил неясную надежду обрести покой в неизмеримых далях. Из смутного ощущения родился искаженный образ снарка. Снарк мечтал о себе подобных, населяющих космические бездны, срывающих планеты с их орбит, утоляющих жажду светом звезд.
– Итак, каково ваше решение, Мека?
Худосочный гигант открыл глаза. Под защитой асбостали он снова может холодно мыслить, логически взвесить шансы на успех.
– Я могу попробовать. Но у меня всего один шанс на миллион.
Он увидел их замкнутые лица. – Я попытаюсь, – резко произнес он.
Все трое обеспокоенно глядели на него.
– Нет, Мека. Мы подумали и все же решили его уничтожить.
Возьмем на себя риск, хотя знаем, чем это грозит обитаемым мирам. Думаю, справимся. Мы вызвали специалистов с Земли, они считают…
– Это совсем не то, что вы предполагаете, – Мека резко оборвал говорящего. Пальцы Ришара конвульсивно сжимались и разжимались, словно жили своей собственной жизнью. – Вожак не допустил ни единой ошибки, я уже говорил вам об этом. Он живет… Он живет. Его одолевают безумные мечты о свободе.
Из вашей затеи ничего не получится.
– Послушайте, Мека, – вступил в разговор создатель биосконов, – я восхищен вашим талантом и преклоняюсь перед вашим мужеством. Но боюсь, что у вас чересчур разыгралось воображение. Если вы правы, этот снарк представляет не меньшую, а большую опасность. Вы даете нам решающий довод в пользу его уничтожения, или, если хотите, убийства. Мы не можем позволить монстру весом в пятьсот миллионов тонн крушить цивилизованное пространство. Даже сейчас, черпая энергию из звезды, он серьезно нарушает стабильность системы. Быть может, мы идем на большой риск, желая уничтожить его, но мы твердо решили сделать это.
Мека взмахнул руками.
– Если бы удалось завязать диалог с ним и склонить его к сотрудничеству… Я вам говорил, что он стал живым существом. Разве не ясно, что это невероятное событие. Мы создали новый вид животного.
– Вы уверены в своих словах? Я знаю в биосконе каждую молекулу. Хотя биосконы и состоят из живой материи, они вес же остаются машинами. Гигантскими машинами, и ничем больше.
Вам никогда не случалось наблюдать потерявший управление грузовик, который без тормозов летит под гору по извилистой дороге. Он ревет, бьется о парапет, отлетает в сторону, грохот, визг металла. Глядя со стороны, его можно счесть живым, он все сметает на своем пути Снарк еще страшнее.
Пятьсот миллионов тонн молекулярных шестеренок.
– Я слушал его. Мне еще никогда не доводилось слышать что-либо подобное.
– Ну и что! Допустим, вы правы, но вам не приходилось сталкиваться с разъяренным быком. Как вы думаете, можно ли быка убедить сменить гнев на милость? Вам не кажется, что единственным средством против него будет насилие?
– Не знаю. Я никогда не имел дела с быками. Но я справился с двумя десятками биосконов.
Мека глубоко вздохнул и мотнул головой. Присутствующим показалось, что она вот-вот сорвется с плеч и полетит к ним, словно ядро. Непомерно длинная шея Мека отличалась необычайной гибкостью, а потому казалось, что при движении ею внутри головы переливается жидкость.
– Хочу предложить вам следующее, – сказал Мека. – Я постараюсь укротить этого снарка. Бесплатно. Я отказываюсь от вознаграждения в случае успеха, но при одном непременном условии. Отдайте этого снарка мне, чтобы я мог распорядиться его судьбой.
По их лицам было видно, что они колеблются.
– Больше того. Все мое имущество пойдет на покрытие возможных убытков, если я потерплю неудачу и погибну. Мое состояние, за исключением нескольких уже завещанных сумм, не превышающих десятой доли того, чем я владею, перейдет к ведомствам, которые вы представляете.
– Мне кажется, вы действуете неразумно, Ришар, – начал ответственный за два миллиарда жизней. – Я понимаю ваши чувства, но…
– И конечно, – продолжал Мека, – я назначаю вас своими душеприказчиками, и в случае моей смерти к вам лично перейдет существенная часть моего состояния.
– Мы не продаемся, – сухо сказал транспортник.
– Я хотел лишь показать вам, насколько я уверен в успехе.
– Ваша уверенность покоится на предположении.
– А ваш проект больше смахивает на безрассудное пари.
Девяносто пять процентов из ста за то, что он раскусит ваши намерения, и тогда разразится кризис.
– Готов держать это пари, – заявил транспортник.
Он не отвел глаз, встретившись взглядом с Мека Уроженец космоса понял, что проиграл. Его охватили разочарование и печаль. И дело было не в том, что существовала абстрактная статистическая цифра в два миллиарда людей. В его душе появилось новое, совсем неожиданное чувство сострадания к этому снарку. «Брат, – подумал он, – нам обоим нет места в этом слишком обширном пространстве».
Мека на секунду закрыл глаза, а открыв их, увидел, что всплыл к потолку и повис над присутствовавшими. Они уже отстегнули ремни и пытались добраться до двери. Он понял, что всплыл из-за их неловких движений, которые взбаламутили воздух в помещении. Он подплыл к ним, сделав несколько взмахов реками.
– Мне жаль, – проговорил ответственный за безопасность системы. – Мы вам полностью доверяем, но это особый случай…
– Действительно особый, – согласился Мека.
Остальные вышли.
– Почему вы попросили, чтобы вам в случае успеха отдали снарка? Мы приняли решение и вряд ли изменили бы его, но ваша просьба только усугубила нашу решимость. Вы же знаете, что ваше требование неприемлемо и беззаконно. Никто не имеет права владеть биосконом, а тем более снарком.
Биосконы являются собственностью человечества. Их приравнивают к небесным телам первого, второго и третьего классов. Никто не имеет права единолично владеть ими.
– Я что-нибудь значу для вас? – спросил Мека.
– Вы слишком дороги нам, чтобы мы могли позволить вам напрасно рисковать жизнью. Слушая вас, я не могу отделаться от мысли, что вы говорите о взбесившемся вдруг домашнем животном…
Дверь захлопнулась.
«Домашнее животное, – подумал Ришар Мека. – Домашнее? В каком-то смысле, да. Я погрузился в водоворот ощущений этого существа и знаю его лучше кого-либо, лучше любого животного или человека. Я заглянул ему в душу. И, как прорицатель, пытаюсь предсказать будущее по дымящимся внутренностям жертвы».
Бык. Бык весом в полмиллиарда тонн, ревущий и злобно фыркающий, прежде чем броситься на дразнящую точку, которая сверкает перед ним. Он пока колеблется, бережет силы, кружит по бесконечной арене, принюхиваясь к отвратительному для него запаху мыслей человека, вторгшегося на его территорию, которая превратилась в поле боя.
Люди готовили огненные стрелы, несущие ему смерть. Но опасность таилась в том, что бык в последних судорогах мог сокрушить стену вокруг арены, обрушить трибуны вместе со зрителями. А могло случиться и так, что его кровь могучей струей брызнет в солнце, и оно взорвется.
«Как бы там ни было, – печально думал Ришар Мека, – быка не приручить». Как нельзя приручить изображения лиц – их не заботят ни окружающие, ни собственная судьба. Иногда он обрекал лица и голоса на забвение. Но ни разу не видел, чтобы из-за этого поджались губы или нахмурились брови, ни разу не слышал, чтобы изменился записанный для него голос.
«Бык – это образ, – твердил себе Ришар Мека. – Снарк вовсе не бык. К тому же я ни разу не видел быка. Снарк – это обезумевший биоскон».
Биоскон – БИОлогическал Система КОсмической Навигации.
Чрезвычайно тонкий молекулярный механизм, родившийся в гигантской пробирке, вершина достижений бионики. До эры биосконов люди пересекали межзвездные бездны на машинах из металла, и каждый полет превращался в подвиг, даже если они всего-навсего оставались в живых. Их судьба зависела от слишком многих факторов. Перелеты должны были стать совершенно автоматизированными. А обычная живая клетка может выполнить куда больше функций, чем самая сложная электронная система, и люди взяли за основу живую клетку.
Так на свет появились предшественники биосконов. Вначале они походили на плавающие в космосе споры. Они двигались, подчинялись капризному дуновению солнечного ветра и опираясь на невидимые силы, как дельфин о воду. Люди занялись и переделкой, и усовершенствованием – так родились биосконы.
Гигантские массы плоти, насыщенной энергией, пронизанной плазмоносными сосудами, питающиеся, как мифические гидры, солнечным излучением. В ячейках своего чрева биосконы несли тысячи спящих людей. Биосконы беззаботно неслись в пустоте, соперничая в скорости со светом, а их пассажиры, защищенные асбостальными саркофагами, видели прекрасные сны.
Бодрствовал лишь вожак, облеченный призрачной властью, временно управляющий телом невероятного по размерам организма.
Человек, существо слишком крохотное для необъятного пространства, создал новый вид. Биоскон явился самым грандиозным творением рук человека. Сам по себе он был гигантским безмозглым существом, разум его составляли умы горстки живущих в нем людей. Биоскон с жадностью усваивал все, что было в людях – их знания и их разум, их противоречивость и их ярость. Биоскон мог стать одержимым людскими страстями и мог, словно зеркало, отразить души своих создателей.
Пальцы Мека пробежали но клавишам, и на экране появилось знакомое лицо. Он не знал, хотел ли он увидеть именно его или это произошло непроизвольно. Это была юная женщина. Ее тонкие губы приоткрывали в улыбке ряд чуть неровных зубов, а густая шапка волос казалась невесомой. Женщины в космосе не носят длинных волос – в невесомости волосы постоянно стремятся вырваться из стягивающих их пут и окутать владелицу парящим облаком. Серые глаза женщины вспыхивали голубовато-зелеными искорками. Во взгляде какая-то детская беззаботность сочеталась с отрешенностью, даже безразличием.
Он не знал ни ее имени, ни места, где она живет, ни ее занятий, он не знал, замужем ли она и есть ли у нее дети.
Он даже ни разу не слышал ее голоса. Он твердо знал лишь одно – ему никогда не доведется встретиться с ней, а если бы и довелось, ее тонкие нежные руки, вздумай она приласкать его, окажутся для него тисками, в которых тут же хрупнут его кости. Он знал, если бы они и встретились, она отшатнулась бы от стеклянно-хрупкого гиганта, каким был он. Если он любил ее, а в этом он искренне сомневался, то его чувство можно было сравнить с любовью альбатроса к глубоководной рыбе. Нет. Просто, будь он иным, ему бы нравились женщины этого типа. Не больше.
Час пробил. Невидимые и неощутимые волны уже нащупали в пространстве свою жертву. Он поклялся себе, что не будет наблюдать за операцией, но его пальцы против воли нажали нужные клавиши, и лицо женщины растаяло во тьме, усыпанной звездами. Цветное, пятно указывало, где находится снарк.
Это был лишь символ, поскольку с такого расстояния снарк не был виден, несмотря на гигантские размеры.
По волновым лучам к снарку устремились металлические стрелы. Четыре ничтожные песчинки. Несколько десятков килограммов железок и редких элементов. Но они были нацелены в жизненные центры биоскона, неся ему смерть, словно легкие стрелы индейцев с кураре на острие.
«Успеет ли снарк почувствовать боль?»
Из глубин безмолвия всплыли и растаяли три чистые, мелодичные ноты, затем еще три и еще три. Мека очнулся от сна, а вернее, от того летаргического состояния, которое заменяет сон в невесомости и мраке. Он резко выпрямился – парить, отдыхая, было легче всего, сжавшись в комок.
– Ришар, – это был голос человека, отвечавшего за миллиарды жизней, – вы были правы. Наша попытка провалилась. Он озверел от ярости и устремился прямо к солнцу.
– Хорошо, – машинально ответил Мека. Он бросил взгляд на цветное пятно, движение которого с такого расстояния было совершенно неощутимым, и понял, что убийство превращается в охоту. Мека ставил на быка. Бык умрет в любом случае, в этом и состояла его роль, но перед смертью он сметет стены арены и вырвется на просторы города. Охотники, идущие вслед за ним, чтобы убить, будут колебаться, ибо каждый их выстрел попадет в толпу, хотя та в любом случае была обречена.
– Ришар, у вас должны быть какие-нибудь идеи. Вы изучили снарков лучше, чем мы. Если он нырнет в глубины солнца, на эвакуацию всей системы остается всего трое суток.
– Маловато.
– Быть может, вам еще удастся подчинить его себе. Ваша цена – наша цена. Я понимаю, что все выглядит невозможным, что мы вели себя по отношению к вам некрасиво. Мы признаем, что были не правы. Ришар, если хотите, мы явимся к вам и принесем свои извинения.
– Лучше принесите их снарку.
– Ришар!
– Иногда я приручал снарков. Но не всегда мне это удавалось. С разъяренными снарками я дела не имел.
– Можете попробовать.
– Вам известно, что это значит? Я должен приблизиться к нему. Должен проникнуть в него, попытаться войти с ним в контакт, наладить общение. Вы же в прошлый раз так заботились о моей жизни, о моем тихом, безбедном житье-бытье.
– Знаю, – голос вдруг сделался плаксивым.
– Ничем не могу помочь. Любая попытка ничего не даст.
Лучше начать эвакуацию немедленно. Займитесь двумя мирами, которые расположены ближе к солнцу. Быть может, вам удастся спасти одного из тысячи – Вы отказываетесь?
– Нет. Я просто указываю границы своих возможностей.
Весьма сожалею, что так случилось.
Мека отключил связь. Он обнаженным плавал в центре сферического помещения, где обычно отдыхал. По серым стенам пробегали едва заметные сполохи. Он казался себе мерзлым, изъеденным порами метеоритом, путешествующим между галактиками. Будь у него хоть один шанс на миллион, он сделал бы попытку. Он предвидел, что произойдет. Масса снарка была такова, что при передвижении в системе с громадной скоростью он вызовет возмущения в орбитах планет.
Континенты сотрясут невиданные землетрясения, базальтовые платформы материков станут ходить ходуном, будто студень, океаны сожмутся в тугой комок, чтобы вдруг разжаться подобно пружине. А когда снарк, как гигантский мотылек, коснется солнечной атмосферы, а затем и нырнет в глубины раскаленного шара, из того выплеснется невероятное количество плазмы.
Несколько недель солнце будет излучать втрое или вчетверо больше энергии, чем обычно, а потом снова вернется к состоянию своего яростного покоя. Соответственно и на ближайших планетах температура подскочит вдвое или втрое.
Он снова вглядывался в лица и вслушивался в ропот голосов. Кадры мелькали с такой скоростью, что лица сливались в одно. Здесь, защищенные от времени и пространства, они не менялись и не исчезали. Его громадная фототека была вместилищем душ. Крот Ришар Мека запасся кормом на долгую зиму.
Бег толпы прекратился, когда снова возникло улыбающееся лицо с рядом чуть неровных зубов.
И тут же волна забытых, а может, и никогда не волновавших вопросов затопила Мека. Как ее зовут, где она живет, сколько ей лет, кто ее друзья, что она делает?
«Не знаю. Номер кода понятен только машине. Значит, не понятен мне. Не исключено, сейчас она морщинистая старуха, потрепанная жизнью и уставшая от нее». Нельзя сказать, что он не любил стариков. В его картотеке их было великое множество. Просто объемная фотография никогда не стареет.
Мысль об относительности бытия вдруг поразила его, словно в мире невесомости вдруг возникла, пригвоздила его к месту земная сила тяжести. Быть может, она жила на одном из миров этой системы. Быть может, именно ей, а не ее образу, не фотографии, не вечному носителю символа грозила реальная опасность, именно ей, ее непреходящей улыбке. Покой в его душе мгновенно сменился страданием, и он вдруг отчетливо понял, что ему надлежит делать и почему он коллекционировал лица.
«Я ищу общее между ними и мной. Я ищу свою принадлежность к ним. Среди их лиц я разыскиваю свое и среди их голосов пытаюсь различить свой».
Это была общедоступная истина, но она неожиданно удивила Ришара, это существо огромного ума и культуры. Его глаза подернулись влагой, лицо мира расплылось, и он был вынужден смахнуть навернувшиеся слезы. Он еще не знал, согласится ли выполнить невыполнимое, хотя решение уже принадлежало прошлому – риск был взвешен с тщательностью алхимика на точнейших весах той тайной лаборатории, где возникает жизнь.
– Я согласен рискнуть, – сказал он. – Не гарантирую успеха, но попытаюсь.
– Чем мы можем помочь?
– У меня одно условие, – ответил он. – Я отказываюсь от оплаты. Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы снарк перешел в мое полное владение.
– Придется изменить закон. Что вы будете с ним делать?
– Я не сказал, что оставлю его себе.
Воцарилось молчание – его далекие собеседники совещались.
– Делайте с ним что хотите, Ришар. Но делайте побыстрее.
– Пожелайте мне успеха.
Он несся к цели в крохотном асбостальном снаряде, страдая от нараставшего ускорения, которое полностью не могли компенсировать генераторы крохотного катерка. «Я узнаю твое имя», – думал он, едва не впадая в беспамятство. Глаза его застилала красная пелена. Он думал о ее улыбке и тщетно пытался разработать тактику ждущей его схватки. Внутрь снарка проникнуть нетрудно – достаточно дать ему проглотить себя, словно небесный камень, которых так много на пути левиафана. Он вдруг понял, что делает это и ради снарка – гибель от собственной ярости, ожидающая его в недрах солнца, была недостойным концом для этого рукотворного чуда. Но есть ли иная участь для снарка? Ему никогда не вернуться в строй биосконов, которые верой и правдой служили человеку.
Люди, даже если им удастся наладить общение с ним, будут всегда его бояться, не доверят ему ни малейшего груза и не успокоятся, пока не уничтожат.
«Даже если биоскон сможет вырваться на волю, – подумал Ришар Мека, вспоминая о мечте существа, которую ему удалось выделить из переплетения яростных всплесков, – ему некуда деться. Ведь у него нет братьев в звездных прериях». Ему негде искать убежища. Он одинок, и как ни прекрасен был его призыв к себе подобным, он выдавал его происхождение, его первичное биологическое состояние споры. Все существа, даже самые простейшие, стремятся уйти от одиночества. Первый из своей расы, снарк мог встретить лишь свое отражение, но пока не знал этого.
– Итак, господин Снарк, – пробормотал Ришар, – вам не найти спасения и в образах. Будь вы не столь громадны, мы могли бы коротать вечера, потягивая винцо, любуясь незнакомыми лицами и играя в шахматы. Но не думаю, что вас влечет к подобной жизни.
Он был совсем рядом. Вблизи снарк, как любой биоскон, походил на сотканную из мрака слезу, окруженную ореолом пламени. Находясь в покое, он имел почти сферическую форму, но по мере возрастания скорости сначала принимал каплевидные очертания, а затем приобретал вид стрелы. Сейчас, двигаясь в системе с плотным расположением планет, он больше походил на громадную рыбу. Хвост ионизированных частиц оставлял позади светящийся след.
Катерок Ришара казался креветкой рядом с обрамленной голубым пламенем пастью космического кита. Мека ощущал лишь обычное опасение, не больше и не меньше. Ему словно предстояло вступить под своды храма, но храма во много раз большего, чем любой из тех, что построен человеком.
Колонны, поддерживающие своды, гле1ка подрагивали, а громадные глаза, находящиеся там, где обычно на соборах разноцветьем играют розетки, не мигая глядели перед собой.
Как хорошо снова забыть о том, что у тебя есть вес. Он открыл люк и быстро выбрался наружу. Он не стал сразу освобождаться от скафандра. И снарк еще не подозревал о его присутствии.
Ришар подплыл к люку и легкой, почти неощутимой мыслью заставил его открыться. Он скользнул внутрь и понял, что обратного пути нет. Перед ним простирался мрачный склеп.
Он пересек его, делая руками движения, словно плыл в замкнутой камере, и стараясь не задеть пальцами чувствительных стенок. Его защищал асбостальной скафандр, и он слышал лишь стук собственного сердца. Он прошел еще через один люк и проник в брюхо снарка. Это место так называли лишь по аналогии. Снарк не имел пищеварения. Это существо усваивало радиацию из межзвездного пространства всей кожей, отчего та и светилась оранжевым огнем. Стенки «желудка» состояли из тысяч крохотных камер, которые в неярком желтоватом свете походили на пчелиные соты. Каждая камера предназначалась для одного человека, который спал в ней и просыпался лишь по истечении срока путешествия. В этой множественной матке спали и видели сны двадцать пять тысяч человек, а затем снарк смял и усвоил их. Мека видел, что камеры пусты.
Он постарался изгнать все мысли. Еще один похожий на рот люк. В теплой сумрачной пещере, по которой пробегали красные сполохи, рядом с мозгом биоскона размещался вожак.
Ришар одну за одной расстегнул магнитные застежки и скинул асбостальную броню.
Вместо шквала ярости и ненависти, которого он ждал, Мека ощутил глубокую печаль биоскона, казалось пронизанную горькими сожалениями о содеянном. Он рискнул вступить в контакт.
– Я – твой друг.
Надо было, чтобы снарк поверил ему, но прежде всего он и сам должен был верить в это. Ведь снарк не способен прямо воспринять мысль. Он разом ощущал всю личность, и, будь у человека хоть какая-то раздвоенность, снарк безжалостно уничтожил бы его.
Печаль исчезла, уступив место горячей всепожирающей ненависти и удивлению.
– Можешь убить меня, – сформулировал мысль Мека, – но тогда ты станешь еще более одинок.
Это было истиной и для Мека, а потому снарк поверил.
Ненависть не исчезла, но и не поглотила его. Это уже было большой победой. Тогда он попытался проникнуть сквозь щели сознания к истокам ненависти, чтобы понять ее природу. Он ощущал ярость хищника, запертою в клетке, волка, прикованного к цепи. Снарку виделись сияющие дали, населенные собратьями. Но, возможно, он считал эти места недостижимыми, возможно, перед ним воздвигли барьер, ибо он даже не пытался отправиться на их поиски.
Ришар Мека подавил в себе ощущение триумфа. Если ему удастся отыскать, что мешает снарку выйти на звездные пути, если он снимет невидимый барьер, левиафан развернется и, забыв о бессмысленном самоубийстве, отправится на поиски далеких звездных прерий своей мечты. Где-то в равнодушной памяти снарка должны были, словно призраки, бродить воспоминания вожака. Отправиться на их поиски было опасным замыслом, своего рода сошествием в ад, где можно лицом к лицу столкнуться со смертью, но иного пути не было. Он проник в лабиринт и двинулся вспять по ступеням времени. Он читал душу снарка, словно перелистывал толстенную книгу. Он обнаружил следы крушения – бесплодные вопли, воспоминания, похожие на тончайшую радужную пленку, несостоявшиеся завещания, осколки детства, обломки страстей, уравнения, приказы, сгустки ужаса. Он отыскал то, что хотел найти. За несколько мгновений до катастрофы вожак обнаружил тягу биоскона к независимости и оценил глубину пропасти, отделявшую его от остальных искусственных животных. И здесь он допустил ошибку. Вожак попытался урезонить снарка. Он объяснил ему, что других подобных ему существ нет и что бегство бессмысленно. Но на пороге неизбежной смерти вожак наспех, опасаясь, что снарк скроется и станет неким демоном пространства, поставил перед ним запретный барьер. Он убедил снарка, что любое движение прочь из системы только усилит его одиночество. Вожак воспользовался этой истиной, как хлыстом.
Вот почему снарк двигался внутрь системы, к солнцу.
Вожак сделал все, что мог, что знал. Он отказал снарку в праве на существование. То был пример высокого самоотречения, но оно оказалось бесполезным и опасным.
Мека, погрузившись в частную жизнь двадцати пяти тысяч пассажиров, мог оценить ярость снарка, сообразившего, что попал в ловушку. Он убил, только поняв это. В противном случае он, скорее всего, унес бы своих пассажиров в неведомые дали, а они мирно спали бы, питая его мозг своими снами. И, быть может, он убил их, чтобы заглушить чувство одиночества, чтобы слышать в себе постоянный немолчный шорох чужих мыслей. Поглотив эти мысли, он ассимилировал их. И они вечно будут жить в его памяти, когда он будет воссоздавать в самых причудливых комбинациях их чувства. Их хрупкий мозг перестал существовать, но ею суть – воспоминания, мысли, эмоции – навечно запечатлелась в более прочных молекулярных цепях. Они некоторым образом вступили в бессмертие. И вместе со снарком умрут во второй раз, когда он нырнет в пучины раскаленной плазмы.
Перед мысленным взором Ришара проходили их лица, раздавались их голоса. Полумрак кабины вожака был наполнен их призраками. Они не несли в себе и тени тоски – стенки камер раздавили их быстрее, чем успел испугаться медлительный мозг. Это напомнило ему его собственную коллекцию. Он понял, что случилось со снарком, во всяком случае, ему казалось, что он понял. Случайно или в результате ошибки биоскон ощутил и воспринял сны своих пассажиров. Он напрасно искал в них свое я. И тогда изгой решился на бунт. Он убил их, но не мог заставить себя стереть воспоминание о них. Быть может, биоскон обрел разум, слив воедино разум двадцати пяти тысяч пассажиров и вожака. Наверно, произошла неожиданная рекомбинация чуть ли не на химическом уровне – сон взрастил сознание.
Мека понял, какими крепкими узами он связан со снарком.
Снарк, как и он, искал в образах и голосах свою принадлежность к виду. Но лица, пространство и звездные прерии снарка оказались миражом. Во Вселенной не было второго снарка, как в фототеке Ришара не было похожего на него человека. Но одним дано бегство к звездам, а другим – внутрь самого себя.
Вдруг он вскрикнул. Среди образов, которые, сменяя друг друга, пробивались через яростные кошмары снарка, он вдруг узнал лицо с густой шапкой волос – те же легкие тени под глазами, тот же полуоткрытый и улыбающийся рот с мелкими чуть неровными зубами. Имя ее было Лоранс. Двое детей, муж, возраст. Иона умерла. Испарялась. Снарк вобрал в себя ее крохотный внутренний мир точно так же, как фотоаппарат поймал ее улыбку для Мека. Она направлялась из района Ушира на Вегу. Возникшая вдруг искра страдания угасла в душе Ришара. Он понял, что даже не испытывает ненависти к снарку. Ему хотелось только нырнуть вместе с ним в солнце. Он задыхался, был подавлен и жаждал взрыва.
И вдруг в его душе воцарился мир. Он открыл и снова прикрыл глаза. Безмолвие. Чужие мысли оставили его. И только откуда-то из глубин мрака доносился шепот снарка:
«Мне очень жаль».
«Простите меня», – подумал Мека. Он ощущал паутинку, протянувшуюся к нему, которая доносила печаль и сожаление.
То был снарк, забывший о своем могуществе.
– Простите, – повторил Ришар Мека, обращаясь и к себе самому, и к двадцати пяти тысячам призраков. Печаль ушла.
Он стоял в кабине вожака, освещенной красными отсветами близких солнц, и готов был сделать то, ради чего пришел.
Именно за этим он явился, но смысл его работы полностью изменился – словно флюгер при неожиданном порыве ветра. Он сформулировал четкую мысль.
– Вожак ошибся. Вожак ошибся.
Снарк вздрогнул. Даже здесь, в кабине, Мека ощутил его дрожь. Еще мгновение назад царившее безмолвие взорвалось многоцветьем вопросов.
Их можно было сравнить с фейерверком в ночи или отблесками заходящего солнца на гребешках волн. Вопросы нахлынули на него, подхватили, и ему не пришлось прилагать усилий, чтобы похоронить в глубине души тайные причины его действий, – выдумка вдруг стала истиной. Своему брату, а снарк был ему братом, он мог поведать лишь истину. Он рассказал о темных просторах, куда не могут пробиться даже лучи звезд, о залитых золотистым светом прериях, где стада снарков играют, перелетая от одной рождающейся звезды к другой. Он показал ему, что пространство и снарк составляют единое неразрывное целое. Он наставлял его, что надо лететь к туманности Андромеды, а потом добираться до границ Вселенной, перейдя которые он потеряет из виду галактики и обретет забвение.
Мир вокруг снарка опрокинулся. Он изменил направление полета, рыская, словно стрелка компаса, в поисках нужного пути, как бы принюхиваясь в поисках следа, оставленного собратьями в пространстве. Снарк дрожал от возбуждения.
Красное свечение стен почти угасло. Призраки удалились в предвидении бесконечного путешествия. Исчез комок ненависти. Мозг Ришара уловил робкий вопрос. Он обдумал его, взвесив все за и против. Его ничто не привязывало к этой галактике. «Говоря, что я отношусь к людям, они вежливо лгут».
Но не был он и снарком. Его место было где-то между, он скорее был посредником, чем укротителем. «Я, – подумал он, – ошибка природы, любопытное существо, монстр еще более удивительный, чем снарк. Я – человек пространства, осужденный этим же пространством на одиночество». Он не мог без защиты выйти в открытый космос, он не мог с помощью своих хрупких конечностей направлять свой бег от одного мира к другому. Он должен был остаться здесь.
– Нет, – прошептал он.
В его душе что-то затеплилось, словно появилась крупица надежды. Он не знал названия этого чувства, и его не должен был ощутить снарк. Но это походило на первую капель после долгой суровой зимы.
– Нет, – печально повторил он, понимая, что будет отброшен в небытие, изгнан из собственной мечты. Он ощутил, как его мягко, но настойчиво подталкивают к выходу, передал последнее «прощай» снарку и двадцати пяти тысячам бессмертных и оказался один в пустоте.
Стекло шлема запотело. «Удача!» – мысленно крикнул он.
Но темная капля, окруженная пламенем, уже растворилась вдали.
– Вы добились успеха, – надсадно орал голос в наушниках.
– Вы – истинный кудесник, Ришар. Он удаляется. Вы спасли два миллиарда жизней.
– Я очень устал, – ответил он, пытаясь прекратить вращение и разглядеть светлое пятно Андромеды.
– Сейчас за вами прилетят.
В наушниках щелкнуло.
– Как вы считаете, он уже достаточно удалился, чтобы открыть по нему огонь…
– Что? – едва выговорил Мека.
Усталость давила на него с той же силой, как если бы он вдруг очутился на Земле.
– Открыть огонь. Уничтожить его. Мы не можем позволить ему удрать. Он слишком велик и всегда будет представлять опасность для звездоплавания.
– Не думаю, – медленно процедил Мека. – Он не вернется, пока не достигнет границ Вселенной. А ваше обещание?
– Мы обещали, что он будет ваш. Но он ушел из-под вашего контроля.
Ришара охватил гнев.
– Я дал ему свободу. И позову обратно, если вы откроете огонь.
Воцарилось молчание.
– Вы мне солгали!
– Подождите. Вы уверены, что он не вернется?
– Абсолютно уверен.
– Вашего слова достаточно. Пусть проваливает ко всем чертям. Катер подберет вас через несколько минут.
Мека печально усмехнулся Он плыл в пустоте и, куда бы ни кинул взгляд, видел лишь черный космос и светящиеся шары солнц «И нигде нет оазиса ни для снарка, ни для меня», – подумал он. Оазисы – мираж, который удаляется по мере бесконечного падения в бесконечность. Он солгал снарку.
Кто-то в далеком прошлом солгал ему.
Но когда приблизился катер, крупица надежды, прятавшаяся в глубине его души, вдруг раскрылась, как солнечный зонтик.
Снарк мчался не к вымышленному миру, а в будущее. Он был первым в своем виде, но появятся и другие. И быть может, завтра возникнет огромное стадо биосконов, удравших из человеческих загонов в бесконечные прерии, где вместо трав растут звезды. И отныне его роль будет состоять в том, чтобы снабдить снарков верой, указав им путь в будущее.
Он скользнул в люк катера хохоча и плача от сумасшедшей мысли, вдруг пришедшей ему на ум быть может, в неведомых далях он, Ришар Мека, Иона, побывавший в чреве межзвездного левиафана, станет персонажем снарковых легенд, отворившим перед ними шлюзы времени.

Жерар Клейн. Черная магия (перевод А. Григорьев) 

Они парили в рубке управления. Безмятежно плавали меж пультами, перемигивающимися огоньками, звездными картами, приборами. Вокруг них по прихотливым орбитам носились вещи.
Они парили так уже трое суток. Ели, спали, дышали, читали и подсчитывали, плавая по рубке.
Звездолет вышел из строя. Корабль, плод трехвековых усилий астронавтики, двух столетий космических исследований, испытаний и ошибок, миллионов исписанных и исчерченных листов бумаги, еще хранивший память о прикосновениях тысяч рабочих рук, заснул посреди бесконечного пространства.
Они не могли прийти в себя от досады. Их корабль, первый, который люди решились запустить за пределы орбиты Марса, в полный опасностей пояс астероидов, первый, покинувший спасительную гавань, очерченную эклиптикой, первый, созерцавший своими стеклянными очами звезды там, откуда их не видел никто другой, бесстрастно ждал ремонтного корабля, который не прилетит никогда. И было бессмысленно что-то ремонтировать самим: они могли угадать поломку и с первого раза и через тысячу лет.
Каждый час они пытались запустить двигатели, но безуспешно, хотя всякий раз с надеждой склонялись над приборной панелью, ожидая, что стрелки датчиков наконец дрогнут – но замершие стрелки даже не колебались. Когда двигатели начали глохнуть, едва удалось изменить курс и выйти на орбиту вокруг крохотного далекого Солнца.
С тех пор они ждали в тусклом свете аварийных ламп. Их переполняла ярость, но все трое избегали резких движений, опасаясь удариться о металлические переборки; они даже старались глубже дышать, чтобы меньше крутиться вокруг собственной оси.
– Ну и пессимист же ты, Бартелеми, – хмыкнул Андре.
– Земля далеко.
– Мы должны были улететь еще дальше.
– А затем вернуться.
– И мы вернемся, – примирительно сказал Гийом. – Мы снова возьмемся за работу и, может, найдем причину аварии.
– Почему бы не разыграть, какой блок испытать теперь?
Гийом бросил монетку. Та пролетела через всю рубку, ударилась в переборку, отскочила и принялась крутиться крошечной планеткой вокруг погасшей звезды.
– Судьба решила за нас: не чиним ничего. Играем в карты и ждем.
– Ремонтного грузовика?
Последовало молчание.
– Идиоты, – вдруг взорвался Бартелеми.
– Ты о ком?
– О тех, кто писал статейки, которые я читал перед отлетом. Они говорили, что человек впадает в безумие, увлекаясь скоростью, что бессмысленно возить пустые головы со скоростью света, что прогресс человека тут соответствует его тщеславию. Они говорили, что если хочешь узнать дорогу – лучше ходить пешком.
– Ну и что?
– Они ничего не поняли. Они считали себя бессмертными. Они думали, что могут прогуляться до Альдебарана и обратно в скафандре, бросая каждые десять километров по зернышку риса.
– Быть может, им просто не очень-то хотелось на Альдебаран.
– А потому вместо этих идиотов отправились мы. Чтобы через век-другой их потомки капали на мозги нашим: кому, мол, нужно завоевание звезд? Пределы человеку поставлены самой Солнечной системой. Зачем летать быстрее добрых старых звездолетов? Не лучше ли делать так, как делали всегда?..
– В тебе все еще говорит астронавт, Бартелеми. Успокойся. Ты не любишь прошлого?
– А за что мне его любить? Я его не знаю.
– Тогда послушай. Известно тебе, что делали на парусных судах во время штиля пять или шесть веков назад?
– Ругались.
– Вероятно. И ждали чуда. Нас отсюда может вытащить только чудо.
– А почему бы и нет? – хмыкнул Андре. – Чудо бы нам не помешало.
Он неосторожно дернул рукой и отлетел к переборке. Затем поплыл обратно к своим товарищам.
– Ты что, рехнулся, Андре, или шутишь?
– Пока не знаю. Но почему бы не попробовать? Это не затянется ни на век, ни на тысячелетие. А нашего положения не ухудшит.
Гийом и Бартелеми, огорченные, внимательно уставились на Андре.
– Мы же не в средневековье.
Андре скрестил руки на груди и уселся в метре от пола.
– А знаете, что я сейчас делаю? – спросил он.
– Корчишь осла, – ответили ему хором.
– Нет. Левитирую. Святые иногда занимались этим, и такое называлось чудом.
На лице Бартелеми изобразилась напряженная работа мысли.
– Почему бы не попробовать? – повторил Андре. – Давайте рассуждать по-научному. Представьте, что параллельно нашей Вселенной, которую мы знаем, расположена другая, которая соответствует… скажем, некоторым верованиям, сознательно отброшенным нами. Примите существование Бога как научный факт. Что логически из этого вытекает? Возможность чуда. Статистически вероятная реализация молитвы. Дайте мне веру, как выразился бы Архимед, и я переверну весь мир.
– Утилитарная точка зрения, – начал Гийом, – но…
– Точка зрения чокнутого, – фыркнул Бартелеми. Он попытался изменить позу и начал вращаться.
– А как испросить чуда? – поинтересовался Гийом.
– Точно не знаю. Я не неаполитанец.
– Когда-то я бывал в Неаполе, – скривился Бартелеми. – На редкость грязный город. Там до сих пор на улицах попадаются нищие. Какие рожи они строят!..
– Им случается донищенствоваться до чуда. Говорят, у них опасные методы, книги с заклинаниями и особые святые. А если они не получают удовлетворения, то ставят рядом с проштрафившимся святым доску с оскорбительными надписями и обращаются к другому.
– Бросим взгляд в будущее, – проворчал Бартелеми. – Отныне в звездолетах рядом с пилотом, штурманом и физиком будет сидеть неаполитанец на случай, если возникнет нужда в его услугах. Он получит право на провоз десяти килограммов свечей и пятисот святых образков. И кроме того, на библиотеку с душеспасительными произведениями.
– Неаполитанцы действительно читают только душеспасительные произведения, – вставил Гийом. – Еще в колледже я знавал одного неаполитанца…
– Не вижу ничего смешного в этой теории, Бартелеми, – отрезал Андре. – Опасаются же на звездолетах физиков. Чем не святотатство?
– Полагаю, вы намекаете на меня! – воскликнул Бартелеми, хватаясь за переборку, чтобы остановить вращение. Недовольный приятелями, он начинал обращаться к ним на «вы».
– Подведем итог, – сказал Андре, – и вернемся к нашим чудесам.
– Надо составить уравнение, – сострил Бартелеми.
Больше всего ему хотелось бы хлопнуть дверью, чтобы все раз и навсегда поняли, что он думает о подобных глупостях, но по ту сторону переборок кроме грузовых отсеков ничего не было, только космос и несколько далеких звезд, безглазые метеориты, да изредка – летящий по своим делам атом водорода.
Оставалось только негодующе отвернуться.
– Нам понадобятся, по крайней мере, одна свеча, несколько образков и текст молитвы. Может, сочиним ее сами?
– Свеча делается из воска, – буркнул Гийом. – Не думаю, что на борту звездолета найдется хоть капля воска. На худой конец сгодится электрическая лампочка.
– Возможно, – кивнул Андре, – но боюсь, этого недостаточно. Насколько мне известно, Бог не любит простых решений.
– Твой Бог – ретроград, – усмехнулся Гийом.
– А вдруг электрический ток помешает нашим молитвам добраться до него…

Они отыскали воск в запасном аккумуляторе, осторожно сняли его и расплавили восковую перемычку, изолировавшую выводы.
Пока они трудились, Бартелеми молчал, закрыв глаза. В аптечке они нашли кетгут, растопили воск на электроплитке и слили его в пробирку так, чтобы кетгут оказался в центре расплавленной массы. Когда смесь затвердела, они разбили пробирку и получили тонкий коричневатый цилиндрик.
– Теперь надо раздобыть образок, – напомнил Гийом.
– У нас есть микрофильм Библии. Может, этого хватит?
Они прогнали книгу по экрану. Вдруг Андре нажал кнопку. И прочел:
«Упования на кощунство подобны семени, унесенному ветром, пене, сорванной бурей».
– Не слишком вдохновляет, – заметил Гийом.
Они выключили свет во всем звездолете, Андре после нескольких попыток зажег свечу. Та загорелась с треском и фырканьем, но вскоре пламя стало гаснуть. Андре удалось поддержать его, обмахивая листом бумаги. Затем они поместили позади висящей в воздухе свечи фотографию с текстом из Библии, приняли коленопреклоненную позу и в два голоса начали молиться. И хоть нелегко им было вспомнить слова, которых они не произносили долгие годы, молились оба вслух и с чувством. Перед их глазами стояла Земля, плывущая в пустоте, зеленый укутанный облаками шар; они спрашивали себя, где пределы Божьей власти, не дерзают ли они преступить их и не впадают ли в грех, переходя границы, положенные смертному Господом.
Бартелеми перестал вращаться: ему вдруг стала отвратительна его фантастическая, пляшущая на стене тень. Он начал молиться – сначала мысленно, потом едва слышным шепотом, затем его голос окреп и присоединился к голосам друзей. Бартелеми тоже молился вполне истово. У каждого из них было свое понимание Бога, впрочем, полной ясности в концепции божественного не имелось ни у кого. Но у них была одна родина, Земля, а в этом мире все люди, когда им угрожала опасность, обращали взоры к незримому властителю. Бартелеми не мог не помнить об этом. Быть может, дело и выгорит, – думал он, но было и другое. Молитва в дрейфующем звездолете с мертвыми приборами и неподвижными стрелками была делом мирным и чистым. Возможно, повторял он себе, иррациональное поведение вызовет реакцию иррационального мира: Бог даст физикам то, чего они ждут, верующим то, чего они страждут, лишь бы веровали они с надлежащим пылом.
С того момента, как заглохли двигатели, перестав сотрясать своим воем кабину звездолета, у них впервые не было страха. Правда, и особых надежд тоже. Они просто ждали. Андре продолжал обмахивать пламя свечи. Потом дунул на нее и погасил – было приятно и странно находиться здесь, висеть в воздухе, вдыхая запах горячего воска. Бартелеми включил свет, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом бросились к приборам. Стрелки с места не двинулись. Даже не вздрогнули. Они попытались запустить двигатели, но ничего не вышло. Они снова молча переглянулись. Затем привязались к койкам, опять погасили свет и долго лежали, устремив взгляд в черный потолок, едва подсвеченный красными контрольными огоньками.
– Спокойной ночи, – произнес Гийом.
– Может, это случится ночью, – добавил Бартелеми.
Впервые после аварии они спали без кошмаров.
Проснувшись, они выпили через соломинку горячего кофе, вымыли сферические чашки, поставили их на место и уселись в воздухе. Ни один не решался заговорить.
– Не сработало, – наконец выдавил Андре.
– Угу, – мрачно подтвердил Бартелеми.
– Мы постучались не в ту дверь, – сказал Андре.
– Быть может, лучше было превратиться в мусульман или буддистов…
– Буддисты не верят в чудеса, – наставительно заметил Бартелеми.
Снова воцарилась тишина.
– Быть может, наши молитвы взаимно уничтожились? В какой вере ты рожден, Гийом?
– Мои родители были протестантами. Кальвинистами.
– А твои, Бартелеми?
– Я – еврей.
– А я католик. Полагаю, нам следует перерезать друг другу глотки.
Они переглянулись и расхохотались.
– По правде говоря, мы были дураками, считая, что Господь вот так возьмет и поможет трем проходимцам вроде нас. Мы недостаточно сильно верим в чудеса.
– А теперь стали верить еще меньше.
– Ну что, снова за работу?
Они огляделись: множество табло, бесконечные цветные проводки, бегущие по стенам кабины, и экраны, – мутные, как глаза мертвых рыб. У них даже пальцы свело при одной мысли, что надо брать в руки отвертки и крутить несчетные винты.
– Поставьте себя на место Бога, – вдруг сказал Андре. – Я не теолог, но подозреваю, наши молитвы только привели его в раздражение. Нам хотелось всего-навсего попользоваться его безграничным могуществом.
– Это мы слыхали, – перебил его Гийом.
– Мы постучались не в ту дверь, а все от излишней гордыни. Мы думали ввести в машину молитву и пламя плохонькой свечи, чтобы получить на выходе добрую тягу, которая выведет нас на должный путь. Детский сад.
– По-моему, я это уже говорил, – пробурчал Бартелеми.
– Попытка не пытка, – продолжал Андре. – Теперь представьте, что Бог готов помочь нам, но обходным путем, так, чтобы об этом не особенно знали, как если бы тягу вместо него создал кто-то другой. Короче, нам надо постучать в другую дверь. В ту, что напротив. Почему бы не попробовать магию?
– Колдовство, – хмыкнул Гийом. – Ересь.
– Нет, если намерения наши чисты.
– Теперь иезуитство, – простонал Бартелеми.
– Бартелеми, кое-кто из ваших рабби занимался магией. Вспомните о раввине Лебе. А сколько умнейших и выдающихся священнослужителей занималось алхимией и белой магией? Что касается протестантов…
– Они жгли колдуний в Салеме, прости нас Господи.
– Один – ноль в пользу Андре, – провозгласил Бартелеми. – Почему бы и впрямь не попробовать? Я знал одного теоретика, специалиста по асимметричным полям, который верил в силу крови рыжей курицы, разбрызганной в полночь на поле с волчьими зубами.
– Он пробовал сделать это? – поинтересовался Гийом.
– Насколько я знаю, нет. Боялся все-таки…
Андре нахмурился.
– Плохо, что в библиотеке звездолета не бог весть сколько магических заклинаний.
– Может, попробуем что-нибудь изобрести? – с надеждой предложил Бартелеми. Его черные глаза сверкнули любопытством.
– И аксессуаров маловато. Где мы возьмем волчьи зубы?
Они размышляли в полной тишине целых три часа. Потом Бартелеми проплыл в направлении пола, открыл люк и в нем исчез.
– Куда это он? – спросил Гийом.
– Надо думать, на прогулку, – усмехнулся Андре.
Им пришлось ждать долго. Трюмы были весьма невелики, но там ждало своего часа множество самых разных вещей – инструментов, оснастки, консервов, книг, фильмов, государственных флагов, предназначенных трепыхаться в водородной атмосфере ледяных планет, лекарств, оружия, горелок (вот только где найти сейфы для вскрытия?), комбинезонов и игральных карт.
Бартелеми возвратился с внушительным фолиантом в руках, дюжиной банок консервов и еще с тюбиками и флаконами, изъятыми из аптечки. Обложка книги была разодрана, а сам Бартелеми скалился во весь рот.
– Ну и что? – вопросил Гийом.
– Честное слово, везуха, что вспомнил об этой книженции. Старинное издание «Улисса», которое я всегда таскаю с собой. Ее переплел мой приятель. Обложка растрепалась, и угадайте, что он налепил на обороте? Страницу из «Альберта Великого».
– А что это такое? – невинным голосом спросил Андре.
– Своего рода сборник магических заклинаний. Между прочим, до известных времен пользовался грандиозным успехом.
– Ладно, – заметил Гийом, – вопрос в том, подходит ли нам данный отрывок.
– Не знаю, – честно признался Бартелеми. – Надо осторожно отклеить этот лист и выяснить, что позади.
Они проделали это с помощью водяного пара, который собрался непроницаемым облаком в центре кабины. Чтобы избавиться от него, пришлось понизить температуру. Облако выпало мелким дождиком и промочило их до костей. Отчаянно ругаясь, они поместили хрупкий листок бумаги на стекло, словно драгоценный образец исчезнувшей флоры. На обороте листка ничего не было. Только белизна. Наверно, им кончалась глава. На лицевой стороне едва читались неясные рекомендации, призывы к осторожности и несколько ужасающих по форме и непонятных по содержанию предупреждений.
Они кружком уселись в воздухе. В полном отчаянии.
– Сожалею, – сказал Бартелеми.
– Ну это зря, – ободрил его Гийом.
– Подождите, – воскликнул Андре. – В трюме есть и другие книги. Может, поработаем со всеми?
Бартелеми усмехнулся.
– Почему бы и нет? – сказал Гийом. – Хоть время убьем.
Андре бросился в трюм. Двое оставшихся прислушались к глухим ударам. Впечатление было такое, что за переборкой сталкивались миры, возникали и гибли вселенные.
Наконец Андре кометой вылетел из трюма, толкая перед собой ворох бумаги, картона, чернил и клея.
Они принялись за работу. Они многое узнали об обложках и искусстве переплета, и вскоре научились отличать хорошую книгу от дешевки. Вторые им нравились больше, их было легче потрошить. Под обложками обнаружилась чистая бумага, обрывки газет, таблица логарифмов и другие куски альманаха, который особо привлек их внимание.
Вдруг Андре издал торжествующий клич.
– Смотрите! – вскричал он.
Это был отрывок статьи. Бумага давно пожелтела, а шрифт выглядел достаточно старинным. В статье говорилось о черной магии и о способе вызывать высших и низших демонов, о заклинаниях и пентаграммах. Меловой круг, дверь в иной мир, запретная черта.
– У нас нет мела, – сказал Гийом.
– Изготовим! – рявкнул Бартелеми. Он схватил флаконы и тюбики с лекарствами. – Мы можем получить карбонат кальция. А может, нам вовсе и не нужен мел.
Андре расхохотался.
– Ты что, собираешься рисовать магический круг шариковой ручкой?
Они изготовили мел. Это оказалось детской забавой, лаборатория корабля была прекрасно оборудована. Под конец они держали в руках белую палочку очень тонкого состава.
– Осмелюсь предположить, – засмеялся Андре, – что наш мел превосходит натуральный.
Троица освободила центр кабины и заспорила, кому читать заклинание.
– Моя идея, – заявил Бартелеми.
– Зато я нашел заклинание, – возразил Андре.
В конце концов стали тянуть жребий.
Читать досталось Андре.
Остальные отплыли в стороны, уступая ему место. Андре опустился на колени и медленно начертал неровный круг. Затем с усердием скопировал с пожелтевшего листка несколько фигур, разместив их по диаметру.
– Гасите свет, – приказал он и зажег свечу.
Он тихонько дул на огонек, чтобы тот не угас, и одновременно пересохшим горлом бормотал странные слова, путаясь в жутком нагромождении гласных и согласных, спрашивая себя, имеют ли значение ударения и достаточна ли его вера в то, что он делает. Пламя свечи съежилось. Во мраке едва различались еще две фигуры, которые едва дыша таращились на него, изредка шумно сглатывая. В круге что-то было. Он чувствовал это спинным мозгом. Возможно ли, подумал он, чтобы империя низших демонов простиралась так далеко в пространстве и во времени; разве их не смело дыхание звездолетов, не стерло мерцание осциллографов, не разогнали математические символы?..
– Выслушайте меня, – произнес он, – тот, который в круге по моей воле. Выслушайте меня, хотя я не верю в ваше существование. Мы трое людей с Земли. Мы заблудились в пространстве. Мы просим вас о помощи, подтолкните нас, чтобы мы могли добраться до родной планеты. Мы готовы отдать вам в обмен все, чем владеем.
Ожидаемого хихиканья не последовало.
В его голове пронесся табун сумасшедших мыслей. А вдруг демон явился из иного мира, а вовсе не с Земли, а вдруг он утащит их в свои владения, в ледяной мир, обращающийся вокруг Сатурна, где им уж точно конец? Везде ли одинаковы ад и Небо?
А вдруг существо, ждущее в меловом круге, потребует их души в уплату за возвращение на Землю? Согласятся ли они на такую жертву? У кого хватит на нее духу? Кто знает… Можно ли обмануть демона? Вечная проблема.
– Вашей помощи, – повторил он, – вашей помощи…
Его терзал ужас. Ужас абсолютный и безграничный, ужас оказавшегося в темноте ребенка, прислушивающегося к шорохам. Он ничего не услышал – ни смеха, ни отклика, не увидел ни проблеска света – только шевелились тени Гийома и Бартелеми, да доносилось их чуть слышное дыхание, будто падали листья на осенней Земле, на прекрасной рыжухе Земле, на которой было так приятно лежать. Эта мысль посетила одновременно всех троих. Они ничего не чувствовали. И вдруг корабль вздрогнул. Вначале они ощутили едва заметную вибрацию. Вернулись на законные места верх и низ. Снова появился вес, но они еще были перышками, клочками бумаги, пушинками одуванчика…
Они стали медленно дрейфовать – к переборке… к полу… снова к переборке… Движение было удивительно медленным – казалось, до далеких металлических континентов придется плыть века. Потом движение ускорилось.
Сомнений больше не было. Корабль двигался. Двигался все быстрее.
– Мы победили! – вскричали они хором.
Они принялись прыгать. Они чувствовали – к ним, как старая привычка, возвращается вес. Они снова могли играть мускулами. Они сделали несколько неуверенных шагов. Они с хохотом шаркали ногами по полу.
– Куда мы движемся? – спросили все трое.
Штурман Гийом бросился к своему креслу и ласково погладил полированную поверхность мурлыкающего компьютера. Набрал вопрос и получил ответ.
– К Земле, – сообщила машина.
Троица переглянулась.
– Немыслимо, – пробормотал Гийом.
Повисла нехорошая тишина.
– Помолчи, – шепнул Андре. – Он может нас услышать и обидеться.
– Как его зовут?
– Понятия не имею. Впрочем, какая разница. Он выручил нас.
– Еще нет, – возразил Гийом. – Я не могу в это поверить. Не могу поверить, что люди средневековья были правы. Не могу поверить, что мы сами как в средневековье, что все это было забыто, и мы вновь открываем забытое.
…День ото дня Земля росла на их экранах: булавочная головка, шарик, золотистый или темно-синий плод, весь в пестрых бликах. Потом они увидели Луну. Траектория их движения была математически безупречной. Они мечтали, как однажды огромная невидимая рука усадит их на зеленый луг. Или, вдруг оробев, оставит на подходе к Земле, а они вызовут оттуда базу, и когда за ними прилетят, поведают спасителям свою историю.
Но иногда сомневались, стоит ли ею делиться. Они обсуждали этот вопрос очень долго, но к согласию не пришли. Они часто меняли мнение и бросались защищать ту точку зрения, которую разносили часом раньше. Отыскивались все новые «за» и «против».
– Это очень важно, – горячился Андре. – Мы не имеем права умалчивать об этом.
– Нам не поверят, – возражал Гийом. – Кстати, может он и не хочет вовсе, чтобы о нем упоминали.
Запутавшись в предположениях насчет могущества заклинания, они сделали попытку провести анализ качеств мелового круга, и незаметно для себя оказались в небе Земли.
Тут Пятом заметил кое-какие странности.
– Небо пустое, – сообщил он. – Никаких ракет. Никаких спутников.
Трое склонились над экранами. В небе было чисто. Но планета была несомненно Землей. Они узнали очертания континентов и облака – лицо и маску планеты, – внутренние моря, сверкающие, как глаза среди гор-век. Корабль тормозил. Они тихо опускались вниз.
– Ничего не узнаю, – сказал Гийом. – Америка. Должны же быть видны города!..
Спустя несколько часов они проплыли над Европой. Они летели совсем низко, за обшивкой свистел воздух.
– И я ничего не узнаю, – странным голосом проблеял Андре.
Стрелка альтиметра была почти на нуле. Они уже различали леса, пашни, непривычные постройки. Потом увидели город. И поняли, что именно он был их целью. Город под ними выглядел невероятно. Низенькие дома лепились друг к другу так, что невозможно было различать улочки. Они спустились еще ниже и увидели толпы странно одетых людей, горбатые крыши зданий их поразили. Над городом возвышались башни из резного камня, вокруг вились крепостные стены, и им показалось, что они поняли.
Они уже не сомневались, что поняли, когда увидели оживление в городе и костры на главной площади, принятые ими поначалу за прожекторы. Корабль был достаточно низко, чтобы рассеялись последние сомнения. Они почти слышали рев толпы, звон колоколов и лязг оружия, ударявшегося о стены.
Они плыли над самой землей. Корабль опускался медленно, словно воздушный шар.
– Время, – прохрипел Гийом. – Не только пространство, но и время. Он приволок нас к себе.
– Как они нас примут? – сипло спросил Бартелеми.
Остальные пожали плечами. Дым костров заволок экраны.
В это мгновение из почти стершегося под их ногами мелового круга донесся гнусный, издевательский смешок.

Жерар Клейн. Ад есть ад (перевод А. Григорьев) 

Когда показатели адского производства поползли вниз и дьяволу пришлось уволить несколько бригад демонов второстепенных секторов, погасить несколько печей и отказаться от части дивидендов, положенных ему по Великому Контракту, хозяин подземной гостиницы забеспокоился. Ему сообщили, что за последние годы было немало кризисов, что кривые беспорядочно прыгали то вверх, то вниз, а периоды упадка сменялись периодами такого притока сырья, что приходилось нанимать либо демонов с сомнительной репутацией, либо старых, либо пенсионеров, а то и членов профсоюза – и все это ради удовлетворения требований клиентуры, жаждущей искупления грехов. Дьявол возразил, что на этот раз кризис вызван причинами организационного порядка, что пора проявить изобретательность, иначе придется закрыть одно из самых процветающих предприятий во Вселенной со дня творения.
Весь ад содрогнулся. Были составлены отчеты – в основном они носили обнадеживающий характер. Количество осужденных на вечные муки оставалось еще довольно высоким, но предусмотрительный дьявол думал о будущем своего предприятия и с горечью отмечал, что количество усопших, которых Харон подвозил к вратам ада, постоянно уменьшалось. Он долго раздумывал над этой проблемой, но так и не разобрался в ней, пока однажды, прогуливаясь по улицам большого города, не украл из чьего-то портфеля экономический журнал и не узнал, что с подобными трудностями сталкивался не он один. Автор статьи подробно разбирал судьбу ремесленных мастерских и семейных предприятий, которые с момента своего основания росли, не меняясь по существу, и постепенно превратились в огромные фирмы, страдающие от устаревшей структуры и устава.
Дьяволу не хватило мужества реорганизовать подземную гостиницу. Надо было проводить децентрализацию (так утверждал экономист), а Люцифер предпочитал править единолично. К тому же дьявол мало смыслил в принципах организации крупных современных фирм. Статья повергла его в тоску, однако не заставила применить для реформы ада принципы тейлоризма.
Все бы так и осталось без изменений, ибо дьявол в ярости разодрал когтями злополучный журнал, но в последний момент его взгляд упал на страницу рекламы. «Ваша клиентура редеет, – взывало объявление, – значит пора звонить нам!»
Дьявол прочел предыдущую страницу и выяснил, что можно получить приличный доход, потратившись на научный анализ нерентабельности своего предприятия. Серьезный журнал не мог публиковать несерьезных вещей. Окончательное решение он принял, прочтя два или три письма Президенту-Генеральному Директору фирмы «Феникс и К°», где в довольно плоских выражениях выражалась благодарность за полезные услуги. Одно из писем было подписано известным дельцом в области гостиничного дела. В нем Люцифер увидел собрата, а не конкурента, поскольку тот сдавал номера на день, на неделю, на месяц, но не на вечность.
Вначале дьявол не счел необходимым звонить. Он решил, что размеры его предприятия и неброская слава вполне говорят сами за себя. Стоит заметить, что в последние четыре или пять веков дьявол несколько отошел от дел, сочтя бесполезным самому заниматься теми областями, за которые отвечали весьма компетентные специалисты, а потому не очень разбирался в современных обычаях.
Он запомнил адрес и тут же материализовался в приемной шефа «Феникса и К°» прямо перед хорошенькой секретаршей последнего с намерением слегка напугать ее.
Хотя в момент его появления грянул гром, вспыхнули молнии, а сам он предстал в черном облегающем одеянии с пурпурным капюшоном (по флорентийской моде), не забыв о рогах и копытах, юная машинистка едва подняла голову.
Увидев его, она состроила гримаску, тут же сменившуюся профессиональной улыбкой.
– Здравствуйте, месье, – сказала она. – Я не заметила, как вы вошли. Ах, вижу. Вы иностранец. Чем могу быть полезна?
Дьявол откашлялся, чтобы прочистить горло, что-то пробормотал, ибо рассчитывал, что встреча произойдет по-иному, и наконец объяснил, что желает видеть директора.
Он чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку кондиционеры быстро разогнали запах серы, а холодный свет люминесцентных ламп слепил глаза. Он мог с наслаждением окунуться в жидкую платину, но эти белые холодные факелы раздражали его.
– Боюсь, прямо сейчас это будет невозможно, – ответила блондинка-секретарша. – Господин Феникс очень занят. В данный момент он проводит совещание. Могу назначить вам время, но порекомендовала бы для начала обратиться в нашу коммерческую службу.
– Я всегда обращаюсь только к верхам, – сухо возразил дьявол. – Не в моих правилах общаться с подчиненными. Думаю, вот это поможет устроить наши дела?
Он извлек из воздуха и небрежно бросил на стол секретарши кошелек, сплетенный из металлических нитей и наполненный новенькими дукатами. Кошелек был еще горячим, ибо только что вышел из адских печей, а потому выжег нестираемое пятно на деревянной столешнице. Дьявол надеялся на психологический эффект – некую смесь ужаса и алчности.
– Вы что-то уронили, – воскликнула блондинка. Она протянула руку, схватила кошелек и ловко протянула дьяволу. – Возьмите.
– Оставьте себе, – небрежно процедил дьявол.
– О! Здесь старинные монеты. У меня есть приятель, который собирает коллекцию. Спасибо, месье.
Дьяволу даже не захотелось произносить заклинание, которое по традиции обратило бы эти монеты в прах через несколько часов.
– Итак, что с нашим рандеву? – с надеждой спросил он.
– Вы заполнили формуляр?
Он отрицательно покачал головой.
– Не понимаю, чем занята служба приема, – секретарша поджала тщательно накрашенные губки: по последней моде они были очень бледными.
Она протянула ему розовый бланк с мелким шрифтом.
– Заполните, пожалуйста.
– Это так необходимо?
– Просто обязательно.
Дьявол не стал спорить. В конце концов, он нуждался в этих людях, а не они в нем. Он уселся за столик и подробно ответил на вопросы. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не солгать, понимая, что специалистам следует предоставить точные данные – вопреки общепринятому мнению надо заметить, что дьявол далеко не глуп.
Вначале все было просто. Потом пошли затруднительные вопросы. К примеру: «Численность вашего персонала?» Персонал ада весьма велик, но дьявол не знал, как сказать об этом. Поэтому начертал над пунктирной линией знак алефа, надеясь, что в «Фениксе и К°» знают о работах Кантора. На вопрос: «Род деятельности?» он написал ответ своим странным почерком, похожим на зубцы пламени: «Искупление грехов всех видов». Затем поспешно стер запись и написал: «Лечение моральных отклонений методом различных наказаний». Такая формулировка выглядела более научной.
Он пропустил вопросы, где требовалось дать краткий анализ последних балансов. Не уточнил и своего банковского положения.
Дьявол долго раздумывал над строкой, где следовало зачеркнуть ненужные оценки:
«Каково положение вашей фирмы – среднее, трудное, тяжелое, отчаянное?»
Он долго боролся с гордыней и наконец выбрал одну оценку – отчаянное.
Прямо под подписью оставалось пустое место. Дьявол осведомился у секретарши, для чего оно.
– Для специальных пометок… У вас срочное дело?
Дьявол кивнул.
– Так и напишите. Тогда шеф примет вас недели через три.
– Очень срочное.
– Две недели.
– Исключительно срочное.
– Так и напишите.
Тут ему на помощь пришло дьявольское вдохновение.
– Послушайте, дело жизни и смерти.
– Все говорят так.
– Но это правда!
– Посмотрю, что можно для вас сделать, – устало произнесла секретарша. Она нажала несколько клавиш на аппарате, стоявшем перед ней. Из зарешеченного отверстия донесся низкий величественный голос.
– Среда, – сообщила она дьяволу после непонятных переговоров. – Одиннадцать часов.
– Хорошо, – дьявол поклонился с подобострастной ужимкой.
– Но встреча с господином Фениксом состоится только в том случае, если ваша просьба будет принята к рассмотрению после изучения существа вашего дела.
– Понятно.
– Не опаздывайте.
– Я являюсь в тот час, когда меня зовут, – удовлетворенно осклабился дьявол.
Он осторожно прикрыл за собой дверь и дошел по коридору до лифта.
– Подвал, – приказал он удивленному лифтеру.
Когда они спустились в подвал, дьявол щелкнул пальцами, и лифт начал настоящий спуск.
В среду, ровно в одиннадцать часов, дьявол материализовался прямо перед второй дверью, обтянутой кожей и украшенной позолоченными гвоздями, которая отделяла его от святая святых. «Оставь надежду всяк сюда входящий», – весело насвистывал он модную в аду мелодию. Дьявол тихо постучал в дверь.
– Войдите, – дьявол уже слышал этот низкий голос.
Он толкнул дверь и сделал несколько шагов. Его раздвоенные копыта утонули в толстом ковре из чистой шерсти.
Кабинет был громадным. На затянутых белым шелком стенах висели ценнейшие, со вкусом подобранные гравюры. Если не считать нескольких шкафов, вся обстановка состояла из гигантского полированного стола, на котором покоились три телефона – белый, черный и красный, лежала пара книг в кожаных переплетах конца XVIII века и стопка финансовых журналов под медной лампой с матовым абажуром. Остальные предметы – коробка резного серебра с сигарами, тяжелая зажигалка такой же работы, стопка бумаги, записная книжка в потрепанной кожаной обложке, юридический справочник, бронзовое пресс-папье в виде обнаженной женщины, распростершейся среди роз, шариковая ручка из чистого золота – как бы терялись в безбрежной пустыне темной лакированной столешницы. За столом в кресле модерн восседал сам господин Феникс. Это был человек весьма приятной наружности с загорелым лицом, чуть отвисшими губами, обширной лысиной и орлиным носом. Только глаза его были жесткими и колючими. Одет господин Феникс был изысканно. От него веяло спокойной уверенностью и почти отеческой снисходительностью.
Позади него на полках стояли книги с закладками.
Дьявол рухнул в низкое кресло возле самого стола и тут же ощутил неприятное чувство униженности. Квалифицированные психологи не один месяц выбирали высоту этого кресла.
– Вы знаете, кто я? – напрямик спросил дьявол.
– Разумеется, – ответил его собеседник.
Дьявол выпятил грудь, но бизнесмен продолжил:
– Я знаю, что вы руководите предприятием, попавшим в затруднительное положение. Знаю, что вы перестали спать. Успокойтесь. Феникс займется вами. Мы скажем, что именно у вас не ладится и что следует делать. Как вам известно, главной целью маркетинга является изучение и экономическая оценка клиентуры, которой имеет смысл предлагать товар, чтобы его купили, или тщательный анализ сопротивления, которое оказывает покупатель введению на рынок товара или услуги, и устранение причин этого сопротивления. Работы наших предшественников позволили нам достичь такого уровня совершенства, что…
– Я говорил не совсем об этом, – перебил его дьявол. – У меня совершенно иная проблема.
– Мне нравятся ваши слова, месье. Нет двух одинаковых предприятий. Нет двух схожих проблем. Я всегда повторяю: нам нужно новое и самое новое. Феникс не боится трудностей.
– Конечно, – согласился дьявол. – Перейдем к делу. Что от меня требуется?
– Прежде всего надо составить контракт с вашей службой жалоб.
– У меня нет службы жалоб. Я имею огромный опыт в составлении контрактов. И занимаюсь этим сам.
Собеседник откинулся на спинку кресла.
– Дорогой мой, вы говорите всерьез?
– Всерьез. У меня совершенно отсутствует чувство юмора.
– Ладно. Это мы обсудим попозже. Перейдем к вашей проблеме.
– Как вы понимаете, это должно остаться между нами…
– Разумеется.
– Итак по некоторым признакам вы поняли, что я дьявол.
– Моя профессия требует проницательности.
– И это вас не удивляет? – дьявол был оскорблен.
– Нам случается видеть здесь тех, кто, по вашему мнению, никогда и не должны были бы появляться у нас. С виду солидные состояния, отличные репутации…
– Неужели и мой…
– Простите?
– Мой хозяин, – закончил дьявол. Он совсем забыл о нем.
Господин Феникс порылся в памяти.
– Нет, нет. По крайней мере, в ближайшем прошлом его здесь не было. Но мы часто имеем дело с его представителями.
– Вот и отлично, – с облегчением вздохнул дьявол, узнав, что находится в приличной компании.
– Угощайтесь, – предложил господин Феникс, открывая серебряную коробку с сигарами.
– Очень любезно с вашей стороны, – усмехнулся дьявол, беря гаванскую сигару и раскуривая ее щелчком пальцев. – В мои обязанности входит управление адом. Поверьте, особого удовольствия мое дело мне не доставляет, хотя эта сторона дела меня не слишком волнует. Но сейчас, особенно после последней мировой войны, поток клиентов упал невероятно. Я даже сказал бы – катастрофически упал. Словно мой спектакль больше никого не интересует. Словно люди как-то разом стали в массе своей добродетельными. Но я-то знаю, что это не так. Поэтому я и явился к вам, чтобы вы исследовали отношение людей к аду и сказали мне, в каком направлении я должен приложить усилия, дабы добиться лучших результатов. В случае неуспеха мой Контракт может быть пересмотрен, и я некоторым образом окажусь без работы…
– Гм… гм, – задумчиво протянул господин Феникс. – Полагаю, вам нужно исследование по проблемам Зла и Искушения в мировом масштабе.
– Вот именно, – подтвердил дьявол. – Кризис стал всеобщим. Естественно, извечно католические страны вроде Италии и Канады не доставляют особых хлопот. Но это еще не причина, чтобы забывать о них.
– Понятно, понятно, – господин Феникс потер руки. – Думаю, мы в состоянии организовать это. А не могли бы вы сформулировать вашу проблему поточнее? Смею предположить, что пока делом не занялся Феникс, вы человек… кхе… кхе… наиболее информированный в этой области.
– Я много думал об этом, – хмыкнул дьявол. – Похоже, мои трудности проистекают от того, что ослабело чувство ответственности. Несколько миллионов лет назад в Великом Контракте был заложен принцип разделения полномочий Неба и Ада. Там указан и критерий отбора в каждое из ведомств. В ад могут отправляться только те люди, которые сознают свои преступления и несут за них ответственность. Таких все меньше и меньше. Осмелюсь даже заметить, что вновь прибывающие не вполне здоровы душевно.
Такое положение дел происходит от множества причин. Во-первых, падение добрых моральных устоев, которые были издревле установлены при моем участии. В прошлом люди совершенно точно знали, когда совершают грех, а поскольку не могли противиться падению, то автоматически переходили в разряд моей клиентуры. Сейчас они не изменили своего образа жизни, но поскольку разучились отличать зло от добра, они проскальзывают у меня меж пальцев.
Кроме того, они стали больше путешествовать. Никогда не удастся установить, сколько вреда принес технический прогресс таким институтам, как ад. Я, конечно, придумал различные виды морали для различных уголков Земли. А из-за путешествий люди выяснили – по недомыслию они лишены релятивизма мышления, – что эти виды морали исключают друг друга, а иногда и просто противоречат одни другим. Из этого они сделали выводы, при мысли о которых у меня на глаза слезы навертываются…
Дьявол извлек огромный асбестовый платок и шумно высморкался.
– Но самым серьезным, самым трагическим является вмешательство психологов. Ох, как мне хотелось бы заполучить в свои руки и Фрейда, и Ренка, и Адлера, и Юнга. Это они показали людям, что такое человек в своей сути. Они поставили людей лицом друг к другу, объяснили им, что, скорее всего, они просто больны, что им, быть может, следует полечиться, но что они ни в коей мере не виноваты, что древний комплекс вины, который веками с любовной заботой взращивался в адских теплицах, был худшей из лихорадок, лихорадкой скрытой, заразной, злокачественной, но все же излечимой. Они сделали людям прививку против чувства вины и теперь жалеют преступников, окружают их вниманием и предупредительностью, казнят их почти тайно, если считают, что это все-таки надо сделать, и вдобавок испытывают по этому поводу угрызения совести. Будь это гласом нечистой совести, я мог бы кое-что подсказать судьям и палачам – у меня накопился приличный опыт, – но нет, в их поступках нет ни грана совести.
А теперь еще пришел черед социологов. Они уже давно норовят возложить на все общество ответственность за дурное поведение каждого отдельного человека. И им верят. Это просто ужасно. Естественно, у меня появилась надежда заполучить в ад целые народы. Но тут на первое место выволокли роль истории и экономики. Увы, мы живем в печальную эпоху. Неужели я зря гнул спину в Изначальные Времена, вдалбливая основополагающие принципы в головы молодежи?
Господин Феникс кивнул с сочувственным видом.
– Итак, я вижу, чем предстоит заняться. Мы проведем исследования, чтобы выявить различные виды поведения, которые люди считают отвратительными, предосудительными, одним словом, дурными. Наши специалисты подготовят вопросник, переведут его на дюжину-другую языков и выявят слои населения, которым эти вопросы следует задать. Мы составим масштабные графики Линдсея, заполним карты, выведем нимбограммы. Мы используем Науку. И начнем с нескольких расширенных тестов. О, это будет великолепное исследование. Я счастлив, что вы обратились именно к нашей фирме.
Поток технических терминов обескуражил дьявола.
– Безусловно, – продолжал господин Феникс, – я не могу гарантировать, что мы что-нибудь обнаружим. Мы проведем научную работу и только тогда сможем судить о результате. С другой стороны, выводы фирмы могут и не дать вам направления, позволяющего вернуть ваше предприятие на верный путь. Такое бывает, редко, но бывает. Однако в любом случае вы лучше узнаете свою клиентуру, и не только через окошечко кассы, а как бы в срезе ее реальности (в голосе господина Феникса звучали нотки вдохновенного пророка). Вы прозондируете почки и сердца, все земные царства будут у ваших ног, вам откроются мотивы всех поступков. Из прошлого вы извлечете урок на будущее.
– Мне нужно вовсе не это, – запротестовал дьявол.
Господин Феникс взбил воздух холеными мягкими ручками и торжественно произнес:
– Начиная с сегодняшнего дня спите спокойно. Что касается вознаграждения, мы представим счет на две трети суммы. Остальное вы заплатите нам наличными. Сами понимаете, налоги.
Дьявол двусмысленно ухмыльнулся.
– Полагаю, работа по моему заказу является подсудным деянием, господин Феникс. Буду счастлив видеть вас среди моих клиентов.
– Об этом не может быть и речи! – вскричал господин Феникс. – Юриспруденция в этом отношении категорична. Наши взаимоотношения строятся только на деловой основе. Они ни в коей мере не требуют от меня сообщничества. С другой стороны, ваша деятельность общепризнана и определена рамками регламентирующих ее законов. Поверьте, я не забыл об этой стороне дела. Я даже заручился поддержкой иезуита в качестве технического советника.
Дьявол посерел.
– Ну что ж, полагаю, придется пройти и через это.
Господин Феникс профессионально улыбнулся.
– Мы предоставим вам вопросник, как только наши службы составят его. Нам, наверно, придется встретиться с некоторыми из ваших подчиненных и уточнить детали…
– Велю Мефистофелю и Вельзевулу созвониться с вами, – покорно кивнул дьявол.

Вопросник был в своем роде вершиной подобных документов. Таким же образцом могли послужить тесты, предшествовавшие его составлению. По жребию было отобрано некое количество обычных людей, которым был задан вопрос, что те считают самым предосудительным. Какое-то время они размышляли, почесывая в затылке и заставив работать воображение. Ответы были рассортированы, проанализированы, классифицированы. Наиболее абстрактные были отброшены, поскольку относились к надуманным и не соответствовали глубоким убеждениям. Осталось немногое. Больше всего ответов касалось дурного обращения с животными, по отношению к людям снисходительности было куда меньше. Было также отмечено, что опрошенные стремились обелить себя и охотно взваливали ответственность за наихудшие преступления на себе подобных.
Опрошенные в большинстве отвечали без особых возражений. Как правило, они оказывались многословными, надиктовывали целые страницы текста по вопросам, где ответ в принципе сводился к зачеркиванию ненужных вариантов. Надо заметить, что опрашивающие представлялись не в качестве посланцев ада, а демонстрировали красивые визитные карточки «Лиги За Моральный Прогресс» или называли себя приверженцами придуманных специально для данного случая религий – кстати, некоторые из них начали действительно распространяться в обществе, и кое-кто из опрашивающих отказался от роли служителя науки, чтобы заняться более доходным ремеслом пророка. Все это было опубликовано в двенадцати огромных томах, изданных Фондом Феникс. Эти тома, несмотря на их стоимость и малопривлекательные математические выкладки, до сих пор являются бестселлером.
Стоит также напомнить молодым поколениям, что этот опрос решительно продвинул развитие наук о человеке и позволил заложить основу того, что позже получило название Принципа Фундаментальной Безответственности. Когда правительства поняли, какую пользу можно извлечь из результатов Операции Очищения (так ее называли в газетах), они превратили «Феникс» в международную фирму и поместили ее под контроль ООН. Дьявол потребовал разрыва контракта, но Международный суд в Гааге отверг его притязания во имя высших интересов сообщества. Но это уже иная история.
Когда дьявол вернулся в назначенный день, господин Феникс сиял. Он протянул своему заказчику переплетенный том, где содержались заключения психологов. Дьявол схватил его и принялся читать. Он проскочил главы, посвященные методологии, проигнорировал расчеты, не обратил внимания на общие рассуждения и исключения, но вчитался в рекомендации. И скривился. Рекомендации практически отсутствовали. Огромный отчет всего-навсего констатировал отсутствие какого-либо чувства ответственности почти у всего населения Земли, а то, что еще сохранилось в некоторых людях, рассматривал как «патологию, развившуюся вследствие тяжелых травм, полученных в раннем возрасте».
Дьяволу впору было прийти в ярость. Черты его начали уже искажаться, но именно в этот момент господин Феникс умело раскрыл контракт и показал ему маленькую статью, где говорилось, что «Феникс и К°» не несет ответственности в случае неуспеха. Дьявол спорить не стал. Он помнил об этой статье, ведь он разбирался в контрактах. Более того, жест господина Феникса, подсунувшего ему контракт в самый нужный момент, показался до странности знакомым, хотя он не знал почему.
– Надеюсь, наши услуги вас удовлетворяют? – осведомился господин Феникс.
Дьявол даже прослезился от эдакой подлости.
– Что же мне делать? – наконец пробормотал он. – Где обещанные рекомендации?
– Ну что же, мы провели исследования. Заключение фирмы состоит в следующем – ваша деятельность в настоящих обстоятельствах не имеет шансов на успех. Большего мы сказать не можем, и поверьте, весьма сожалеем об этом.
– Что мне делать? – умоляюще повторил дьявол.
– Смените род деятельности, – цинично улыбнулся господин Феникс. – Производите что-нибудь другое. В наши дни никто не верит в ад. А успех в деле суть результат воздействия на покупателя.
– Я не могу сменить род деятельности, – простонал дьявол. – Мой Контракт в данной области предельно категоричен.
– Разорвите его.
– Придется платить неустойку. У меня безжалостный хозяин.
– Контракт ограничен сроком?
– Боюсь, что нет.
– Тогда я вижу лишь один выход.
– Какой? – нетерпеливо спросил дьявол.
– Обратиться в наш специализированный филиал, занимающийся реорганизацией фирм, находящихся в затруднительном положении.
– Сколько это будет стоить?
– У них особые контракты. Стоимость работы индексируется по увеличению годового оборота.
– Ах так? – дьявол осклабился. – А вы представляете себе мой годовой оборот?
– Должно быть, он велик, – осторожно предположил господин Феникс.
– Я говорил не об этом, а о принятой у нас денежной единице. Боюсь, вы не сможете ею воспользоваться.
– Это не ваша забота. Всегда есть возможность обмена. Например, со странами Востока…
– Во сколько вы бы оценили совесть, господин Феникс, душу?
– По-разному, – не моргнув глазом ответил бизнесмен. – Конечно, совесть епископа или министра идет не по тому курсу, по какому идет совесть мелкого служащего или актрисы. Кроме того, есть значительный индивидуальный разброс. Некоторые души очень быстро обесцениваются.
– Это моя единственная денежная единица, – заявил дьявол.
– Нас это не смущает. Мы разработаем обменный курс. Такова наша профессия.
– Будь по-вашему, – дьявол устало махнул рукой.
– Итак, договорились.

Кабинет по своим размерам ни в чем не уступал кабинету, где дьявол встретился с господином Фениксом. И мебель в нем была такой же, правда с единственным исключением: на столе валялась древняя логарифмическая линейка. Хозяин кабинета был высок и сухощав, с желтым лицом, тонкими губами и проницательными колючими глазами под тонким пергаментом полуприкрытых век.
– Я – инженер, – отрывисто сказал он. Жесты его были быстры и резки. И тем же тоном добавил: – Я организатор.
Дьявол сразу почувствовал – с этим человеком спорить бесполезно.
– У меня не самая простая проблема.
– Изложите ее.
– Мне надо улучшить методы управления адом, модернизировать их. Полагаю, моя просьба вас удивляет, но я готов на все. Я действительно в затруднительном положении.
– К таким делам я привык. Кстати, меня зовут Дедал.
В его голосе не было ни единой насмешливой нотки. И весь его облик свидетельствовал о полном отсутствии чувства юмора. На нем был строгий серый костюм, белая рубашка, серо-синий галстук.
– Думаю, мы кое-что сделаем для вас, – медленно процедил он. – Но обещать конкретный результат не могу.
– Знаю, – в голосе дьявола послышалась горечь.
– Придется откомандировать к вам специалистов. Они должны иметь доступ ко всему.
– Вы считаете это необходимым?
– А как же иначе?
– Дело в том, что ад весьма своеобразное предприятие. Мы очень щепетильны по части наших тайн. И…
– Месье, – резко прервал его Дедал, – наше умение хранить тайны известно всем.
Дьявол смутился.
– Ладно. Тем более другого выхода все равно нет.
– Разумеется, нет. Мы изучим ваши бухгалтерские книги и ваши методы, вашу систему оплаты и найма на работу. Реорганизуем те административные и производственные службы, деятельность которых покажется нам неудовлетворительной. И потребуем от ваших подчиненных безоговорочного сотрудничества.
Дьявол поморщился.
– Не все они отличаются предупредительностью.
– Так растолкуйте им, – по голосу Дедала чувствовалось, что он не примет никаких возражений.
Дьявол спросил себя, а не встретил ли он наконец своего хозяина.
– Кроме того, наше сотрудничество должно завершиться письмом от вашей фирмы с выражением признательности.
– Мы рассмотрим вашу просьбу. Скажу Вельзевулу или Мефистофелю…
И ему пришлось ее рассмотреть. Но много позже.

Тем временем ад прошел реорганизацию. Психологи, инженеры, бухгалтеры, экономисты и сопровождающая их туча секретарш, машинисток, расчетчиков, помощников, поверенных в делах, стажеров и прочей шушеры наводнили мрачные аллеи адского подземелья. Их многое удивляло. В преисподней методы работы не менялись веками. Одних поражало полное отсутствие служб прогнозирования, другие возмутились состоянием бухгалтерии и потребовали установки самого современного компьютера, хотя им неоднократно напоминали, что в графе «Приход» цифры были весьма солидными, а в графе «Расход» стояли сплошные нули. Работа в аду была значительно упрощена. Организаторы предложили новую систему классификации падших душ и даже подготовили шкалу градуировки страданий, намного более эффективную, чем прежде. Они намекнули на использование атомной энергии для подогрева адских печей, но особо не настаивали, ибо эта область была едва известна им самим.
Наконец Дедал потребовал встречи с Люцифером.
– Мы сделали в преисподней все, что было необходимо с человеческой точки зрения, – голос его звучал мрачно. – Ваши помощники, господа Вельзевул и Мефистофель, были удивительно любезны в выражении своей признательности. Однако, боюсь, это не улучшит вашего положения.
– Значит, мой случай безнадежен? – спросил дьявол. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Я этого не сказал, – возразил Дедал. – Я знаю, что надо делать. На Земле у вас нет службы общественных связей. Чего-то такого, что могло бы наставить вашу клиентуру на путь истинный. Я знаю, что вы в принципе откликаетесь на любой призыв, но признайте, до вас трудно добраться. Пора менять это.
– Покончено с магическим кругом, – простонал дьявол, – покончено с заклинаниями, покончено с кровью рыжей курицы…
– Все это кануло в Лету.
– Служба общественных связей, – сказал дьявол, и его лицо осветилось, словно раздули костер. – Гениальная идея. И как это я сам до нее не додумался?
– Даже простейшие открытия требуют применения особой методики, месье, – инженер был безжалостен. – Вот план кампании, которую я вам предлагаю. Надо вернуть людям осознание совершаемых ими преступлений. Надо основать религию.
– Браво, – воскликнул дьявол. – Мне уже надоели черные мессы, жертвы животных, а то и детей или взрослых. В наше печальное время нужно нечто иное. Времена станут веселей и живее!
– Боюсь, вы неправильно меня поняли. Нам надо создать совершенно новую религию, пробудить к жизни новое пуританство, дать людям правила, которые можно нарушать, литургию, которую они могут поносить и проклинать. Их души следует наполнить страхом.
– Хм, – промычал дьявол, – их надо обмануть, надуть, ввести их в заблуждение… Отлично.
– Ни в коей мере, – Дедал был неумолим. – Нужна подлинная религия. Социологи единодушны в своем мнении.
Дьявол нахмурился, лапы его подрагивали, зубы стучали.
– Боюсь, я не очень вас понимаю, – голос его изменился. – Я ненавижу религии. Я… я всегда боролся с ними.
Реорганизатор хохотнул.
– И вы еще удивляетесь, что дошли до жизни такой. Вы сами на себя накликали несчастье. Вы убили курицу, несущую золотые яйца.
– Вы думаете?
– Цифры не лгут.
– Основать религию? Неужели так надо? Не уверен, что смогу ее основать… – Его тошнило при одной мысли об этом.
– Мы берем на себя все. Конечно, дело не совсем обычное, но мы еще никогда не оставляли клиента без помощи.
– Не знаю, должен ли вас слушать, – дьявол дрожал всем телом.
– Я не держу вас. Некоторые наши конкуренты с удовольствием предложат вам менее тернистый путь. Я понимаю вашу сдержанность. Но поверьте, для столь запущенного дела, как ваше, нет легких путей оздоровления.
– Ох! – выдохнул дьявол. И с испугом добавил: – Прошу вас. Приступайте. Мои возражения не имеют под собой научной почвы. Простите меня.
– Прекрасно, – ледяным тоном промолвил реорганизатор, – мы выполним ваши приказания.

И дело было сделано. Несколько месяцев спустя дьявол инкогнито проник в одно из бетонно-стеклянно-керамических зданий, которые выросли почти по всей Земле словно по мановению волшебной палочки. Плотные перекрытия прятали от взгляда Небес верующих, вступавших под своды пирамид, отполированных, как жемчужины, и открывающих взору незапятнанную белизну земли, прошедшей обработку огнем в необъятных печах преисподней. Новая Церковь имела мгновенный и безусловный успех, переманив к себе почитателей столь разных культов как католицизм, вуду, секта Страшного суда, нексиализм, мумбо-джумбо, неоизизм, а также нанеся урон атеистам. Она получила огромные пожертвования, имела в своем активе несколько чудес, а в пассиве несколько крестовых походов. Она была чиста, требовательна, нетерпима.
Итак, дьявол миновал лабиринт, отделявший святая святых от внешнего мира – хитро закрученную спираль, предназначенную отсечь греховное от священного, заглушить шумы внешнего мира и даже воспоминания о нем, подготовить недостойного обитателя Земли к таинствам, которые будут ему открыты. И в этот миг к горлу дьявола подступила мощная волна того тошнотворного состояния, которое было ему хорошо знакомо; она стала почти невыносимой, когда он услышал песнопения и почуял запах дорогих благовоний. «Нужно ли это?» – подумал он. Дьявол с трудом переставлял копыта, боясь идти дальше, а когда увидел обширный многоугольный неф и замершую в религиозном экстазе толпу, распевавшую псалмы, его охватили тоска и ужас и обожгли его изнутри – на него обрушилось невероятное, нереальное одиночество. Даже отсюда его извергли, но стоило потерпеть, ибо все они придут к нему. Он поднял голову и широко раскрыл глаза, все вдруг стало для него окончательно невыносимым. Дух его исполнился редкостным отвращением, глубочайшим сожалением, что он способствовал этому, что почти своими руками создал это, и он проклял советников, желая превратиться в змия, но вдруг им завладело то, что создатели этого храма тщательно рассчитали. Он едва не рухнул на колени и не начал страстно бормотать со слезами на глазах выверенно двусмысленные фразы.
Дух его яростно сопротивлялся. Наконец он бежал с поля битвы. Да, постановка была умелой. Слишком умелой.
И пока он бродил по улицам делового квартала, он сказал себе, что в мире этом невозможно будет жить, ибо не сомневался, что «Феникс, Дедал и К°» создали самую могущественную религию в истории. Его уже не волновало, что адские погреба начнут быстро наполняться. Ибо это тоже было невыносимо.
«Цель не оправдывает средства», – сказал он себе с болью в душе. Он увидел на прилавке журнал, где прочитал злосчастную рекламу, с которой началось его падение. Он с яростью вырвал ее и принялся методично раздирать в клочки, когда его взгляд упал на еще одно объявление.
Он хорошо его знал. Это была реклама «Феникса, Дедала и К°». Но внизу страницы было письмо со знакомой подписью.
«Месье, горячо благодарю вас от имени нашего директора за вашу успешную деятельность в нашем предприятии. До вашего появления условия работы у нас были невыносимы. Понимание наших проблем, проявленное вашими специалистами, позволило решительно улучшить работу нашего административно-технического аппарата. Работа отныне протекает в более комфортных условиях, и я выполняю ее с той радостью, которую полагал навсегда утраченной. Наша клиентура, похоже, тоже довольна улучшениями, проведенными по вашим рекомендациям. Прошу вас, месье, принять и прочая и прочая.
Вельзевул, представитель дирекции «Ад и К°»
Дьявол страдальчески взревел и поднял глаза к облачному небу, призывая его в свидетели своего несчастья. И в это мгновение кто-то похлопал его по плечу. Он обернулся и увидел приятной наружности человека с загорелым лицом, чуть отвисшими губами, обширной лысиной, орлиным носом, но с жесткими и колючими глазами. Одет он был изысканно.
– Я вижу, вас интересуют проблемы организации и исследования мотивов поведения, – сказал он участливым тоном. – Но только не обращайтесь к Фениксу и Дедалу. Мошенники. Обращайтесь лучше к нам.
И воткнул меж когтей дьявола визитную карточку.
Дьявол уронил журнал, когти его разжались, карточка выпала и кружась полетела к далекому ненасытному костру, а дьявол все стоял неподвижно – ноги у него подкашивались, а нижняя губа нервно дрожала.

Жерар Клейн. Голоса Пространства (перевод Н. Галь) 

Впервые я услышал голоса Пространства на борту искусственного спутника, что кружит между орбитами Земли и Луны. На спутнике я оказался потому, что жить на Земле стало невыносимо и захотелось бежать от однообразия и эпидемии сумасшествия, которое подстерегало меня там, на нашей планете. Думаю, вы помните, каковы они были. Годы безумия. Сумасбродство и нетерпимость каждый день грозили войной, и переполненные лечебницы уже не вмещали помешанных.
Но для тех, в ком отвращение не погасило искру жизни, еще оставалось Пространство. Вот где люди еще пытались чего-то достичь. Там, вдали от бессмысленной суеты и угара больших городов, без помех отдавалась раздумьям и работе горсточка людей. Там мы точно знали, каких одолевать противников пустоту, страх, невесомость — и к каким целям стремиться — к Марсу, Венере, Юпитеру, Сатурну, к астероидам, а быть может, и к Меркурию, и к Урану; мы даже мечтали проложить дорогу детям и внукам. Пусть они достигнут звезд.
Наша жизнь была вовсе не так однообразна, как могут подумать. По крайней мере нам она казалась куда увлекательней, чем та, какую мы могли бы вести на Земле. И несмотря на неизбежную строжайшую дисциплину, которой подчинялось все наше существование, мы чувствовали себя свободными, как никогда. Впереди у нас были века научных исследований, наконец-то мы видели звезды, не затянутые пеленой земной атмосферы, заново совершали открытия в пространстве, не знающем тяготения, изучали состояние людей, внезапно поставленных лицом к лицу с миром чуждым и неведомым. Каждый мог заниматься тем, что ему по душе, — и так, не торопясь, в свое удовольствие мы следовали многообразными путями познания. И вот во время одного из таких опытов я впервые услышал голос Пространства.
Специалистом по электронике у нас был Грандэн; он изучал эффект сверхпроводимости, который обнаруживается, когда температура падает почти до абсолютного нуля. Это же явление позволило ему сконструировать сверхточные аппараты и с их помощью тщательно исследовать любую гамму волн, от самых коротких, которые когда-то называли космическим излучением, минуя те, которые наш глаз воспринимает как свет, и до самых длинных. Его чуткие приборы ловили колебания, посланные далекими солнцами тысячи лет назад. На экранах его осциллографов плясали сумасшедшую сарабанду огненные точки, и это значило, что за полтораста тысяч лет перед тем какая-то звезда на другом краю галактики вспыхнула и обернулась сверхновой, прежде чем погаснуть навеки.
Грандэн был худой, сухопарый, странная желтоватая кожа словно бы в трещинах, как будто среди его ближайших предков затесалась какая-нибудь огромная ящерица. Был он на редкость молчалив, казалось даже, ему трудно связать самые простыв слова, так сильна привычка изъясняться математическими формулами. Но в отвлеченном мире электронов ум его обретал необычайную проницательность. Грандэн плохо понимал людей, потому-то и летел, как и мы, по космической орбите, зато никто так не умел подметить признаки недуга, постигающего любую машину. Однако в отличие от многих своих коллег он не приписывал инструментам сложных человеческих чувств. Нет, напротив, он людей готов был считать чересчур сложными, хрупкими машинами, которые слишком часто ошибаются.
Мы работали в самой сердцевине нашей космической станции, под куполом, где нет силы тяжести, под звездами, которые оттуда казались неподвижными, — из боковых иллюминаторов они представлялись светящимися кольцами, потому что спутник вращался вокруг собственной оси.
Мы изучали Пространство — Грандэн при помощи тончайших антенн, а я простым глазом и почти без цели: под этими чистейшими небесами я только размышлял и философствовал.
Вдруг Грандэн страшно побледнел, затряс головой, будто невидимая оса назойливо зажужжала у самого уха. Обернулся и посмотрел на меня.
— Этого не может быть, — сказал он.
— Чего именно?
Он молча смотрел на меня в упор, лицо его искажала медленная судорога. Мне вспомнилось — много лет назад такое я видел у человека, который больше всего на свете любил музыку; в доме его полно было пластинок, казалось, музыка льется отовсюду, и если мерный напев трубы на миг прерывался скрипом, в чертах того человека я видел такое же невыразимое страдание.
— Не понимаю, — сказал Грандэн. — Слышны шумы.
— Помехи?
— Нет. Все помехи мне знакомы.
Это верно. Ухо его различало любое жужжанье, скрип, сухой треск крохотных взрывов, раздающихся в Пространстве; он узнавал любое из незримых насекомых, чьи челюсти неустанно грызут тишину, и далекие шорохи, и виолончельное пение звезд. Любой из этих звуков он мог назвать по имени. Мог ослабить их, почти свести на нет. Мог раздавить их или отогнать, как избавляешься от пчелы или неразличимого во тьме летней ночи ноющего комара.
— Какое-нибудь далекое излучение, — сказали. — Радиомаяк указывает путь кораблям. Или это вспышка на Солнце. Или волна отразилась от Луны.
— Ничего похожего, — возразил Грандэн. — Это совсем другое.
Мне пригрезилось Пространство, населенное волнами, — они пронизывают планеты, пересекают небеса, разыгрываются бурями, проникают сквозь стены и запертые двери. Это трудно себе представить. Надо закрыть глаза и вообразить тьму и тишину, необъятную, пустынную, однако там полным-полно жизни, там все насыщено и переплетено, вспыхивают внезапные молнии и, точно в море, округло колышутся волны. Это тоже вселенная, как и Вселенная планет, звезд и галактик. Но для нас она еще недостижимей — однако она неотделима от планет, от галактик и от звезд, из которых они состоят, точно так же, как наш скелет, которого мы никогда не увидим, неотделим от нашего тела.
— Не знаю, — виновато сказал Грандэн. — Слушай.
Он передал мне наушники, я взял их и в первое мгновение ничего не услышал, только уловил какую-то безмолвную глубину, словно бы эхо молчания, отраженное стенами бездонного колодца. А потом незаметно это пришло, и все нарастало, и меня начало трясти.
То были мерные колебания, которые дрожью отдавались у меня в черепе, звуки невыразимо мрачные, протяжные, грозные, и на миг мне почудилось, будто всю Вселенную накрыл исполинский колокол и его-то песнь я и услышал. Словно осенний ветер вздыхал в ветвях дерев, свистал в тонких органных трубах высохших трав, медлил и гудел на липких лужах, завывал в дымоходах, трещал в огне зимних очагов, тихонько шептал что-то в обрамляющих окна сосульках.
Звук появлялся и исчезал, нарастал и вновь слабел, медлительный, заунывный, ничуть не похожий на равномерное шуршание радиопомех.
— Это голоса, — сказал я.
Грандэн поглядел на меня и слегка пожал плечами, но даже не улыбнулся. Морщины у него на лбу немного разгладились.
— Не знаю, — повторил он. — Возможно, почему бы и нет. Но что это за голоса?
— Не все ли равно, — сказал я. — Голоса Пространства. Голоса плавящегося металла. Голоса комет, метеоров, астероидов, пылающих гор Меркурия или колец Сатурна. Свет, жар, энергия, преображенные в звук.
Грандэн покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Все, о чем ты говоришь, я слышал, а это совсем другое. Никогда, даже в день страшного суда, бывалый моряк не спутает сирену, которой сигналят в тумане, со штормовой. Так и тут. Как не спутаешь дыхание с человеческим голосом. Слышишь, как входит в легкие и опять выходит воздух, — или слышишь слова, их произносят губы. Это не спутаешь. Радиопомехи — дыхание Вселенной. А здесь не то. Это… может быть, ты прав… это голос.
Он взял у меня наушники, и по его лицу так ясно было, что он слышит, и я сам улавливал эти глухие плавные колебания и понял — вот они слабеют, сходят на нет, потому что Грандэн весь — внимание, словно бы погружается в себя, даже закрыл глаза, пытаясь следовать за таинственным голосом в глубины, где тот под конец исчез.
— Кончилось? — спросил я.
— Да.
— Это был голос, — торопливо заговорил я, голова кружилась. — Это был голос… может быть, он дошел с Марса, или с Венеры, или с другой какой-то планеты. Мы не одиноки во Вселенной.
— Нет, — печально сказал Грандэн. — Ниоткуда он не шел, ни из какого другого мира. И во Вселенной мы одиноки. Право, не понимаю, как ты еще можешь в этом сомневаться; мы одни со своими машинами. Через десяток лет мы высадимся на Марсе и воочию убедимся, что Марс просто пустыня, мы же всегда это знали наверняка, наперекор всему, о чем мечтали.
Он обернулся ко мне, через силу улыбнулся.
— Видишь ли, — продолжал он, — почти сто лет назад, когда только что появилось радио, люди уловили сигналы, исходящие с Марса. И возликовали. Весть об этом разнеслась по всей Земле. Времена одиночества миновали. Отныне конец войнам, розни народов, нищете. На Марсе живут наши братья. А потом другие люди развернули антенны, сделали измерения и расчеты. И обнаружили, что пойманные прежде сигналы были всего лишь эхом, поверхность Марса отразила волны, идущие от Солнца. Марс остался пустыней. И осталась рознь между народами, войны, нищета. И с тех пор временами наши приемники ловят сигналы из космоса, но это всегда только шутки, которые шутит с нами Вселенная.
— Но, может быть, когда-нибудь… — неуверенно сказал я.
— Ты всего лишь философ, — вздохнул он, — Или, еще того хуже, поэт.
Прошли годы. Я забыл те голоса. Мы достигли Марса — и Марс оказался всего лишь пустыней. Тяжесть безмерного разочарования придавила Землю.
Я не был среди тех, кто первыми ступили на Марс. Но не все ли равно, ведь когда их серебряная ракета, пронизав тощий слой облаков, снижалась над ледяными марсианскими пустынями, я тоже вглядывался в просторы этой планеты, и кто-то во мне, кто-то древний, неведомый, ждал — вот сейчас что-то вспыхнет, взору явится сверкающий город в зареве тысячи огней, в отраженном свете крохотного солнца.
Но ничего я не увидел.
И никто ничего не увидел. Марс был пустыней. Мы предвидели это, мы это знали, заранее рассчитали, доказали и проанализировали, и все же оказалось — почти никто ни среди команды корабля, ни на Земле в это не верил. Оказалось, даже тот, кто все это вычислил и проверил расчеты, надеялся, что допустил ошибку. Оказалось, миллионы прислушивались к небу в надежде уловить малейший необычный звук, чужой голос.
Вспоминаю радиограммы, которыми обменялись первая марсианская экспедиция и Земля. Переговоры были кратки и оттого драматичны.
— Ничего, — передали с Марса.
Молчание. Земля медлит, взвешивает каждое слово.
— Проверьте еще, — говорит она наконец. — У вас еще не может быть уверенности. Вы еще не успели осмотреть всю планету, квадратный метр за метром.
— Нет совсем ничего, — отвечал Марс. — Мы уверены. Здесь никогда не было жизни.
— Проверьте под почвой, — настаивала Земля. — В глубине океанов. Под песками, подо льдом.
— Ничего, — отрезал Марс.
И Земля умолкла. И нам, на Марсе, стало горько, потому что правы оказались мы. А на Земле еще шире распространилось безумие и отчаяние. Мнимые пророки богатели, предсказывая, что мы обречены навеки оставаться в одиночестве. И вот что написал я для одной газеты:
«Марс — пустыня. Огромная красная пустыня, которую золотит неяркое солнце, а по ночам — робкие лучи двух лун. Стылое море иссохло в пыль, лишь порою старый усталый ветер, свистя в трещинах скал, подобных полуразрушенным колоннам, поднимает на нем серую пену песка, или медлят на нем холодные мерцающие туманы марсианского утра. Ветер стар и утомлен, он только свистит, никогда ему не петь в обнаженных ветвях дерев. На Марсе нет деревьев. И лишь порой ночами отсветы и трепетные тени бесцельно бродят по белым тропам прожекторов; они похожи на странные мертвые деревья, наклеенные на черные экраны, и еще они напоминают мертвенно бледные и зеленые деревья Земли, те, что шумят и бушуют в бурю или мирно простирают ветви в часы затишья, сонные деревья память о Земле.
Но тени эти — лишь грезы, призрачные воспоминания древних равнин Марса».
Итак, мы завоевали Марс и два его спутника. Мы работали как одержимые. Предстояли уже не века, а тысячелетия исследований; и уже не только для внуков, но для себя мы жаждали звезд, которые так ясно и холодно сияли в небе Марса.
Однажды вечером мы слушали оркестр с Землимузыка звучала так, словно играл он здесь, в нашем воздушном пузыре. А потом между этим нашим жилищем и Землей прошла одна из марсианских лун, и несколько секунд мы только и слышали завывание и треск помех. И ждали, не смея вздохнуть, — так среди ночи, замирая, слушаешь, как кровь стучит в висках.
— Оркестры играют только на Земле, — промолвил Ласаль.
— Что ты хочешь этим сказать? — резко спросил Ферье.
— Сколько месяцев, сколько лет мы обшариваем небо и ни разу не поймали никаких передач, кроме как с Земли.
— А ты чего ждал? — спросил Ферье.
— Не знаю, — сказал Ласаль. — Крика, зова, голоса. Необъяснимой дрожи эфира.
Мы смотрели на этих двоих, уронив руки на колени, лица у всех осунувшиеся, усталые.
— Ты просто мечтатель, — сказал Ферье.
Я присмотрелся к нему: отрешенный взгляд запавших глаз, застывшие черты сурового лица в желтом свете кажутся особенно резкими… да, конечно, он и сам мечтатель! И я понял: как все мы, он мечтает не о Земле, он равнодушен к тому, что оставил позади, к текущему счету, который растет не по дням, а но часам, потому что он, Ферье, как все мы, занят самой опасной работой, до какой додумалось человечество, и не извлекает из этого ни малейшей выгоды; равнодушен и к долгому отдыху, которым сможет насладиться лет через десять, когда его вконец вымотают космос и синтетический воздух, каким мы дышим на Марсе; я понял: он думает о том, что хотел бы открыть и чего мы не нашли на Марсе, но, быть может, откроем на Сатурне или на, Юпитере, — о собратьях.
Тогда поднялся Юсс, Молодой, белокожий и светловолосый, и глаза светлые, — почему-то казалось, что ему трудно не отвести их, если встретишься с ним взглядом. И голос тоже у него был ясный, но неуверенный и звучал еще нерешительней оттого, что с нами Юсс разговаривал не на своем родном языке.
— Вчера я шарил на всех диапазонах и услышал такое, что шло не с Земли, — сказал он. — Ничего подобного я никогда еще не слышал. Это было похоже… как бы сказать… похоже на жалобу. А потом утихло. Я слушал, и мне стало страшно.
Он поднял глаза и тревожно оглядел нас, сидящих полукругом, но никто не засмеялся. Кто-то зашаркал подошвами, кто-то покашлял, но не засмеялся никто. И не встретив того, чего опасался — насмешки, — Юсс продолжал:
— Может быть, сегодня вечером попробовать еще раз. Может быть, я опять это услышу.
Белые, длинные, совсем девичьи пальцы его пробежали по клавишам настройки. Снаружи, в разреженном холодном воздухе Марса, беззвучно повернулись антенны.
В картонных раковинах громкоговорителей хрипло вздохнул ветер. Но летел он не над какой-то планетой, не над океанами Земли и не над полюсами Марса, он летел среди миров и не приносил с собою ни отзвука, ни зова, только свое же звездное эхо.
Мы ждали, недвижимые, охваченные смутной печалью, печальной тревогой оттого, что сейчас увидим, как горько обманется Юсс в своих надеждах.
Но оно пришло, и в первую минуту я не понял, что же это напоминает. Я мог бы поклясться, что никогда еще не слыхал ничего похожего. То был звук бесконечно низкий, глубокий, и не просто звук, а песнь, протяжный вопль, голос, полный невыразимого страдания, голос некоего духа, влачащегося в недрах пустоты, голос иного времени, иного мира.
Из громкоговорителя слышался шорох, будто моросил дождь. Радиопомехи. А голос… такой рев издавали, должно быть, плезиозавры, что обитали в теплых морях вторичного периода, подумалось мне.
А потом я подумал о Грандэне, мне представилось его озабоченное лицо, вспомнилось, что услыхал я тогда в глубине наушников, прижатых к ушам, точно морские раковины.
Но здесь, на Марсе, вдалеке от нашего Солнца, голос звучал гораздо более мощно, чем тогда на околоземной орбите.
Я порывисто зажал уши, как зажмуриваешься, когда слепит, я пытался больше не слышать этого далекого зова, искаженного, страдальческого, всепроникающего и зыбкого, этих хриплых воплей, завывания расплавленной материи, зловещего свиста.
Я пытался не искать в этом смысла, проблеска надежды, ибо знал: надеяться бессмысленно, ведь я на Марсе, в пустыне, и знаю, что во Вселенной мы одни. Я пытался… но тщетно.
А голос менялся. В нем было все меньше глубины, все больше металла, словно звучали какие-то небесные трубы. Слабее, слабее, и вот все пропало.
— Помехи, — сквозь зубы сказал Ферье.
Настала тишина, и тогда Ласаль коротко щелкнул переключателем, и к нам хлынула музыка Земли. Долгие минуты мы молчали, а на Земле трубач все разматывал нескончаемую, спутанную певучую нить.
Наконец я обернулся к Ферье.
— Нет, не думаю, — сказал я. — Помехи так не исчезают. Не думаю, чтобы это объяснялось так просто.
— Чего не знаю, того не знаю.
И Ферье возвел глаза к потолку в знак, что ему надоели разговоры на эту тему, а я подумал — просто он не желает признать, что ошибся, и не позволяет себе надеяться.
— Чего вы надулись? — сказал Ласаль. — Вам эта музыка не по вкусу? Пожалуйста, можно послушать «Ла Скала», или парижскую оперу, или московскую, или Альберт-Холл, или Сторивилл. Стоит только переменить волну.
Волну переменили, и вот все голоса, все оркестры Земли к нашим услугам. Но мы-то ждали и надеялись услышать неведомый голос, иные созвучия, вот о чем думали мы, глядя на экраны, на пустынные равнины Марса.
— Это мне напоминает один случай, — сказал Вьет.
Как ни странно, до сих пор он молчал, а ведь обычно, что бы ни случилось, у него всегда была в запасе какая-нибудь удивительная история, которая оказывалась кстати. Не человек, а ходячая летопись. Очень редко мы узнавали, что думал он сам о каком-либо своем приключении, но что и как приключилось — об этом он умел поведать во всех подробностях.
— Это мне напоминает один спиритический сеанс. Помнится, нас там было пятеро, мы сидели в полутьме за круглым столом, кончиками пальцев касались полированной столешницы и, сами не очень в это веря, надеялись — вдруг что-то произойдет. Ждать было нечего — я думаю, все мы это понимали, кроме, может быть, женщины, в чьем доме мы собрались, — она-то верила непоколебимо. Однако мы тоже на что-то надеялись.
— И действительно что-то произошло? — резко спросил Ферье.
— Право, не знаю. Теперь я почти уверен, что ничего не было, а тогда совсем не был уверен. В человеке живут всевозможные звуки — шумит кровь, текущая по артериям, колеблются барабанные перепонки, дышат легкие, да еще сколько призраков, воспоминаний о звуках, которые некогда погребены были в саркофагах памяти, но только и ждут, как бы вырваться на волю. Да, не очень-то можно верить своим ушам. А может быть, тут что-то другое. А может быть, это одно и то же. Вот ты что-то услышал — и заворожен, и трепещешь, а потом все прошло — и начинаешь сомневаться.
— Не вижу связи, — сказал Ферье.
— А я вижу, — отрезал Вьет. — Все мы тут сидим вокруг огромного стола — пустынного Марса, — нетерпеливо барабаним по нему пальцами, и подстерегаем, и ждем, и надеемся, и стараемся пробудить голоса Вселенной. Время идет, а мы все ждем напрасно. А потом, когда свет меркнет, и стол вздрагивает, и где-то в пространстве возникает звук, мы начинаем спрашивать себя, не обманул ли нас слух, начинаем сомневаться.
— Мы не гадалки и не астрологи! — загремел Ферье. — Не предсказываем будущее по картам и по звездам. И не вызываем духов умерших.
— Пока еще нет. Пока. Но у нас есть кое-что общее и с гадалками и с астрологами, — заметил Вьет. — Мы ждем зова. Ищем контакта. И очень надеемся дождаться и найти. Через пять лет мы дойдем до Юпитера. А через столетие, возможно, достигнем звезд. И нравится тебе это или нет, Ферье, мы стремися туда все по той же старой-престарой причине: нам ненавистно одиночество.
На то, чтобы достичь Юпитера, мы потратили шесть лет. А Юпитер оказался всего лишь громадным океаном, совершенно безжизненным: жидкий зеленый шар, исполинское око в орбите Пространства, отражающее холодные лучи далекого солнца; Юпитер — скопище бесстрастных бурь и гигантских волн. Мы этого и ждали — и все-таки это было горьким разочарованием. Ведь долгие недели мы мчались в пустоте, пленники своих ракет, затая тоску по Земле, и во взглядах угадывались печаль и призрак земных зеленых равнин, в ушах отдавалось эхо родных звуков — говор толпы, волчий вой, все голоса жизни.
И долгий путь, и тоска — все оказалось напрасно.
Мне вспоминается — когда я был маленький, родители однажды привели меня на мыс, которым заканчивался материк, где я родился. Равнодушные волны разбивались о черные скалы. А за этим мысом и несколькими островками не видно было уже ничего, совсем ничего, только море. Но важно было не то, что увидел я лишь пустынный окоем, важно то, что я знал. А я знал — она необъятна, эта водная гладь без единого зернышка суши, эта зеленая жидкая соль, — и, однако, за непостижимой далью, по другую ее сторону, живут люди. Я знал, потому что мне об этом сказали. Знал, потому что р это верил. Ничего такого не было написано в небесах, и даже мой детский глаз не различал воображаемых очертаний далеких материков. Но я знал и то, что стою на краю земли, и то, что в дальней дали вновь начинается земля, и так они с морем чередуются бесконечно.
В тот день я понял, как далеко отстоит то, что знаешь, от того, что есть на самом деле. Кроме всего, что можно увидеть и потрогать, существует еще и другое — и, хоть его не коснешься, оно придает новый смысл всему, что тебя окружает. Главное — всегда можно закрыть глаза и перенестись через непостижимую ширь соленых вод, главное — само это препятствие чудесно, ибо чудесно то, что воображается мне по другую сторону моря.
И космос тоже чудо, думал я, пролетая вокруг Юпитера, я и сейчас на мысу, на краю пространства и, сощурясь, пытаюсь разглядеть звездные берега или, может быть, громадные корабли, еще скрытые за его изгибом.
Сатурн сейчас по ту сторону Солнца, и до противостояния еще годы; Уран движется далеко, совсем в другой части эклиптики, а Нептун и Плутон — всего лишь крохотные островки, вехи на пути.
Я на краю света.
Вдали от голосов Земли, от грозного рокота и шороха астероидов. И как никогда близко к голосам космоса.
Мы научились их узнавать, пока кружили вокруг Юпитера, наблюдая неизменную поверхность этой жидкой планеты. Научились различать, как они чередуются, нарастают и вновь слабеют, переходят от глубоких, низких к высоким и пронзительным и удаляются, словно вопль исполинской сирены, тревожно взывающей в ночи.
Я счастлив был, что достиг Юпитера. На Земле по-прежнему было неладно. Люди устали и отчаялись безмерно. Раза два мы даже опасались, что нам прикажут прервать все изыскания и возвратиться на Землю.
Тогда нам пришлось бы повиноваться.
Мы прислушивались к голосам.
И прилетали еще люди, чтобы их услышать.
— Что вы об этом скажете?
— Страшновато, правда?
— Будь я человек суеверный, я бы подумал, что это голоса мертвецов или вампиров.
— Насмотрелись плохих фильмов.
И я спрашивал себя, что станется с голосами Земли, со звучанием земных оркестров, когда несущие их волны через тысячи лет достигнут туманности Андромеды, и найдется ли там ухо, способное их услышать? Я спрашивал себя, во что обратятся Девятая симфония и труба Армстронга, квартет Бартока и электронная музыка Монка после того, как долгие годы их будет носить в Пространстве по прихоти космических течений, и качать на светозарных волнах звезд, и затягивать в тихие темные омуты космоса?
Сигнальный трезвон. Треск громкоговорителя.
— Ради всего святого, оставайтесь на своих местах. Опасности никакой нет.
— Нас изрядно тряхнуло, правда?
— Да вы хоть на экраны поглядите. Такую громадину можно бы увидеть и простым глазом.
Я вскочил, торопливо оделся. Тревога миновала. Невидимый, но массивный метеор чуть задел нас, и мы отклонились от прежней орбиты. Задел. Быть может, он пролетел в миллионе километров от нас. Быть может, в десяти миллионах. Никто ничего не увидел. Даже наши инструменты, даже зоркие, настороженные глаза инструментов не увидели его, даже их чуткие подвижные уши ничего не уловили.
— А ну, послушайте! — крикнул кто-то.
И в наш корабль хлынул голос космоса, потек по переходам, просочился во все скважины и каналы, проскользнул под дверьми, и все затрепетало, заполнилось грозным гулом.
— Никогда еще не слыхивали подобной мощи.
Они измеряли, взвешивали, подсчитывали, а у меня в ушах по-прежнему звучал и звучал этот голос, и вспомнилось: на Земле, на самом острие мыса, который так и назывался — край света, я видел однажды, как ширится в море, расплывается по волнам пятно нефти.
Вот и здесь то же самое, думал я: голос этот ширится, расплывается в океане Времени, отделяющем нас от звезд, как расплывалась тогда нефть перед множеством смеющихся глаз, на исходе лета, в мягком свете неяркого солнца — смутным переливчатым пятном.
Я сказал им это. Сказал и о том, что слышал когда-то с Грандэном и что слушал с Юссом на Марсе. Сказал, что это не вывод ученого, но догадка поэта, ведь я всего лишь психолог и почти ничего не смыслю в математике, в волнах и помехах, зато верю в самое простое: в море и пространство, в скалы и время, в острова и материки и в людей — все это опять и опять повторяется и там, за горизонтом.
Меня слушали, и никто не улыбнулся.
Я сказал спутникам, что в своих поисках они потерпели неудачу, потому что искали не так, как надо. Чем без конца жадно, с завистью вглядываться в пучины Пространства, которые еще долго останутся недосягаемы, лучше просто бродить по песчаным берегам, и шарить в расселинах скал с надеждой отыскать обломок кораблекрушения, выброшенную волнами доску со следами резьбы, масляное пятно на воде, и в глубине души твердо верить, что где-то там, за краем света, есть другие люди, другие живые существа.
Я сказал, что рябь от камешка, брошенного с западного берега, неминуемо дойдет до берега восточного, что корабль, разрезая носом волну, отбрасывает ее, и от этого неуловимо меняются все волны, и ни кильватерная струя, ни пена за кормой не исчезают совсем уж бесследно.
Думается, мне поверили. Я уже очень немолод, но говорил как малый ребенок, вспоминал далекий летний день моего детства, и Юсса, и Грандэна, и всех, кто там на Земле, поднимает глаза к небу и ждет вести.
— А почему бы и нет? — сказал кто-то.
— Может быть, это был никакой не метеор, а чужой корабль, — сказал другой.
Остальные только присвистнули.
— Не верю я в это, — сказал еще один, — но, пожалуй, самое разумное — проверить.
У всех заблестели глаза.
— Корабль с такой массой? Способный изменить орбиту небесного тела?
Да, если его скорость близка к световой!
Вспоминаю день, когда я впервые ступил на палубу корабля. Был я не такой уж маленький, во всяком случае, современные дети знакомятся с морем раньше. И сразу ощутил, что со мной творится нечто новое, непонятное. Казалось, весь мир изменился, он не то чтобы ненадежен, но неустойчив, качается, как маятник, я то тяжелею, то вдруг становлюсь легким, точно перышко, и надо заново учиться сохранять в нем равновесие. Я качался из стороны в сторону, но мир у меня под ногами раскачивался и того быстрей. А потом, перегнувшись через борт, я увидел, как пароход зарылся носом в волну и тотчас задрал его на гребне нового вала, и меня осенило: так и надо, хоть мне это и непонятно. Таков новый мир, и в этом мире, в не знающем равновесия мире постоянного движения и силы надо освоиться. Устойчивости больше нет.
Так и теперь я знал: то же самое происходит, когда со скоростью света бросаешься в океан пустоты. Я знал, пространство и время сжимаются, масса возрастает. И знал — во всем, что нам знакомо, нет ни определенности, ни устойчивости и ветер меняет звук голосов.
Ветер Пространства, ветер полета, ветер света.
Они завершили расчеты, прогнозы и эксперименты и пришли сказать мне о том, что открылось. А я улыбнулся, ведь я уже знал все наперед, знал прежде, чем кто-нибудь выговорил хоть слово. Я все прочел по их глазам. То был не один корабль, а множество, и никому неведомо, как давно бороздят они Пространство.
А скорость их почти равна скорости света, и потому пространство для них сжимается, и каждый из них как острие иглы, нет, еще гораздо меньше. А время их растеклось по окружающей пустоте.
Они сеют время, оставляют его позади на всем своем пути. Минута их времени равна часу нашего. А быть может, больше. Не знаю. У меня никогда не было способностей к подобным расчетам.
И где бы ни проносились эти корабли в космосе, везде они говорили, звали. Но каждое их слово растягивалось на нашу неделю.
И когда нас тряхнуло на орбите в нашей коробке из стекла и металла, это они приветствовали нас, — так большие, корабли, входя в гавань, подбрасывают на кильватерной струе многочисленные лодки, что высыпали им навстречу.
Да, они пока не ведают, кто мы и что мы такое, но еще год — и мы подберем ключ к их языку, и нам станет внятен их голос, мы уже не одиноки, теперь мы знаем, что больше не одиноки.
Я знаю, за морями, за всем, что я могу увидеть или хотя бы вообразить, в дали, не доступной ни глазу, ни ветру, есть еще материки.
И еще люди.
Я знаю, нет такого мыса, который был бы концом света.

Жерар Клейн. Самые уважаемые профессии Земли (перевод А. Григорьев) 

Воздух был чист и прозрачен, и небо сияло, как отполированный металл. Одиноко стоявший на лужайке дом с крашеными ставнями и настоящей черепицей казался нереальным и походил на декорацию для исторического фильма. Метро никак не мог им налюбоваться. Закрыв глаза и опустив голову, можно было забыть о тех отвратительных домах, которые его окружали, и заставить себя поверить, что он вернулся на целый век назад, когда на Земле жило всего каких-то пять миллиардов человек.
Метро пожал плечами и вздрогнул. Он тщательно взвесил тот риск, на который решился пойти. Но нагрузка на возникшие в его воображении весы была слишком тяжела. Кража со взломом уже считалась тяжким преступлением, и, если его схватят, ему грозят два года перевоспитания. А то, что он собирался совершить, было в тысячу раз отвратительнее. На языке юристов это называлось хищением информации. Грех пострашнее греха убийства и чуть меньший, чем изнасилование.
Конечно, он принял меры предосторожности. Он следил за подходами к вилле несколько дней и изучил как свои пять пальцев все почти маниакальные привычки Варина. Двадцать лет назад этот безобидный старикан был одним из наиболее уважаемых социологов, и правительство до сих пор обращалось к нему за консультациями, хотя предпочитало доверяться своим электронным оракулам и полицейским рапортам. Но главным достоинством Варина в глазах Метро был неограниченный доступ к хранилищу Центрального Информатория.
Перед тем как преодолеть изгородь и стать нарушителем закона, Метро сунул руки в перчатках в карманы и проверил рабочий инструмент. Магнитофон размером с кусок сахара и камера не толще бумажника. Самые необходимые вещи. У него было право на владение и право на их использование. Но в определенных условиях.
Он знал лишь один способ обмануть недремлющие защитные механизмы дома. А именно: проползти в траве от ограды до самого окна. Скорее всего, глаза дома были настроены на подачу сигнала тревоги, если в саду окажется человек или животное определенного роста, чтобы не реагировать на появление бродячих собак, кошек или ежей. Труднее было проползти тридцать метров в сгущающихся сумерках так, чтобы не вызвать любопытства случайного прохожего.
К счастью, в это время прохожие были редки, и он мог надеяться на удачу, если все проделает быстро. Он опустился на карачки, подлез под изгородь, раздвинул кусты бересклета и протиснул свое крупное тело в образовавшуюся брешь. Его руки утонули в мокрой траве, пальцы тщательно обшаривали землю в поисках скрытых ловушек. Метро сомневался, что Варин позаботился о них, но уважал бдительность Информационной полиции. Он прополз несколько метров, улегся на землю и стал ждать. Лоб его покрылся бисеринками пота. Между двух травинок он видел впереди светлую стену одноэтажного дома. Варин жил в одиночестве. Это была столь редкая привилегия в век перенаселения, что Метро, которому приходилось делить свою комнатку с еще двумя соседями по норме «трое в восьми», зашипел от ярости. Его взгляд на мгновение затуманился, и он увидел вместо города жаркую пустыню. Если его схватят, придется отправиться именно туда, чтобы сажать салат в Сахаре или Калахари, поливая его своим потом. Хотя могли и сослать собирать водоросли на пятисотметровой глубине, в вечно черном безмолвии.
Шаркающие по бетону шаги с той стороны изгороди, от края дороги, заставили его вжаться в землю, превратиться в корень травы, распластаться, как опавший лист. Напрасные ухищрения. Метро спросил себя, каким предстанет в глазах прохожего, если тот случайно взглянет в сторону сада и увидит растянувшегося на земле человека — то ли спящего, то ли мертвого — удлиненное пятно, похожее на громадную личинку или чудовищного крота. Впрочем, он мог показаться и старым мешком, и садовым креслом, очертания которого расплывались в сумерках. Ему казалось, что свет стал слабее, и тьма накрывает его своим спасительным покрывалом. Шаги затихли. Метро наконец выдохнул, опасаясь, что воздух выйдет из легких, как из лопнувшего шарика. Он несколько раз повторил про себя: «Дурак, дурак…» Потом, дрожа, собрался с силами и снова пополз.
Он почти добежал до дома на карачках, выгнув спину и подняв зад выше головы, и внезапно замер в ужасе, чуть не наткнувшись на еле заметную проволочку, огораживающую газон. Он не решился перешагнуть через нее, а просто перерезал. Оказавшись на аллее, где ему уже не надо было приглядываться к препятствиям на земле, Метро выпрямился и отряхнул испачканные землей руки, но так и не решился глянуть в сторону улицы. Теперь прохожий или полицейский патруль наверняка примут его за Варина, хотя он и был покрупнее социолога.
Осмотрев стены дома, он не нашел ни одного глаза-наблюдателя и вдруг почувствовал себя обманутым.
Дальше все было совсем просто, и он ощутил пьянящую радость, когда дверь распахнулась от легкого толчка. Варин даже не запер ее на ключ. Быть может, входить через дверь было и неосторожно, но привычки Варина позволяли не опасаться ловушки. Он закрыл за собой входную дверь и двинулся вперед в полной темноте, считая шаги, пока не уткнулся в дверь библиотеки, и только распахнув ее, достал из кармана крохотный фонарь, хотя и не сразу зажег его. Метро дождался, пока колени перестали дрожать, а глаза привыкли к темноте — он тут же оценил теплую гостеприимную глубину комнаты. В ней остро пахло табаком и прошлым. Метро угадал высокие спинки двух огромных кресел; массивная тень превратилась в деревянный стол, заваленный бумагами, он погладил рукой столешницу, убеждаясь — та и вправду была из тяжелого мореного дуба. Он поднял глаза и различил длинные темные полосы, разделенные светлыми промежутками, — уставленные книгами полки на стене.
Торгуя, Метро приобрел кое-какие понятия о культуре. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять — за кожаными или картонными переплетами прятались не только фотороманы, которыми разрешалось владеть по закону. Удивленно разинув рот, он принялся вертеть в пальцах тоненький цилиндрик фонаря. Книги… Такого количества книг он не видел с самого детства, и хотя они выглядели спящими, а время склеило их страницы, книги, несомненно, были настоящими, а не обоями в виде корешков, какими отделывались все шикарные квартиры.
Было слишком темно, чтобы можно было разобрать названия, но на рынке любая книга стоила целое состояние. Быть может, он украдет одну или две книжки. И выручит достаточно денег, чтобы пожить в одиночестве несколько недель, а то и целый месяц. Но пока это не входило в его намерения. Он не мог рисковать и оставлять слишком явные следы. К тому же хотелось остаться честным по отношению к старику Варину. Книг не крадут. Как бы низко ни пал Метро, он все же придерживался определенных принципов.
Через минуту он успокоился, достал из кармана очки и включил фонарь. Его луч не был виден невооруженным глазом, но стекла очков превращали невидимый свет в видимый, и Метро высветил все углы библиотеки синеватыми сполохами.
Он быстро обнаружил диск с цифрами и экран. Сунув в рот пастилку, Метро тщательно разжевал ее. Потом уселся в кресло перед экраном, извлек из кармана камеру и магнитофон, постучал по ним ногтем и набрал номер на диске. Экран вспыхнул, на нем появилась эмблема Информации — женщина, дующая на одуванчик. Она повернулась к нему и глухим однотонным голосом спросила:
— Ваше имя?
Метро глубоко вздохнул.
— Варин. Социолог.
Голос его изменился. Теперь он звучал хрипло и надтреснуто, в точности как голос старика, в чье жилище он проник. Это было одним из последних изобретений подпольщиков.
— Я не могу разглядеть ваше лицо, — произнесла женщина. — Почему так мало света?
Метро ответил, как ему посоветовали:
— У меня плохое зрение. Резкий свет раздражает глаза. Вы хотите, чтобы я включил яркий свет?
И застыл в тоскливом ожидании, сердце его сильно билось.
Женщина равнодушно махнула рукой.
— Не стоит. Перечислите авторов и названия книг, которые вы намерены просмотреть.
Он на мгновение забыл, кем она была. Он откашлялся. И впервые ощутил страх. Ему хотелось подмигнуть женщине, объясниться, оставить решение за ней и дождаться его. Но она не поймет, ведь это лишь электронный образ.
— «Рассуждение о методе…», — сказал он. — Декарт. Полное издание, без купюр.
Казалось, что сейчас она встанет, выйдет из экрана и отправится в бесконечные проходы лабиринта Центрального Информатория за нужной ему книгой. Он представил, как она водит пальцем по алфавиту, возится с каталогом, взбирается на хрупкие железные лесенки. Хотя знал, что это только игра воображения. Центральный Информаторий был полностью автоматизирован. Вся память мира пряталась в тесно свитых спиралях тысяч километров пленки с такой плотной записью, что она могла быть прочитана только сложнейшими приборами. Скорее всего, во всем Информатории не было ни одной настоящей книги.
Раздался далекий щелчок, и по экрану побежали световые волны. Он было подумал, что его разоблачили, что ручки кресла притиснут его к спинке и будут держать, пока не явится информационная полиция. Лоб его покрылся испариной в палящем мареве пустыни, а спина заледенела от холода бездны. Затем на экране возникло лицо старика со скептической усмешкой, похожей на засохший шип розы, проткнувший время. Неужели бывают такие старики? Парик, а может длинные волосы и мушка на подбородке так старили его? А может из-за морщин вокруг глаз глубже казались провалы у крыльев носа? Так ли выглядел Декарт после тридцати, сорока лет жизни, или состарился за века существования на титульном листе?
Метро нажал ногтем крохотную кнопку камеры и включил магнитофон. На экране появился текст, и хорошо поставленный механический голос начал читать: «Здравый смысл наилучшим образом распределен между всеми людьми: ибо каждый считает, что в достаточной мере наделен им…»
Простым жестом можно было перевернуть страницу там, вдалеке, в этом всепланетном арсенале, где хранились призраки всех книг. И вскоре его пальцы забегали по клавиатуре, и страницы замелькали так быстро, что его глаза видели только смутные тени, а голос превратился сначала в визг, а затем в пронзительный свист. Но магнитофон и камера успевали считать бегущую информацию. Ему захотелось достать из кармана сигарету, закрыть глаза, затянуться ею в ожидании, пока не кончится книга, но он был осторожен. Метро просто принялся мечтать о новой судьбе книги, которую сейчас воровал. Человек в просторном пальто и с накладной бородой без единого слова возьмет из его рук магнитофон и камеру, протянет ему обещанный чек и исчезнет. А затем где-то в лесу, в глубине шахты или в подвале дома с миллионами квартир, а может и на дне моря, книга будет воспроизведена — переписана от руки или отпечатана на ручном прессе, и ее начнут распространять.
Метро знал, что работает только из-за денег, чтобы добиться хоть каких-то преимуществ — чуть больше места, чуть больше еды. До сих пор он поставлял на тайный рынок в основном порнографические тексты. А другие? Зачем читать Декарта, Маркса или Сартра, если ты не философ или историк? Какое странное и смертельно опасное любопытство толкало этих людей на нарушение закона — добывание и чтение книг?
Книги были распахнутыми дверями в мифические, нереальные миры. Из богатого опыта распространения порнографии он уяснил, что торговля женщинами была предпочтительней, чем книгами, а потому и соглашался, что закон справедлив, хотя не слишком колебался, нарушая его. Закон громогласно объявлял, что книги служат рабочим инструментом и не должны опошляться. Закон силой утверждал уважение к книгам. Чтобы получить их, следовало быть достойным. Или, по крайней мере, считаться таковым. По этим правилам Метро не был достоин получать книги, за исключением фотороманов, доступных всем и служивших для широкого распространения культуры. Он не страдал от этого, хотя книги пробуждали в нем какие-то неясные движения души и смущение.
Последняя страница застыла на экране, он наклонился и прочел, убеждаясь в незначительности и бессмысленности напечатанных слов, а голос уже молчал, ожидая знака, который вернет его к жизни: «И я всегда более буду обязан тому, чья помощь даст мне наивысшее наслаждение собственным досугом, чем тому, кто предложит мне на выбор самые уважаемые профессии земли».
От столь долгого чтения у него закружилась голова. Метро бросил взгляд на часы и убедился, что оставалось еще достаточно времени на копирование тонкой книжки «Манифеста коммунистической партии» или «Республики» или эссе Монтескье. За любую он получит приличную сумму. По причинам, которые мало его интересовали, подпольные распространители в данный момент увлекались политикой.
Он протянул руку к экрану, как вдруг услышал за спиной шорох. Быстрым движением он сунул в карман магнитофон, фонарик и камеру. Бросил отчаянный взгляд на экран. Хриплый и глухой, чуть надтреснутый голос Варина разорвал тишину.
— Что вы здесь делаете, мой мальчик? Крадете книги?
Метро сжал кулаки. Он мог убить старика. Но лучше было бы его уговорить. Старик страстно любил книги, и это давало крохотный шанс на успех.
— Нет, — произнес Метро, — нет. Я хотел только…
— Вы даже использовали мой голос.
Внезапный свет ослепил Метро. Он инстинктивно вскинул руки, чтобы прикрыть глаза. По спине пробежала холодная дрожь. Старик держал его под прицелом громадного старинного оружия. Метро увидел себя пришпиленным к книгам медно-свинцовой пулей, которую с мучительным грохотом выплюнет древний револьвер.
— Полагаю, — прогундосил старик, — что у вас во рту есть кое-что, что позволяет вам подделать мой голос.
Метро кивнул и выплюнул пастилку на пол. Он сбросил последнюю маску, и ему вдруг захотелось выблевать свой собственный голос.
— Подойдите.
Метро повиновался.
— Сядьте в это кресло. Оставьте ваши руки на виду. Можете положить их на голову.
Старик уселся напротив, твердо держа пистолет в правой руке.
— Скажите, по крайней мере, что вы искали, грабитель.
На усталом лице мелькнула тень удовольствия.
Метро не поднимал глаз от пола.
— Мне хотелось получить доступ к Информаторию.
— Почему? У вас нет доступа?
Метро покачал головой и покраснел. Ему казалось, что он дважды дурак — и потому что позволил поймать себя, и потому что в свое время техник, лицо которого скрывала маска, подверг его тестированию, после чего отнял право на пользование Информаторием.
— И что вы хотите прочесть?
Метро покраснел до слез.
— Декарта.
Старик присвистнул сквозь зубы.
— Декарта! А я-то счел вас любителем легких приключений или насилия. Кто сейчас помнит о Декарте?
— Я, — прошевелил Метро сухими губами и глубоко вздохнул. — Аппарат еще работает. Можете прочесть последнюю страницу.
Старик встал и уставился на Метро, взгляд которого медленно сполз на грозное дуло оружия.
— Не двигайтесь.
Варин проскользнул к экрану, и его желтые как пергамент губы повторили последние слова книги: «Самые уважаемые профессии земли… Самые уважаемые профессии земли…»
Он вернулся, встал напротив Метро, сунул пистолет в карман и сел, потом наклонился к собеседнику и жадно впился в него серыми колючими глазами.
— Вы действительно умеете читать?
Метро кивнул.
— Проверим.
Старик поднялся, подошел к полкам, наугад достал из ряда книг одну и показал Метро обложку.
— Этимологический словарь, — прочел Метро.
— И это означает…
Метро осмелился выдержать его взгляд.
— В общем, это генеалогия слов.
Старик рассмеялся.
— А вы, мой друг, человек культурный. Сколько вам лет?
— Сорок два.
— Вы научились читать до Нового Возрождения?
— Между Войной и Возрождением, — ответил Метро.
— Можете опустить руки.
— Спасибо.
Метро перевел взгляд со словаря на лицо старика. Он уже видел возможность выкрутиться.
— У вас прекрасная библиотека…
— В наши дни, может быть. Итак, вы интересуетесь книгами. Вы сами?
Метро даже глазом не моргнул.
— Конечно сам!
Старик прикрыл веки.
— Вы лжете, но я понимаю почему. Скажем так, у вас есть друзья, которые, как и вы, ценят хорошие книги, но у которых, как и у вас, нет к ним доступа, а потому вас выбрали, чтобы некоторым способом завладеть…
Метро молча кивнул.
— …этой информацией… А почему вы просто не пришли и не попросили у меня книги?
Метро уставился на свои руки. Он угадывал ловушку, но в то же время испытывал симпатию к старику. Ему хотелось верить, что он выиграл партию и дальше все пойдет как по маслу.
— Это запрещено, — ответил он.
Старик улыбнулся какой-то плотоядной улыбкой, подошел к окну, задвинул шторы, потом, наклонившись к Метро, сообщил:
— Вы знаете, я обнаружил вас не случайно. Я обратил внимание на ваши маневры. И вернулся домой раньше, потому что хотел с вами встретиться, господин…
Метро перебрал в уме несколько имен. Из тех, что были вытиснены на обложках книг и которым печатные буквы сообщали особую реальность.
— Корнель. Пьер Корнель.
— Я с большой симпатией отношусь к любителям книг, господин Пьер Корнель.
Старик вздохнул и театральным жестом указал на полки, проследив взглядом за своей рукой и словно опасаясь, что та улетит и спрячется среди книг.
— Давным-давно я и сам писал книги в надежде, что у них будут читатели. Надежда не состоялась! Сколько их было, как вы считаете? Пять, десять, быть может, пятнадцать. Вы знаете, сколько человек на земле имеют право читать мои книги?
— Не знаю, — ответил Метро с искренним сожалением.
— Двадцать три и ни одним больше, а, может, одним меньше. Человеческая жизнь — вещь хрупкая. Хотите прочесть какую-нибудь из моих книг, господин Корнель?
Метро вздрогнул.
— Охотно, — выдавил он.
Он вдруг испугался внезапной сердечности старика. Глаза Варина закрылись, лицо разгладилось. Морщины исчезли. Тонкие губы налились кровью.
— В этом виноват закон. Мои книги не подрывают устоев. Они просто трудные. Но по закону сегодня это одно и то же.
Варин уже не говорил — поучал.
— Вы слышали, как появился закон?
— После Войны, — уклончиво ответил Метро.
Варин нетерпеливо поджал губы:
— Знаю. Знаю. После Войны люди договорились считать источником всех конфликтов идеи и носители информации — слова и книги. И поскольку люди не могли онеметь, они взялись за книги. Книги похожи на лекарства. Они убивают, если ими злоупотреблять.
— Так говорится в законе.
Варин открыл глаза и посмотрел на Метро.
— Можете курить, если хотите.
Метро достал из портсигара тонкую палочку диаметром в три миллиметра и принялся раскуривать ее. Табак с пропиткой был отвратителен на вкус, но сигарету удавалось выкурить не за каких-то две-три затяжки.
Варин молча глядел на табачный дым.
— В книгах нуждаются не меньше, чем в лекарствах. Поэтому вместо полного их запрета, употребление книг было регламентировано. Операция была легкой. Начали с создания Информаториев. Книги, магнитные ленты, микрофильмы были надлежащим образом классифицированы и переданы туда на хранение. Затем Информатории автоматизировали. Каждый к тому времени имел экран и мог получить на дом любые книги Земли, вернее, их электронное изображение. Послушать любую музыку Земли. Тогда властители сказали людям: отдайте нам ваши библиотеки или сожгите их, а пепел развейте по ветру. Они стали лишними, они насыщают пылью воздух, которым вы дышите…
Голос его стал торжественным. Он сделал паузу, и сухие пальцы схватили руку Метро.
— И тогда появилось понятие достоинства. Вы же не дадите ребенку скабрезную книжку? Или книгу, восхваляющую насилие? Потому что ребенок не в состоянии отличить добро от зла. Я хотел бы вас спросить, сколько взрослых после войны так и не вышли из детского возраста? Разве не будет оскорблением для книг, если дать их в руки, могущие запятнать, предать, изувечить? В каждой библиотеке есть свой закрытый фонд, каждое общество имеет свою цензуру. Но ничто не совершенно, кроме совершенства красоты закона. Центральный Информаторий. Вы набираете несколько цифр на диске и получаете на дом любую желаемую информацию. Если вы ее достойны. Если же нет, то невидимая пометка на магнитной ленте запрещает выдачу вам той или иной книги, той или иной категории книг. Если вы очень и очень недостойны, вам почти ничего не выдается. К тому же уверены ли вы, что вне сферы вашей деятельности нет хоть одной книги, из которой вы сделаете неверные выводы? Быть может, лучше защитить вас от неприятных ошибок в суждениях? Разве машина не лучше знает, что вам подходит? Разве она не знает о вас всего — вашего веса, вашего роста, ваших наклонностей, прочтенных вами книги ваших способностей, того, что вас раздражает и что вас волнует? Какой воспитатель совести! И машина в своих трогательных заботах создала специально для вас совершенный личный Индекс. Вы даже не узнаете, что есть неизвестные вам книги, если только кто-то не нарушит закон молчания. И не права ли машина, определяя, каких книг вы достойны, какие книги вам нужны?..
— Конечно, права, — машинально повторил Метро.
Старик пронзительно рассмеялся и вытер слюну с губ.
— Но скажу вам одну вещь. Я не верю в понятие достоинства. Смысл тайн Центрального Информатория и сложной системы интердиктов представляется мне совершенно иным. Человек, читающий книгу, — человек замкнутый. Он не смотрит телевидения. Он слеп к пропаганде. Он глух к лозунгам. Он как бы отправился в путешествие. Он может быть прав или неправ. Он может поверить книге, которую читает, или посмеяться над ней. Неважно! Ведь книг так много. Они где-то противоречат одна другой, но за человеком остается право выбора. Это-то их и испугало.
— У вас хватает мужества высказать такое, — с уважением проговорил Метро.
Лицо Варина мелко задрожало. Оно вдруг поплыло, словно морщины у сухого гребня носа и неясная линия рта готовы были растаять.
— А чего мне бояться? Я старый человек. Я знаю, что однажды все книги обретут свободу. Я знаю, что вы ведете молчаливую и необходимую борьбу. Не в первый и не в последний раз возникает подпольное книгопечатание. Что мне остается ждать от жизни? Я готов вам помочь.
Метро поднялся и подошел к старику. Его подбородок трясся, он чувствовал, что вот-вот расплачется. Теперь он знал, почему любил книги. Он знал, что книги были сутью духа и соединяли века, что они связывали людей между собой, что они были основой любой свободы и что он, Метро, был достоин презрения, ибо кражей книг добывал деньги. Ему захотелось рухнуть на колени и исповедаться старику в своих прегрешениях, ибо те, другие, кто прятал книги на своем теле, и те, кто лил свинец, и те, кто с огромным трудом изготавливал бумагу, и те, кто медленно умирал в тюрьмах Информационной полиции или косил водоросли в глубинах моря, или выращивал салат в иссушающем зное пустыни, как и этот доверившийся ему старик, все работали на одну идею, готовили восстание и крах Нового Возрождения. А он, Метро, думал в это время только о деньгах и был в этом солидарен с Новым Возрождением, ибо извлекал доход из запрета. Но в то же время, подумал Метро, он был необходимым звеном подполья: без таких, как он, книги никогда не обретут запаха типографской краски, не увидят света.
— Вы нам поможете? — просто спросил он, еще не веря, — вы разрешите нам воспользоваться Информаторием, одолжите нам свои книги и, быть может, разрешите собираться у вас в доме?
— Это опасно?
— Опасно, — признался Метро.
— А как они организованы?
Метро с удивлением поглядел на него:
— Понятия не имею. Стараюсь знать как можно меньше. Я отдаю им свои… находки и больше ничем не занимаюсь.
— Сеть, — обронил старик.
Теперь он смотрел в пустоту. Метро показалось, что старик избегает его взгляда. Наконец Варин решился.
— Можете приходить столько, сколько хотите, — произнес он. — Можете переснимать любые издания. Я буду запрашивать их для вас. Я стану одним из вас.
Он повел подбородком в сторону Метро и вдруг стал подобием благородных старцев, что издревле вставали на защиту идеи.
— Свобода, — промолвил он.
Он смаковал это слово, как вишню в коньяке, и Метро показалось, что он даже выплюнет косточку.
— Свобода, — повторил старик. Его руки лепили в воздухе воображаемое чудо. — Свобода — вещь тяжкая. Каждая книга, каждая библиотека имеет свой собственный вес свободы. Каждый экран, каждая антенна, каждый провод, напротив, связывает вас и заковывает в цепи. Они, конечно, нужны. Но мы не должны от них зависеть.
Он почти рыдал.
— Знаете ли вы, господин Корнель, на что способны некоторые люди ради того, чтобы прочитать книгу? Терзал ли вас, господин Корнель, голод знания?
Плечи Метро ссутулились. Он проглотил слюну и глянул на часы.
— Мне пора, — смущенно сказал он.
Он помедлил, но встал.
— Благодарю вас. Я приду снова.
И бросил прощальный взгляд на книги.
— Вам лучше выйти через заднюю дверь, — предупредил старик.
Метро последовал за ним. Когда дверь распахнулась в ночь, он увидел, что ему надо пробежать двадцать шагов, чтобы укрыться в тени гигантских зданий. Каждое километр в длину, столько же в высоту, и столько же в ширину. Миллиард кубических метров. Миллион обитателей. Без единой книги, настоящей книги. Метро пожал протянутую руку и исчез в темноте.
Старик закрыл дверь и прислушался: шум шагов слабел и вскоре затих вовсе. Он запер дверь на двойной оборот ключа, потом вернулся в библиотеку. Он перестал волочить ноги. Но запястья его дрожали. Дрожь усилилась, охватила руки, затем тело, потом пошла на убыль. Но запястья продолжали дрожать, пока он набирал номер.
— Алло, — сказал он.
На экране возник человек в форме. Лицо его было не выразительнее дна фарфоровой чашки.
— Он только что вышел, — пробормотал старик. — Он ни о чем не догадывается. У него есть камера и магнитофон. Он записал «Рассуждение о методе…» Декарта. И наверняка передаст книгу сегодня же вечером. Лучше его арестовать сразу.
Варин остановился, перевел дух.
— Браво, профессор, — сказал человек в форме. — Нет, мы не станем арестовывать его сегодня вечером. Теперь мы знаем, что он связан с сетью. Мы проследим за ним. И надеемся захватить всю банду разом. Быть может, даже…
— Что?
— Быть может, мы разрешим ему вернуться к вам?.. Быть может, окажется полезным и вам проникнуть в эту сеть? Вы сможете войти к ним в доверие. Если мы арестуем его сейчас, мы не узнаем ничего. Почти ничего…
— Я не смогу, — испуганно пролепетал старик. — Нет, нет, вы же мне сказали, всего один раз…
— Вы — прекрасный актер, профессор. Вам это не составит труда. А они так глупы… Вам ли не знать их. Тесты, которые вы разработали…
— Двадцать лет назад, — сказал Варин. — Это было после Войны… Я больше не смогу.
— Сможете, профессор. Вы же хотите прочесть книги, которые заказали?
— Утопистов XIX века, — хрипло пробормотал профессор Варин. — Анархистов… коммунистов… Информаторий по-прежнему отказывает мне в них.
Полицейский усмехнулся.
— Они сейчас классифицируются. Вы их получите. Попозже.
— Вы обещали!
Лицо полицейского посуровело.
— Я же сказал, вы их получите. Почему вы так хотите прочесть их?
— Я стар. Я не могу долго ждать. Я хочу знать, что они думали о будущем.
— И сделаете все возможное, чтобы получить их?
— Не знаю, — прорыдал Варин.
— Мы дадим их вам, — успокаивающим тоном произнес полицейский. — Мы дадим их вам. Но книги следует заслужить.
На пол брызнули осколки стекла. Сквозь окно ввалился Метро. Лицо его было багровым, в руке он сжимал крохотное смертоносное оружие. Он не сказал ни слова. Профессор повернулся к нему, вскинув руки — его глаза широко открылись, когда игла вошла в его плоть и принялась терзать сердце. Полицейский на экране закричал, но далекий механический голос уже ничем не мог помочь умирающему профессору.
Метро спокойно подошел к полкам и опрокинул их. Книги водопадом посыпались на пол, раскрылись, заскользили по паркету, теряя закладки, обложки, засушенные цветы; буквы, казалось, заплясали на страницах, и книжная лавина почти дотянулась до профессора. Метро вскочил на холм и принялся яростно топтать книги. В ночи взревели сирены, экран эхом отражал их вой, но Метро было наплевать. Он вырывал пачки страниц, бросал их в воздух, и они опадали, как мертвые листья странного осеннего дерева. Затем Метро выхватил из кармана магнитофон и камеру и бросил их на пол.
— Самые уважаемые профессии земли, — крикнул он, давя их каблуком, — самые уважаемые профессии земли!..
Он не перестал вопить, даже когда полицейские схватили его.

Жерар Клейн. Планета Семи Масок (перевод Н. Хотинская) 

Спокойным шагом вошел он в белые, сияющие перламутром ворота, и день внезапно сменился ночью, расцвеченной бесчисленными праздничными огнями. Легкий, почти неуловимый аромат витал в воздухе. Сбегающие вниз улочки рассекали ряды причудливых зданий, похожих на нагромождения скал, эти улочки чужого города манили его, хотелось окунуться в оживленную, хотя и не шумную толпу, вслушаться в приглушенный гул незнакомых голосов. Но он чуть было не обернулся, превозмогая искушение еще раз увидеть за своей спиной пустыню, протянувшуюся до самого горизонта.
Оттуда он пришел; он преодолел этот океан песка, а раньше ему пришлось преодолеть другую, еще более безжизненную и равнодушную пустыню — космос. Ибо он был одним из тех странно устроенных существ, что не чувствуют себя дома нигде во Вселенной, а меньше всего там, где родились — он был человеком. И сейчас его матово-бледное лицо походило цветом на тучи белого песка, что окутывают порой странный город, окруженный стеной с семью воротами. Много лет назад впервые услышал он о планете Семи Масок и проделал почти бесконечный путь, чтобы увидеть этот, не похожий ни на какой другой чудесный мир, где, как ему говорили, царит вечный праздник. Свой одинокий корабль он оставил в пустыне, далеко от города, зная, что хрупкие строения рухнули бы, не выдержав потоков энергии, рвущихся из двигателей. И потом день за днем шел он через пространства белого песка, потеряв счет расстояниям, когда не было вокруг ничего, кроме пустыни и медленных песчаных рек, что стекают со склонов далеких белых гор, возвышающихся на севере, и вливаются далеко на западе в огромную впадину иссохшего века назад океана.
Нетерпение, давно ставшее привычным, все гнало и гнало его вперед, и усталость и жажда не имели для него значения. Он много раз слышал, что планета Семи Масок — удивительный и загадочный мир, где не знают ни вражды, ни войн, ни мук, ни страданий, и где цивилизация навсегда застыла, достигнув всего, к чему стремилась. Правда, слишком далек был этот мир от Земли, и те, кто знал о нем, считали, что он давно и неизбежно клонится к закату. Но тем сильней было любопытство Стелло, который всю жизнь искал совершенства и знал, что отыскать его можно лишь там, где люди не стремятся, как мотыльки, на призрачный огонь, безжалостно опаляющий крылья, и где холодный блеск триумфов меркнет, уступая место спокойному и ясному сиянию праздничных огней в ночи; да и может ли закат быть столь долгим, спрашивал себя Стелло, может ли конец цивилизации тянуться до бесконечности — ведь невообразимо древние хроники говорили, что планета Семи Масок уже была такой задолго до того, как на Земле появились первые люди…
И вот, когда он шагнул в одну из семи арок, свод которой сверкал и переливался под солнечными лучами, словно драгоценная раковина из глубины океана — а прежде чем войти, медленно обошел город вокруг и любовался его удивительной стеной, мерцающей, подобно чешуе из блесток, и, зная ответ, все равно сосчитал ворота, но не смог понять начертанные на них загадочные знаки, — тогда что-то давно забытое за годы странствий по чужим и холодным мирам, что-то, о чем он и не думал больше, привыкнув созерцать лишь безучастные огоньки пульта управления и бесконечно сменяющие друг друга цифры на экране бортового компьютера, — что-то вдруг снова шевельнулось в нем.
Как будто подошвы его тяжелых башмаков, впервые коснулись булыжной мостовой древнего земного города, родного и незнакомого одновременно, как будто он впервые переступил порог чужого дома, хотя ему смутно помнилось, что именно в этом доме, в этом городе прошло его детство… И тогда он шагнул под арку со смешанным чувством любопытства, удивления, узнавания и тревоги.
В этой части города было безлюдно, лишь поблескивающие стены домов чуть трепетали, словно пламя на ветру, хотя не было вокруг ветра. Ему вспомнились другие дома, виденные им на других планетах — все они были основательные, прочные, надежные, эти же — сама хрупкость и эфемерность, словно стен этих и не было вовсе, а существовало лишь их отражение в его глазах.
И снова возник перед ним вопрос, неотступно преследовавший его все долгие дни в пустыне под пылающим, но холодным светилом. Кто живет на планете Семи Масок? Люди? В библиотеках Земли он прочитал всю литературу, что смог найти. Но ни одна из этих толстых книг не смогла удовлетворить Стелло. Есть ведь и было всегда нечто такое, чего не описать словами и не передать самыми точными цифрами; а внешность — что ж? — всего лишь оболочка, маска, скрывающая истину…
Да, загадочное и древнее предание говорило, что обитатели этой планеты, над которой светят семь лун, всегда прячут лица под масками; а странный мир их, утверждали легенды, — вечный праздник, карнавал туманных символов или какой-то нескончаемый ритуал; но может статься, это и была сама их жизнь, и жить иначе они просто не могут, не перестав быть собой? Что если этим существам необходима преграда между их внутренним миром и всем тем, что за его пределами? Или же маски таят под собой угрозу, как порой под улыбкой скрывается жестокий оскал, или наоборот, их вечная безмятежность пугает, как все слишком неизменное и потому непостижимое?..
Семь масок, семь городских ворот, семь лун на небосклоне — и семь гласных в Древнем Языке, семь чистых поющих звуков, гулким эхом разносящихся по запутанному лабиринту таинственных слов, изначальных, как сам этот невообразимо старый мир… Семь масок, передающих семь чувств, семь состояний души — и незачем приходить в движение застывшим чертам лица, да и кто здесь помнит, что под масками остались когда-то лица? Городские ворота — для каждой из семи масок, и для каждых ворот — по луне. И, наверное, для каждой луны — по поющему звуку. На этом языке шептал ему холодный свет звезд в черноте и на нем же говорили стены сияющего города, неведомо когда возникшего посреди безжизненной пустыни, и маски его обитателей. Но как постичь истину, ускользающую из туманных образов этого древнейшего языка Вселенной?
От треугольного проема в мерцающей стене отделилась какая-то тень и скользнула к нему. Очертания фигуры скрывал наброшенный на плечи плащ, переливающийся всеми цветами радуги. Это мог быть и человек. Его маска выделялась багряным пятном на черном фоне высокого треугольного воротника. Незнакомец заговорил тихим низким голосом; Стелло услышал и понял слова Древнего Языка, — никто не знал, откуда он произошел, так глубоко уходили его корни, но на нем говорили в этой галактике все разумные существа, даже те, что не имели губ.
— Откуда вы? — спокойно, без любопытства, без раздражения спросила тень.
— С Земли, — ответил Стелло.
— И вы вошли в перламутровые ворота?..
Полы радужного плаща затрепетали — словно легкий вихрь взметнул их изнутри. Стелло сделал еще шаг; теперь он отчетливее видел пурпурную маску. Овал из гладкого блестящего металла и в центре, словно единственный глаз, сверкал голубой камень. Под ним прорезь, окруженная чеканным рисунком. Губы? Но таких не могло быть у человека: огромные, в пол-лица губы, чуть насмешливые, но насмешливые беззлобно, сжатые, но без суровости, словно хранят они последнее, окончательное Слово Истины — и никогда не откроют его, ибо оно непроизносимо.
— Вы вошли в перламутровые ворота, — повторил голос. — И на вас была белая маска. С Земли, говорите вы?
Стелло пожал плечами. Непонятный разговор начал его раздражать. Он вошел в перламутровые ворота просто потому, что возле них никого не было. Ему не хотелось пробираться сквозь перешептывающиеся группки, которые толпились вокруг остальных шести ворот. Лишь перламутровые были пусты.
— На мне нет никакой маски, — медленно выговаривая слова произнес Стелло.
Из неподвижных пурпурных губ вырвался едва различимый смешок.
— Что ж, пусть так, — ответил голос почти ласково. Его звуки почему-то напомнили Стелло о блестящих камешках, отшлифованных за сотни лет песками и ветром, таких прохладных и гладких на ощупь, и о чистых холодных кристаллах, что вечно скользят по дну высохшего океана. Да и сами слова Древнего Языка напоминали камешки, обкатанные за безвременье множеством голосов; они годились для выражения самых разных чувств — ярости и гордыни, нежности и ревности, но могли передать и вот это неизменное спокойствие древнего народа.
Незнакомец умолк, полы его плаща по-прежнему трепетали. «Чего он хочет от меня? — подумал Стелло. — Или я случайно нарушил какой-то закон этой планеты, неизвестный на Земле? И меня уже считают здесь преступником? Может быть, перламутровые ворота у них под запретом?»
— Вам, наверное, есть куда пойти, чужестранец? — снова заговорил его собеседник, повернувшись к улочке, убегающей вглубь города. — И, должно быть, хоть один друг найдется здесь у вас?
— Я слишком издалека, — уклончиво ответил Стелло. В нем уже закипал гнев. — Я проголодался, хочу пить и очень устал. У меня с собой кое-какие вещи, которые очень ценятся на моей планете. Я смогу здесь получить за них деньги?
Луч света скользнул по пурпурной маске, и голубой камень сверкнул ослепительным пламенем. На мгновение Стелло показалось, что неподвижные губы чуть улыбаются.
— Мне известны ваши обычаи, чужестранец, — последовал ответ. — Но здесь они не в ходу. Деньги вам не понадобятся. Вы вошли в город Семи Ворот, так неужели вы вообще ничего не знаете? Для каждой луны — свои ворота, для каждых ворот — своя маска, а каждая маска о чем-то просит свою луну. Вы обретете здесь то, к чему стремитесь.
— Вы не могли бы проводить меня в город? — вздохнул Стелло. — Мне нужно где-нибудь остановиться… — Он говорил глухо, с трудом перекатывая языком истертые слова Древнего Языка.
Радужные краски плаща почему-то вдруг поблекли, потускнел и сиявший в центре маски голубой камень.
— Разве вы не видите, какого цвета на мне маска? — спросил незнакомец мягко и, как показалось Стелло, с легкой грустью в голосе.
— Простите… — пробормотал Стелло.
— Ничего, — спокойно сказал незнакомец. — Обратитесь к первому же встречному. Вам обязательно помогут и проводят, куда вы захотите. Мне очень жаль, что сам я не могу этого сделать. Но я ношу пурпурную маску.
— Прощайте, — ответил Стелло и направился к центру города.
— Постойте, — окликнула его тень. — С какой планеты, говорите, вы?..
— С Земли.
— С Земли… Что ж. Быть может, вы выбрали себе маску, не подумав. У вас есть еще время. Прощайте.
Стелло снова остался один. Он брел вперед, терзаемый сомнениями. Что имел в виду незнакомец, говоря о маске? Кажется, он благополучно миновал все острые углы… Но не забывай, говорил он себе, ты в чужом городе, в чужом мире, обитатели которого могут вкладывать в слова Древнего Языка совсем иной смысл, нежели ты, землянин, у них другой строй мыслей, другие обычаи, своя, неведомая тебе история, и ты ничего еще не знаешь о них, а они — о тебе. Не забывай, усмехнулся он, что имя твоей планеты — Земля — для них пустой звук, что их мир для тебя пока всего лишь красочное зрелище, а сами они видятся тебе пестрыми мотыльками, танцующими в лучах своих разноцветных лун, тогда как ты им представляешься варваром, дикарем, явившимся из своих джунглей на их покрытую песками планету… Да, может статься, у него нет совсем ничего общего с теми, кто живет в городе Семи Ворот. Он не был рожден подобно им за мерцающей стеной с семью разноцветными воротами, открывающимися прямо в бесконечную пустыню, где струятся реки песка, а далеко на западе едва виднеется в мареве горячего тумана высохшее море, — огромная впадина, полная тончайшей пыли, по которой вечно скользят, гонимые ветром, сверкающие на солнце кристаллы.
Что ж, он родился и вырос в другом мире — не столь совершенном и более суровом. Он сознавал, что мощь его корабля, его оружие и даже сила его кулаков неуместны здесь, что он — дикарь, варвар — чужд этому городу, словно угловатая каменная глыба, не знающая изящества мраморной статуэтки, стремительный горный поток, не ведающий, как прозрачны воды тихого озера. Да и кто он, собственно говоря, такой? Ничтожная песчинка, влекомая ветром, бродяга с Земли, нигде не находящий себе пристанища, вечный перекати-поле…
Но все эти годы такая жизнь нравилась ему. Хорошо было странствовать в сверкающей скорлупке с планеты на планету, бродить по незнакомым мирам, окруженным туманным ореолом будоражащих воображение легенд, легким взмахом руки приветствовать чужие города, безразлично-красивые или уродливые, нигде не задерживаясь надолго; хорошо было даже тогда, когда он застрял на Тарре, когда провел в тоскливом одиночестве под нависшим серым небом много дней, созерцая огромное болото, в которое превратился космопорт — да, даже тогда было здорово! А здесь — нет.
Здесь что-то стояло между ним и этим миром с его безмятежным спокойствием, что-то неуловимое, чему он не мог подобрать названия, мешало ему, тончайшей пеленой заволакивая глаза.
Он поднял голову и увидел в небе все семь лун — сияющую диадему из драгоценных камней, повисшую над планетой. Семь цветов — как семь чистейших нот, у каждой луны — своя, и каждая лила ясный, холодный свет на свои ворота: вот рубиновая луна, вот серебряная, золотая, изумрудная, перламутровая…
Перламутровая… Молочно-белый диск с радужным отливом, белое пятно в ночи, зловещее око, прикрытое до времени матовым веком.
Стелло опустил глаза и принялся разглядывать причудливые здания вокруг. Потом неуверенно двинулся вперед, и вдруг стены окружили его со всех сторон, нависли над ним, словно скалы, смыкаясь сводами над головой, стены ожили, трепетали, волнами набегали друг на друга, тянулись к нему, с хлюпаньем разлетались пенными брызгами — что же это за стены, — непрочные, как оболочка мыльного пузыря, что лопается от легчайшего дуновения?
Он бродил по аллеям, уже не понимая, окружают его деревья или башенки сказочных крепостей, но стоило поднять голову — и снова он видел сквозь призрачные своды семь неподвижных лун на темных небесах. В окнах мелькали поблескивающие маски, трепетали, словно листья на ветру, радужные плащи кружили невесомым хороводом, взбираясь по винтовым лесенкам, собираясь в стайки и вновь разлетаясь, заполняя стеклянный лабиринт города — мотыльки-однодневки, эфемерные, бескровные существа…
Бескровные! Вот оно, верное слово. Бескровна эта ночь. Бескровна планета, и небо, и семь лун на нем, и семь ворот в мерцающей стене, и семь хрустальных звонов гласных Древнего Языка, бескровен перламутр, словно застывшая окаменелая плоть, не подверженная тлену… Но ведь он, человек, безнадежно затерявшийся в этом мире — живой! В его висках бьется кровь, а мышцы послушно играют под теплой кожей! Он поднял руки и дотронулся до своего лица, когда-то обветренного и опаленного солнцами многих миров, но побледневшего за долгие месяцы у пультов и экранов корабля, провел ладонями по щекам, по подбородку, ощутил покалывание отросшей щетины, и, казалось, даже почувствовал, как эти короткие, почти незаметные волоски продолжают расти под его пальцами — значит, жизнь не замерла в нем!
А что прячут эти создания под масками и плащами? Нечто совершенное и потому холодное и отстраненное? Кто они? Фигурки, слепленные из песка и пыли, фигурки, в которые когда-то по ошибке вдохнули подобие жизни, — и готовые рассыпаться от случайного взгляда? Или вместо плоти у них поблескивающий металл и бесчисленное множество зубчатых колесиков и винтиков, заученно цепляющихся друг за друга?
А может, под маской скрывается лишь другая маска, а под ней — еще одна, и еще, и еще, до бесконечности, и никогда не добраться за ними до истинного лица? Кого они обманывают? Друг друга? Себя? Плутают в безвыходном лабиринте собственных душ? Возможно, маска здесь была когда-то просто украшением, но странным образом за века и тысячелетия стала частью их существа?
«Но ведь лицо может быть и безобразным, — подумал он. — И непроницаемым. А то, что кажется непонятным здесь, станет очевидным на далекой Земле… Лицо должно отражать чувства. Так может, и у масок свой язык?»
Чем дальше он углублялся в лабиринты улочек, приближаясь к центру города, но еще не зная, что ожидает его впереди, тем чаще ему встречались фигуры в переливающихся плащах и неизменных масках. Маски из золота и из серебра, опаловые и черные, как смоль. Попадались и пурпурные маски — всегда в одиночестве. Да, маски должны что-то означать — и, возможно, это всего лишь знаки, символы, соответствующие определенному социальному положению или касте. Может быть, те, что носят пурпур — неприкасаемые? Нет, не похоже, подумал Стелло, вздрогнув от свежего ветерка.
Вдруг перед ним раскинулась площадь — а он даже не заметил, когда успел выйти из очередной узкой улочки. Повсюду танцевали разноцветные огоньки. Но тут же ему стало ясно, что это огромная толпа — яркие отблески масок и радужные переливы плащей показались ему сначала праздничной иллюминацией. Площадь не была вымощена, просто покрыта песком, но Стелло никогда не видел такого песка — мельчайшие, почти неразличимые для глаза песчинки, хотя и не пыль. Казалось, чистая, мягкая скатерть покрывает площадь. Нет, скорее это было похоже на морское дно, если смотреть на него сквозь толщу воды — неподвижное, раскинувшееся на огромном пространстве и в то же время сжатое в эту странную площадь. Почему-то он чувствовал, что никому из живых не дано пересечь ее.
Он не стал и пытаться. Толпа вокруг казалась притихшей, словно задумавшейся о чем-то, но молчание не угнетало, — то была умиротворенная, спокойная тишина, нарушаемая лишь шелестом плащей, словно легкие волны с тихим плеском касались песчаного берега.
Вдруг одна из фигур отделилась от остальных. Вздулась парусом алая накидка, прыжок — и будто огненно-красный цветок распустился на самой середине песчаной площади. Стелло услышал рядом одобрительный шепоток — по крайней мере, так ему показалось — всего несколько коротких, едва различимых слов на Древнем Языке. И в тот же миг что-то полыхнуло перед его глазами. Взметнулся огненный вихрь — и зазвучала незнакомая музыка, заплясали разноцветные огни. Ему пришло в голову, что песок отражает свет — иначе откуда бы им взяться? Но вскоре до него дошло, что огни эти рождались и жили сами по себе, как и звуки, казалось, возникавшие в воздухе над площадью, хотя там не было ничего, похожего на музыкальный инструмент.
Существо в алой накидке, несомненно, было из этого города — Стелло ясно видел маску из серебра, узкую, блестящую, совершенно гладкую, и все же говорившую о чем-то, потому что, даже не понимая немого языка масок, он ощутил незнакомое волнение, какого не вызывало в нем раньше ни одно великое творение искусства на Земле, да и на всех других планетах, ни одно живое существо, не вызывало ничто и никогда. По телу его пробежала дрожь — но не от страха и не от холода, хотя ветер, бьющий в толпу, становился все сильнее, а от ощущения полного одиночества, затерянности, чуждости этому миру, и он снова подумал: «Я ведь дикарь, варвар, каким звездным ветром и зачем занесло меня в этот совершенный мир?..»
Кто-то коснулся его руки, но он не смог обернуться.
Песок казался исключительно плотным: ни малейшего облачка пыли не клубилось у ног танцующего. Да, подумал Стелло, наверное он танцует, но какое же это бледное, невыразительное слово! Ведь танец никогда не был любимым искусством землян… Он скорее назвал бы это зрелище «звездной игрой», хотя и такое сочетание ему самому показалось неподходящим даже в коротких, выразительных словах Древнего Языка. Это было что-то, чего не опишешь никакими словами, не нарисуешь кистью, не вылепишь из самой податливой глины, это была непостижимая тайна, на краткий миг приоткрыла она свой покров, отдавшись звездной игре, и через такое же мгновение снова исчезнет в песках…
Стелло подался вперед, силуэты в плащах расступились, пропуская его, и он шагнул на площадь, оставляя в песке четкие, глубокие следы и не замечая этого: взгляд его был прикован к туманному, непрестанно менявшему очертания алому пятну. Под развевающейся накидкой Стелло надеялся все же разглядеть силуэт — человеческий или иной. Он смотрел и смотрел, но все было тщетно. Ему виделся лишь язык пламени, легкая кисть, танцующая на полотне древних песков, нанося на него тончайшие мазки.
Мазки складывались в картину. Движения превращались в слова. Стелло понял это, подняв глаза и вновь увидев семь лун в туманном небе, по которому проносились отблески мерцающих на песке огней. Это был язык движений, жестов, движения сливались в песню, в поэму, — в заклинание, быть может. И все вокруг замерли в ожидании. Чего они ждали? Что подмигнет одна из их лун, или захлопнутся ворота, или упадет маска, или прямо из песка выбросит темные ветви чудовищное дерево, какое только и может вырасти в этом бескровном, безжизненном, кристаллическом мире, на планете песков и разноцветных негреющих огней?
И вдруг он увидел и понял, что говорит ему танец, увидел струение прозрачной воды, ручеек, водопад, широкую полноводную реку и наконец — океан. Потом он ощутил холод, океан затянуло ледяной коркой, вода застыла в оцепенении, похожем на смерть — никогда уже не пробежит волна по ее безжизненной зеркально-гладкой поверхности…
Ибо движения танца замирали, погружаясь в неподвижность. «Неподвижность — это и есть смерть», — подумал Стелло. И тут он снова увидел серебряную маску — в тот миг, когда ему показалось, что серебристая оболочка отделилась от лица, словно шелуха, и упала с легким шорохом — так на Земле облетают с деревьев осенние листья. Но серебристый лист, не долетев до песка, словно растаял в воздухе, оставив лишь мерцающие блики, которые тоже погасли, не успев опуститься, и вдруг по песку разлился бледный молочно-белый свет. На танцующем была перламутровая маска.
Стелло вздрогнул. Так значит у них и вправду множество масок, одна под другой? Нет лица, одни только личины? И их сбрасывают, как листья, а под ними вырастают новые?
И снова кто-то коснулся его руки.
— Вы тоже будете танцевать, чужестранец? — услышал он тихий и удивительно нежный голос.
— Нет, — ответил Стелло, и его собственный голос прозвучал хрипло и тускло. Он резко обернулся.
На него смотрела маска из золота, ничем не украшенная, гладкая и блестящая, подобная какому-то сказочному камню, познавшему долгие ласки воды и ветра.
Плащ затрепетал, казалось, он сейчас взлетит. До Стелло донесся странный звук — словно маска подавила рыдание.
— О, не танцуйте, чужестранец, не надо. Не теперь. Еще не время. Одумайтесь. Ваша маска…
— Нет у меня никакой маски! — вырвалось у Стелло, но он вовремя прикусил губу, чтобы не выдать голосом поднимавшийся в нем гнев.
«Они что, сговорились тут все? — мелькнуло у него. — Насмехаясь, сбивают меня с толку? И почему, в конце концов, тот, что танцевал, не встает? Почему лежит так неподвижно? И отчего это вдруг стало так тихо?» Он не решался взглянуть вниз, на свою руку, по-прежнему ощущая легкое прикосновение: пола плаща легла на его запястье.
Стелло отвел наконец глаза от золотой маски и увидел, как брызнул луч из луны, бледный луч из матово-белой перламутровой луны — или это ему только почудилось? — но нет, луч пошарил по песку, тишина и неподвижность стали уже невыносимыми, словно в немыслимой глубины морской бездне, и… что это?.. не может быть! — алая накидка и белая маска высыхали, съеживались, уходили в песок, как вода… Стелло на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, увидел лишь голую песчаную площадку.
Ему стало страшно. Правая рука привычным жестом скользнула к бедру — он забыл, что пришел в город без оружия. Да и будь у него пистолет — что бы это изменило? Он пытался постичь смысл увиденного. Был ли это какой-то обряд? Жертвоприношение? Неужели существо в алой накидке погибло у него на глазах?..

— Вы не могли бы проводить меня? — обернулся он к золотой маске. Голос снова стал глухим, пересохшие губы плохо повиновались ему. — Я нездешний, не знаю ваших обычаев. Я прибыл издалека. Мне хочется есть и пить. Я здесь один. Но народ мой силен, и повсюду, куда ни направите взгляд, во всех мирах с радостью принимают землян. Моя планета молода, но могущественна, и мы умеем помнить добро!..
…Истертые, как разменные монеты, слова Древнего Языка, принятые в подобных случаях, вдруг наполнились для него новым смыслом. Он повторял их сотни раз, в других обстоятельствах, на других планетах, но сейчас они показались ему незнакомыми, будто впервые слетели с его губ и никто никогда не произносил их до него.
Он ожидал любого ответа, но не того, что услышал. Золотая маска склонилась к нему, и словно легкий ветерок донес до него слова:
— Разве вы не видите, какого цвета на мне маска?
Стелло вздрогнул. Голос был такой нежный и так походил на голос женщины…
— Зачем вам куда-то идти, чужестранец? Наши луны здесь, и маски тоже. Сбросьте же вашу маску, пока не поздно!
Стелло вдруг нестерпимо захотелось расхохотаться.
— Не знаю, что значат для вас ваши маски, — сказал он, — но это — мое лицо. В этой маске я родился, в ней и умру. И весь мой народ…
— Вы не шутите, чужестранец? — в голосе зазвучало недоверие и почти неуловимая нотка грусти — или ему показалось?
— Уйдем отсюда, — попросил Стелло. — Пожалуйста. Не знаю почему, но это место мне неприятно.
— Что ж, идемте.
Они пошли вдвоем по тихим пустынным улочкам, и свет становился то золотистым, то молочно-белым — словно две луны спорили за право светить им.
— Простите меня, если я вас чем-то обидел, — неуверенно начал Стелло, — но я действительно ничего не знаю о вашей планете. Не умею читать по маскам. Я даже не знаю, что это — признак касты, просто маскарадный костюм, или ваши настоящие лица?
— Вы не шутите, чужестранец? — повторил голос. — Вы, должно быть, и вправду издалека. Ваш народ еще очень молод, ведь правда? Насколько я знаю, эти маски старше нас самих, даже старше Древнего Языка, на котором вы так забавно говорите.
— Я учился ему на Земле, — сказал Стелло. — Мне пришлось говорить на нем повсюду — от Альтаира до Веги, я объяснялся на нем с приятелями-пилотами, ругался во всех космопортах галактики, употреблял эти слова в давно забытых значениях, я мешал их как хотел с сотней других языков. Быть может, вас это удивляет, но мой народ вообще тяготеет к разнообразию, и мы, рожденные на Земле, хоть и молоды, но уже давно странствуем по дорогам космоса, нас заносит в такие дали, куда рискнет отправиться не всякий, — и везде мы хотим быть не рабами, но повелителями, и повсюду стремимся к могуществу и власти… Но хватит, не стоит об этом, что для вас слава какого-то далекого мира?
Плащ снова затрепетал.
— Я не понимаю вас, чужестранец. В ваших речах столько горечи. Забудьте все… Вы на планете Семи Лун, в городе Семи Ворот, здесь живет народ Семи Масок. Но возможно ли, что все ваши собратья с самого рождения носят белые маски?
— Поверьте, так оно и есть, — кивнул Стелло. — Вам это не нравится? Или белый цвет означает для вас что-то недоброе?
Ему вдруг пришло в голову, что и на Земле существуют разные расы, есть люди с золотисто-желтой кожей, с кожей, черной как смоль; давным-давно на Земле Стелло заметил, что они все чем-то неуловимо отличаются от него, что в них чуть больше веселья, или, скорее, меньше грусти. Но к старости, вспомнил он, их кожа постепенно светлеет, становится сероватой или матово-бледной, и какой бы ярко-желтой, какой бы угольно-черной она ни была в юности — к старости они становятся похожи на белых.
Но об этом он предпочел промолчать.
— Нет, нет, — поспешно произнес голос, отвечая на его вопрос. — Не думайте так. Я вижу, вы совсем ничего не знаете. Но почему, почему тогда вы выбрали перламутровую маску?
У Стелло вновь вырвался смешок.
— Ее выбрали за меня до моего рождения.
— Разве так бывает? — голос стал задумчивым. — Возможно ли, чтобы целый народ предпочел смерть? Не потому ли все вы так неистовы в сражениях, не потому ли очертя голову бросаетесь из одной бездны в другую?
— Я вас не понимаю.
— Что же тут непонятного? Неужели до вас еще не дошло? Или это танец так поразил вас, что вы потеряли рассудок? Разве вы не слышите, что шепчет вам ветер? «Сбрось свое лицо… Сбрось свое лицо…»
Стелло содрогнулся. Что такое говорит ему маска? Его лицо! Как оно, оказывается, много для него значит. Как удобно спрятаться за этим живым покровом. На нем мог быть написан страх или радость, боль или восторг, но никогда, даже в кошмарном сне, не пришла бы ему мысль лишиться лица. А что же это за существа без лиц, целый народ, добровольно сбросивший маски из плоти и прячущий пустоту за этими — бескровными — масками, что за загадочные создания, которых больше ничто, даже собственная кожа, не отделяет друг от друга?
Теперь он ощутил настоящий ужас. Поднес руки к лицу и коснулся живого, теплого лба, щек, упруго прогнувшихся под его пальцами. Ладони скользнули вдоль носа вниз, к губам, к подбородку.
«Лицо… — подумал он. — Мое лицо. Маска… Нет!»
— Не знаю, — произнес он наконец. — Наверное, есть какая-то великая тайна, — может быть, для того, чтобы разгадать ее, я и явился сюда. Но я совсем запутался. Я чувствую, что должна быть какая-то связь между лунами, воротами и масками, но нить эта слишком тонка, и я не могу ее найти.
Маска негромко рассмеялась. Мелодичный смех походил на звук флейты.
— Хочется вам верить, но не знаю, что и думать. Мой путь лежал через золотые ворота, я ношу золотую маску, танец мой был обращен к золотой луне, и вот она послала мне странного спутника…
— Простите меня, — пробормотал Стелло.
— Вам не за что просить прощения. Но скажите, неужели эта маска вам так дорога?
Стелло помедлил с ответом.
— Не знаю. Я не понимаю вас, — выдавил он наконец.
— Вы не знаете, почему носите ее? Не задумывались об этом?
В голосе было искреннее удивление. И грусть.
«Это женщина!», — вдруг решил Стелло. Прежде им двигало только любопытство, но теперь пришло что-то другое. Он побывал на множестве планет, общался с самыми удивительными существами и нигде не отказывал себе в удовольствиях, задерживался на десятках миров, чтобы познать женщин каждого из них, если только близость с земным человеком ничем не грозила им — встречались ведь и такие бесплотные создания из дальних уголков Вселенной, для которых подобное приключение могло оказаться гибельным. Женщины с планет Альтаира были красивы, несмотря на непривычный холод, исходивший от их влажной, полупрозрачной кожи. Тех, что обитали на планетах Алголя, едва ли вообще можно было назвать женщинами, однако Стелло не пренебрег и ими, — и каждый раз, держа очередную из них в объятиях, он спрашивал себя: а есть ли абсолютная, высшая красота, красота для всех миров и на все времена, способная вызвать благоговейный трепет у любого разумного существа, или же красота — это лишь изменчивые образы, запечатленные в наших глазах, в нашем мозгу? И не находил ответа, несмотря на рассуждения философов и выкладки психологов, ибо красота, думал он, — это всегда случайность, она рождается случайно, и мы открываем ее волею случая, а случай не может быть абсолютным, абсолютно лишь его порождение, но как можно утверждать, будто что-то предрешено заранее, если не тебе дано писать Великую Книгу Судеб?
«Неужели это женщина?» — думал Стелло. Голос волновал его, а плащ и маска все сильнее влекли к себе. Есть ли там, под складками плаща, плечи, которые он мог бы обнять, есть ли под маской губы, которые он бы поцеловал, раздвигая их своим языком? Впрочем, что значат для него губы, плечи, тело? Зачем срывать покровы, если сама тайна волнует его куда сильней, чем ее разгадка?
— Семь лун глядят на нас, — продолжал голос, — семь лун дают нам все, о чем мы просим их, по древнему закону, начертанному на воротах города и запечатленному в звуках Древнего Языка. Нужно только носить маску и танцевать танец для своей луны.
— Понимаю, — задумчиво произнес Стелло, чувствуя, как тяжелеет пола плаща на его руке.
…Женщина? Или, по крайней мере, существо женского пола? Как определить это, какими словами выразить, в чем она — женственность? Всегда, на всех планетах он сталкивался с этой загадкой, и каждый раз приходилось разгадывать ее по-новому. Но здесь была не только загадка. Тупик. Вопрос без ответа.
— Каждая маска — это просьба, — услышал он. — Пурпурная маска просит одиночества и покоя. Изумрудная — знания. Золотая — любви. А перламутровая…
Голос произносил слова медленно, раздельно, словно учитель давал маленькому ребенку первый в его жизни урок. Да так оно на самом деле и было.
— Замолчи! — испуганно крикнул Стелло. Он начинал постигать. Но может ли он освободиться от своей маски, стать таким, как они, может ли оказаться по ту сторону, приблизиться, наконец, к этой тени, приподнять непроницаемую маску и прочесть недосказанные слова на незнакомом лице?
— Сбрось ее!.. — шептал ему голос. — Сбрось, пока еще есть время!
«Как объяснить ей?» — думал Стелло, слыша в голосе щемящую боль и неподдельное страдание.
Семь лун по-прежнему светили в темном небе, легкие башенки сказочных дворцов подрагивали в мерцании огней. Они пошли дальше. Впереди была крохотная площадь, в центре которой шелестел фонтан, словно цветок из колышущихся водяных струй, пульсирующий, трепещущий, как свет уже погасшей звезды.
— Какое странное древнее проклятье тяготеет над тобой? — спрашивал голос. — Сбрось маску. Сбрось ее.
Стелло покачал головой. Ему вдруг показалось, что бледная перламутровая луна растет, приближается, заслоняет собой все небо. Она склонилась над ним, и он разглядел на бледном лике тонкие, хищные губы, готовые схватить и пожрать его; он кинулся бежать по пустынным улицам, но ноги не слушались, и бледный перламутровый свет затопил все, не давая вздохнуть, — но подняв глаза к небу, он вновь увидел там неподвижную луну.
Странное спокойствие разлилось в нем, но плащ вдруг тревожно заколыхался.
— Нет, — выдохнул голос. — Нет! — и сейчас прозвучало в нем такое отчаянье, что Стелло понял, почему этот голос с самого начала показался ему женским.
Он закрыл глаза. Под сомкнутыми веками все еще плясали в темноте капли воды, окрашенные цветами семи лун. Он услышал тихое шуршание шелка и ощутил прикосновение плаща. И чего-то еще.
Быть может, рук.
Они легли на его лицо.
— Так надо, — тихо и ласково произнес голос и повторил: — Так надо.
Руки легко касались его, словно что-то искали, и вдруг он вскрикнул, а это что-то отделилось от его лица, скользнуло по щекам, по носу, по лбу и глазам и упало с легким шорохом и хрустнуло, словно наступили ногой на сухой лист; и тогда он вновь ощутил ночную прохладу.
Он знал, что фонтан окружен небольшим бассейном и что в тихую веду у его края можно посмотреться, как в зеркало.
Но еще не решался открыть глаза.